Жанр: Психология
Полночные размышления семейного терапевта
...или
напав на него с антимифом (например: "Как замечательно, что Фрейд мочил
штанишки!"). Развивать чувство абсурда,
способность хохотать над мифом, наслаждаться им как забавой, не становясь при
этом его рабом и не принимая всерьез.
Может быть, самый надежный способ подорвать миф - ввести антимиф; а может быть,
сделать оба мифа
саморазрушающимися; или разрушить интенсивным подкреплением, раздувая миф, пока
тот не станет невыносимым!
Моя жена - мой ко-терапевт
Моя жена Мюриэл - я могу об этом сказать сегодня, прожив вместе пятьдесят
лет, - с самого начала путешествия в мир
психотерапии была моим тайным консультантом и супервизором. Она не получила
профессиональной подготовки, но
воспитала шестерых детей и, разумеется, поддерживала и ободряла меня в
непрерывных сражениях на профессиональном
поле. В этом смысле она всегда была ко-терапевтом, хотя я никогда не обсуждал с
ней подробностей работы. Моя
профессиональная паника к концу рабочего дня, разговоры о сложных пациентах
сделали ее системой поддержки. Что еще
важнее, для меня работа - это функция, роль, и мое участие в семейной терапии, в
подготовке стажеров, в обучении
студентов были не столь значимы, как ее забота и расспросы. Пока положение мужа
и жены продвигало нас все больше и
больше к равенству, тайные игры в жену-маму и мужа-ребенка давали Мюриэл
огромную власть. Кроме того, мы были
родителями, и бесконечные наши взаимодействия с одним, двумя, тремя, четырьмя,
пятью, шестью детьми настолько
поглощали нас, что профессиональная жизнь отходила на второй план.
Я за все эти годы совершенствовался в роли психотерапевта, которую сейчас
понимаю как роль приемного родителя. То,
что делала Мюриэл, было не столько ролью, сколько глубокой самоотдачей и
выражением личности. Поэтому занятия
Мюриэл для нее самой были гораздо значимей моей работы в офисе. Когда в 1955
году с отъездом первого ребенка в
колледж мы столкнулись с феноменом пустого гнезда, я пригласил Мюриэл побыть котерапевтом,
- моими пациентами были
психотерапевт со своей женой, пришедшие разрешить свои супружеские проблемы.
Казалось нечестным предложить им
просто профессиональную терапевтическую команду. Естественно, что открытость
Мюриэл, ее непосредственность и
отсутствие профессиональной холодности оказались очень ценными и, к моему
удивлению, она часто была адекватнее
ситуации, чем я сам. Ощущение связи между нами стало терапевтичным, терапевтом
было наше "Мы". Главное, что
пациенты видели настоящих приемных родителей, а не двоих профессионалов, которые
притворяются командой, и не
одиночку, который по очереди изображает то кормящего, то делового родителя, что
сделать нелегко, а то и совсем
невозможно.
За последние двадцать лет мы с Мюриэл все больше работали вместе. Наш брак
стал метафорой для их брака, а их союз и
супружеская война, разумеется, отражают события нашего брака.
Команда, состоящая из мужа и жены, своим единством четче определяет
административную сторону взаимоотношений.
Например, пациенту (семье) совершенно ясно, что разные организационные решения
(о звонках в кризисных ситуациях или
об изменениях назначен-ного времени) принимаются всегда с обоими ко-терапевтами.
Это не только усиливает команду, но и
предохраняет от типичного ожидания материнской любви от каждого терапевта. Кроме
того, команда супругов вносит новое
измерение честности - основанной не столько на объективности, сколько на
взаимной открытости такой терапевтической
пары друг для друга. Их теплота - будь то теплота любви и сотрудничества или жар
гнева и споров между ними - передается
семье. Иными словами, появляется атмосфера любви.
Команда мужа и жены символически оживляет детские переживания, воспоминания
о маме и папе. И, наконец, важно
понять, что такая команда предоставляет паре или семье возможность лучше
познакомиться с синдромом пустого гнезда и
помогает пережить вечно новый опыт расставания во всем богатстве его звучания -
с отголосками смерти, запустения,
окончания важного дела, бегства из дома.
Неведомое никому, кроме тела
В связи с недавней операцией на открытом сердце, я много думаю о вещах,
сокрытых от ума и ведомых одному только
телу. С этим связан мой давнишний интерес к сновидениям: откуда они берутся?
Зачем приходят? Тело знает весь процесс
целиком, и надо ясно понимать, что "тело" - не просто синоним
"бессознательного". Тело помнит травму рождения. Оно
записывает - в мышцах, в своем строении и в физиологии - то, что забыто, то, что
мы не узнаем никогда.
Тело помнит также психологическую смерть, происходящую под общим наркозом.
Наркоз есть род самоубийства или
убийства, когда только тело воспринимает операцию, и процесс жизни совершенно
необычен. Четырехчасовая операция на
моем сердце открыла мне по-новому смысл такого разрыва. Два часа мое сердце не
билось, а легкие сдулись, как пустые
мешки; но мой мозг ничего не помнит, мне это только могут рассказать. А мое тело
знает. Оно было там, оно в этом
участвовало.
Когда мой разум понемногу снова вернулся в тело, я стал все сильнее ощущать
панику, страх: как бы этот бульдозер не
проехался по мне опять. Я злился на неизбежное возвращение к своей экосистеме и
чувствовал отчужденность от жизни, с
которой связан моей культурой. Через семь дней после шестичасового
параноидального бреда я приехал домой, и наступили
три дня эйфории: во-первых, психологической эйфории повторного воплощения, вовторых,
физической, как будто тело
только сейчас обнаружило, что продолжает жить. За этим последовали сутки
творческого полета мыслей, похожего на
манию, экстаз жизни и новое понимание того, в какое рабство может превратиться
жизнь. Меня удивило, насколько я
переменился. Противоречия жизни перестали меня порабощать. Моя система ценностей
- та часть, которую я считал почти
неизменной, - может, оказывается, меняться, хотя я еще не знаю, какой она будет.
Я стал догадываться, откуда происходит
жизненная энергия, как действует стресс и как он растет и разрушает, и думал: "А
что еще?" Появилось иное чувство
времени, новое ощущение цельности моего "Я", какой-то намек на понимание моих
суицидальных импульсов - как если бы
четырехчасовая смерть ума позволила телу решать: жить или умереть.
Через несколько недель я почувствовал, как мои психика и тело снова
начинают работать в одной команде. Какое-то
время, казалось, мое тело настолько распоряжалось всем, что психика почти не
работала, как если бы оно мстило за этот
отрыв от психологического осознания и восприятия жизни. Позже тело начало
делиться понемногу своим знанием с
психологическим "Я". Порой я даже чувствовал что-то вроде ярости, накопившейся в
моем теле, какой-то отзвук желания
отомстить за причиненное ему насилие.
Старость - прекрасное время!
Кто-то сказал, что юность - такое прекрасное время жизни, что стыдно
тратить его в юности. Я бы добавил сюда мое
недавнее открытие, что старость - такое прекрасное время, что стыдно ждать его
так долго! Последние пять лет моей карьеры
преподавателя (она кончилась, когда мне исполнилось семьдесят лет, согласно
университетским правилам) и последующие
пять лет на пенсии оказались более живыми, более творческими и счастливыми, чем
предыдущие сорок!
Интересно подумать, отчего это. Одна причина тому - свобода от всевозможных
страхов: страха навредить пациентам,
страха общественного неодобрения, страха профессиональной неадекватности и
паники вообще. Чувство защищенности в
пожилом возрасте происходит оттого, что все - до лампочки. Другие люди имеют
право на убеждения, но их убеждения не
могут заставить меня чувствовать себя неловко или меняться. Мне нравится моя
жизнь, и я могу сидеть и наслаждаться ее
процессом.
И процесс последних десяти лет - пяти лет преподавания и пяти на пенсии -
неповторим. Это время новых открытий.
Такие открытия часто начинаются с одного слова, с которым я вдруг просыпаюсь
ночью, а потом проходят месяцы, пока не
появится первый набросок, и еще больше времени проходит, пока его черты не
становятся ясными, и тогда я вскакиваю с
постели в четыре утра и записываю. Переход от первого этапа к последнему очень
медленный, как будто способность
соединить все вместе в один яркий образ сидит где-то в одной из комнат моего
мозга, дожидаясь возможности выйти наружу.
Интересно, что когда такой концептуальный набросок нового понимания моих
действий в терапии и моего видения семьи
записан или продиктован (хотя бы в общих чертах), почти невозможно к нему ничего
добавить, как если бы он стал чем-то
священным. Это мешает мне редактировать его, дополнять или изменять.
Уход на пенсию пробуждал страх: я никому не буду нужен, останется только
сидеть в кресле и поджидать, когда смерть
подойдет ко мне сзади и захлопает в ладоши, и я услышу этот звук. К моему
удивлению, меня стали чаще приглашать вести
семинары, что раньше было побочным занятием и второстепенным способом
зарабатывать деньги. Я задумался над двумя
секретами. Почему те же люди меня зовут снова - ведь я говорю то же самое? И
почему повторение одного и того же
продолжает волновать меня - когда я общаюсь с живой семьей, создаю псевдосемью
из аудитории, говорю о процессе
психотерапии, о том, как терапевт зреет, вместо того, чтобы увядать, и тому
подобное?
Опять в четыре утра - согласно моей своеобразной эпистемоло-гии - меня
осенило, что люди зовут меня для того, чтобы
посмотреть на мое безумие, ибо это дает им свободу быть более непосредственными,
более интуитивными, быть
сумасшедшими по-своему.
Ответ на вопрос, почему это продолжает меня волновать, пришел не так
быстро, но был очень четким: я сам стал
пациентом для аудитории. Мое доверие к людям настолько выросло, что группе,
которая заплатила деньги за то, чтобы я
поделился своими мыслями о семейной терапии, я способен показать не только свое
профессиональное понимание, но и мое
"Я", мое творчество, мои свободные ассоциации, кусочки историй из жизни и
внутренние частички собственной личности.
Это помогает участникам таких групп критически взглянуть на свои культурные
предрассудки, скрытые от сознания или
забытые и лишь смутно ощущаемые.
Наконец, все яснее для меня становился факт, что волнение перед
представлением на семинаре все еще очень живо во мне
и рождает творческие порывы к новому способу мыслить, говорить по-другому на
избитые темы и даже по-иному
воспринимать ключевые понятия.
Юность - это кошмар сомнений; средний возраст - утомительный, тяжелый
марафон; пожилой возраст - наслаждение
хорошим танцем (быть может, коленки хуже сгибаются, но темп и красота становятся
естественными, невымученными).
Старость - это радость. Этот возраст знает больше, чем говорит. Он не так уж и
жаждет говорить. Жизнь просто для того,
чтобы жить. Мы с женой вполне знаем друг друга. Жизнь с ней похожа на
удовольствие ходить по своему дому при
погашенном свете: с каждым шагом ощущаешь безопасность родного. Шестеро наших
детей - наши закадычные друзья,
одиннадцать внуков, сад, где можно бродить и нюхать ромашки.
Когда я вижу одаренных и целеустремленных молодых терапевтов, пытающихся
подняться на новый уровень, я думаю,
что же поможет им избежать "перегорания" . Меня спрашивают: "Что делать? Я уже
выдохся?!" Как мне удавалось это?
Благодаря удачному скачку из гинекологии в психиатрию по неясным мотивам? Из-за
годичного обучения игровой терапии и
трехлетней работы с правонарушителями? Благодаря возможности преподавать
психиатрию студентам, когда я сам про нее
почти ничего не знал? Или оттого, что я не сталкивался с тяжелой психиатрией?
Все, кто должны были преподавать
психиатрию в 1941 году, оказались в Европе. А если ты не посещаешь собрания
Анонимных Алкоголиков, ты не алкоголик, а
просто обычный пьяница. Следующая насмешка судьбы забросила нас в Окридж, в
секретное место, где мы занимались
спасением мира, место, способствовавшее поддержанию высокого уровня адреналина,
- "перегорание" было невозможным.
Следующий бросок - и мы оказались создателями обреченной на провал
четырехгодичной программы обучения
психотерапии для студентов. Я тогда не понимал, что нельзя заставлять каждого
студента-медика участвовать в
двухгодичном курсе групповой терапии. Декан был новичком и не понимал, что надо
заставлять студентов изучать
психодинамику, а не человечность хорошего слушателя. Это работало десять лет,
пока "они" (и кто эти они?) не догадались,
что психотерапия - не наука. Они словно думали моими мозгами! Была кровавая
сцена, которая в то же время многому меня
научила. Неужели ошибка - это единственный хороший учитель?
Ко-терапия для шизофреников была успешной - пока те не возвращались в свои
семьи. Ошибка сурово наказала нас, но
она же и открыла другое измерение моей жизни - семейную терапию. Может быть, я
наконец "перегорю"? Нет, в этой жизни
такого не случится!
Моя бредовая система: манифест Витакера
Мое направление, выросшее из многолетнего опыта общения с шизофрениками,
породило странное определение
здоровья. Я пришел к убеждению, что социально адаптированный человек -
приспособленный к своей культуре - по сути,
двуличен. Он ведет в обществе нечестную игру, претендуя, что его видение мира
совпадает с видением мира других людей. Я
понял, что альтруизм - ценная вещь и люди, занимающиеся нечестными делами, -
необычное явление. Я убежден, что все мы
так же нечестны, как и средний политик: важно рассуждаем и так, и сяк, делая
вид, что не являемся центром наших слов,
тщательно скрываем нашу личную жизнь и выстраиваем искусственный социальный
фасад - по сути своей нечестный.
С этой точкой зрения согласуется и мое убеждение, что психопатология -
показатель психологического здоровья. Человек
с психическими нарушениями по сути дела открыто ведет войну в самом себе и не
сдается, ускользая от социального
порабощения. Бред и галлюцинации - прямой результат такой войны его жизни,
стрессов и попыток их победить, не утратив
при этом своей личности и не превратившись в социального робота. Шизофреники -
люди, которые патологически обречены
жить согласно своему видению мира. Их болезнь состоит в ненормальной
целостности, они привыкают быть "козлами
отпущения"; герои или преступники, они посвящают свою жизнь тому, чтобы изменить
мир и попытаться полностью
разрушить окружающую их систему, со всем ее лицемерием.
Я думаю, что депрессия, которую считают индивидуальной патологией, на самом
деле является результатом реального
восприятия патологии других людей. Это считающаяся неудачной попытка что-нибудь
сделать с болью этого мира. Мания
же есть попытка убежать в дела, чтобы не встретиться с депрессией. Она
противостоит альтруистическому бреду.
Бытие - это становление
Каждый из нас действует в рамках своего набора верований, большею частью
неявных, но во многом влияющих на наш
образ жизни и взаимоотношения с людьми. Я расскажу кое-что о моих убеждениях в
этой области.
Прежде всего, ничему действительно стоящему научить невозможно. Этому люди
учатся сами. Процесс обучения тому,
как учиться, процесс открытия своей собственной эпистемологии - как ты
обращаешься с открытиями, новыми мыслями,
идеями, мнениями, - это то, за что надо сражаться, чтобы все более и более
становиться тем, кто ты есть. Тиллих написал
книгу "Бытие - это становление". Ее заголовок стал моим кораном. Несколько лет я
размышлял о том, что тут скрыто, и
внезапно меня осенило. Действие предохраняет нас от бытия в том смысле, что,
если ты все время чем-то достаточно занят,
то не обязан быть кем-то. Можешь все больше и больше стараться быть не таким,
какой ты есть - лучше или сильнее, более
похожим на кого-то еще и меньше на того себя, которого ты открыл раньше.
Бытие как становление означает: надо учиться быть всем тем, что ты собой
представляешь. Это опасный процесс, потому
что общество терпит лишь определенные типы личности. Если приходится проявлять
садизм, надо быть садистом в нужное
время, соответствующим способом и с подходящими людьми, чтобы не навлечь на себя
нежелательные последствия.
Одна из причин существования психотерапии - в том, что, исповедуясь
незнакомому человеку, открываешь свободу быть
самим собой. Психотерапевта можно ненавидеть без чувства вины. С ним можно быть
самим собой и при этом -
неотвергнутым. Другими словами, психотерапевт может вытерпеть тебя, когда ты
являешься во всей красе, на час-другой в
неделю. Благодаря тому, что рискнул показать себя кому-то, становится легче
показать себя самому себе.
Итак, первый шаг состоит в том, чтобы научиться слышать себя. Не побояться
найти такое время, когда ничего не
происходит, когда всего-навсего ждешь, что придет изнутри тебя - не снаружи и не
от кого-то еще. Для творчества
необходимы уединение и время. Один мой знакомый психотерапевт отправляется на
вершину горы, ставит там палатку и
проводит так одну-две недели каждый год, чтобы, ничего не делая, побыть наедине
с самим собой. Вы знаете о медитации, в
которой можно пребывать 20 минут каждый день, вам известно, что настоящий друг -
тот, с кем вы можете просто молчать.
Итак, слушайте себя. Фрейд открыл и, по мере развития психоанализа, широко
распространил в обществе такую вещь: ничто
не является слишком неважным. Все, что выражает нас, символично и поэтому
значимо (символическое всегда несет в себе
нечто большее, чем голый факт). Вы должны понимать: все из нас исходящее
является приглашением узнать о себе нечто
важное. И надо хорошо понимать: истины нет. Есть только подходы к истине, и то,
о чем вы думаете или что вас удивляет,
является в высшей степени истинным, кажется ли оно хорошим, плохим или
маловажным.
Паника диалектики
Попытка разрешить жизнь как задачку несостоятельна. Процесс встречи с
диалектикой, которую несет нам жизнь,
бесконечен, неразрешим и малодоступен пониманию. Попытаюсь показать это почти
графически.
До своего рождения ребенок в утробе матери без слов говорит: Я слишком
большой для того, чтобы оставаться тут, - и
внезапно чувствует в панике: Меня выталкивают. По мере того, как ребенок все
увеличивается и увеличивается, комфорта
становится слишком много, что стимулирует индивидуацию, отделение. А когда
начинаются роды, боль и травма такого
переживания ведут к еще большей панике. Холодный воздух, нехватка кислорода
похожи на предупреждение о том, чего
ждать от будущего. Ребенка подносят к груди, и он говорит: Я слишком голоден,
чтобы быть в одиночестве. Она прекрасна.
Следующий шаг: А как здорово двигаться. И: Я не позволю ей держать меня в плену.
Тут выплывает другая сторона
диалектики: Но я ведь вовсе не хочу, чтобы она ушла. Когда она возвращается:
Хорошо, когда тепло, и еда, и эти тум-тум,
которые я привык слушать целых девять месяцев.
И опять диалектическое сальто: Я хочу пошевелиться еще. Обратный ход: Хочу
еды и тепла. С каждым возвращением к
груди матери у ребенка появляется все больше смелости уйти подальше. И на новом
уровне приходит открытие другого
человека. Ух, она движется со мной. А это ведет к еще большей смелости
отделяться. Какое чудо ползать. Я уползу.
Надеюсь, она меня не потащит назад. А как здорово снова быть рядом с нею.
Наверное, надо уползти подальше, потому что
тогда она придет и возьмет меня на руки и мы поиграем. Со временем младенец
открывает еще одного человека, с которым
можно играть: Ой, а он тоже теплый.
И наступает индивидуация. Я хочу ходить. Ух ты, он помогает мне. С ним я
могу дальше уйти от нее, но он не такой
славный, как мама. Правда, сейчас не она сразу подошла ко мне, когда я закричал,
а он. В следующий раз буду плакать для
него, а она будет виновата. Хоть бы она была не далеко. Ого, может быть тепло и
с тем, и с другим. Здорово! А я буду между
ними. Или я могу уйти и вернуться, и снова будет тепло. Могу даже спрятаться,
как она, да и как он тоже. Мы похожи? Мы
принадлежим друг другу, наверное. Здорово, но я еще раз спрячусь. Мы - это мы, а
кто эти? Я спрячусь, а потом снова
появлюсь. Может, они тоже со мной поиграют.
Диалектика началась, как приливы и отливы: Я и Мы; безопасность и
путешествие, и у всего свои радости и свои ужасы, а
диалектика неразрешима. Когда существует лишь безопасность - это рабство. А
только путешествие - страх и смерть. Такие
колебания за-хватывают, но ответа не существует, есть лишь порыв, придающий
смелости двигаться вперед, к твоему
собственному праву решиться на следующий шаг, на новое открытие и новое
дерзновение.
Экзистенциальный прыжок в сейчас
Эта паника диалектики обычно обесцвечивается и сменяется тюрьмой
"метажизни", как я ее называю. Существеннейшая
проблема психотерапии, а также непреодолимая трудность, против которой каждый из
нас ведет бесконечную борьбу, -
фрагментированность жизни человека: либо мы напряженно думаем о кошмарах и
удачах прошлого, либо озабочены
кошмарами и удачами будущего. И мы не живем, а просто с помощью левого полушария
мозга без конца думаем о жизни.
Метажизнь похожа на метаобщение, заражающее всех психотерапевтов. Мы живем в
такой среде, где разговаривают о
разговорах, часто ничего не говоря. И если мы не позаботимся о себе, эти
процессы (или антипроцессы) заразят всю нашу
жизнь и любое общение. Студенты, изучающие психотерапию, часто жалуются:
"Получается так, что, придя на свидание, я
всегда оказываюсь в конце концов психотерапевтом, а не парнем, и удивляюсь, как
же так получилось!"
Еще хуже, когда это взаимно. Если я не могу быть твоим терапевтом, то
превращаюсь в твоего пациента; либо я хочу
обсудить твои проблемы, либо переворачиваю ситуацию на 180 градусов и говорю:
"Скажи мне, в чем же мои проблемы?"
Была такая старая шутка: встречаются два психиатра на улице, и один другому
говорит: "Ты поживаешь хорошо, а как мои
дела?"
Мы загрязняем наш мир. Не только носим в себе эту болезнь, но и
распространяем ее. Заражаем этим, к сожалению,
наших пациентов. Что еще ужаснее - почти все браки в Америке являются
двусторонней псевдотерапией. Он лечит ее от
навязчивости, а она его - от алкоголизма. Так первые пять лет (а обычно десять)
своего брака они все время пытаются стать
более совершенными психотерапевтами и более совершенными пациентами, потом,
наконец, достигают терапевтического
тупика и обращаются к посторонней помощи. Так что, когда к вам приходят супруги,
это не терапия, это супервизорство.
Они желают научиться, как стать более совершенными психотерапевтами или более
совершенными пациентами, или же и
тем, и другим.
Отсюда следует вывод: основная цель любой психотерапии - помочь отбросить
прошлое, хорошее оно или плохое, и
отбросить хорошее или плохое будущее, чтобы просто быть. Быть - значит развивать
свою уникальность, свою способность
быть живым, всем тем, кто ты есть, здесь и сейчас. Так обычно человек меняет
свой стиль жизни после мощного
эмоционального переживания. Это явление похоже на "эмоциональный коррективный
опыт" (термин Франца Александера) и
на "обращение" (древний религиозный термин); как бы там ни было, это особый
феномен, всегда волнующий, когда
сталкиваешься с ним.
Иногда я встречаю пациентов, с которыми "это" произошло. Их язык меняется
драматически: они начинают говорить в
настоящем времени. Одна моя пациентка, мать двух дочек, больных анорексией, и
жена специалиста по системному анализу,
недавно сказала мне: "Я позвонила дочери, чтобы сказать о назначенной на сегодня
встрече, потом - вам, и вы были
недовольны. Тогда я позвонила ей снова, зная, если что-то изменилось, то застану
ее, а если все остается по-прежнему, ее не
будет дома". В жизненный процесс пациентки удивительным образом пришло "сейчас",
настоящее время. Как бы ни
поворачивались обстоятельства, она заранее готова не суетясь их принять.
Интересно не то, что женщина стала такой, а то,
как сильно она была этим удивлена. Настоящее - вовсе не обычное место нашего
обитания.
Такой экзистенциальный прыжок совершает хронический алкоголик, внезапно
решившийся измениться, что совсем не
похоже на его обычные пустые обещания. Это полная перемена жизни - не только
поведения, но и восприятия. Хотя и у
таких историй бывают неожиданные последствия. Много лет назад я лечил пару, и
жена, страдающая хроническим
алкоголизмом уже лет десять-пятнадцать, совершила экзистенциальный прыжок. Это
настолько бросалось в глаза - и мне, и
ее мужу, - что в ближайшие выходные, абсолютно не понимая, почему это
происходит, он запил и загулял на четыре дня.
Человек, не пивший в течение десяти лет. Как будто подобная роль была такой
необходимой принадлежностью семьи, что он
на неделю присвоил себе паттерн поведения жены, к своему собственному ужасу и ее
изумлению. К счастью, это у него
прошло.
Подобное изменение произошло и у психопатичной женщины тридцати двух лет с
восьмилетним стажем брака, которая
спала со своим предыдущим терапевтом и крайне сопротивлялась перспективе
супружеской терапии. Оказавшись у меня, она
ушла в себя и находилась в таком подобии кататонии много месяцев, злобно
возмущаясь зависимостью своего мужа от
терапевта, издеваясь над его исповедями перед терапевтической командой. Наконец,
через шесть или восемь месяцев, она
сказала мне: "Почему вы не разговариваете со мной?" Я честно ответил: "Я вам не
верю". Тут она запустила в меня чашкой
кофе, целясь в лицо! В ярости я загнал ее в угол и начал пороть словами до тех
пор, пока она не пришла в ужас; возможно, ее
первый раз с самого детства так эмоционально изнасиловали. После чего наши
отношения стали очень теплыми. И терапия
пошла совсем по-другому, после нее пациентка стала жить более полноценно, по
крайней мере, те два года, что находилась в
моем поле зрения.
Если вы познакомитесь с несколькими людьми в нашем мире, совершившими
прыжок в "сейчас", то обнаружите, что
наиболее яркое в них - их личность, другими словами, способность присутствовать.
Барбара Бец замечает: "Стержень
динамики психотерапии - в личности психотерапевта". Я по-своему говорю об этом
так: "Я знаком с несколькими людьми в
этом мире, которые всего-навсего скажут: раз-два-три, и это стан
...Закладка в соц.сетях
