Жанр: Психология
Афоризмы житейской мудрости
...ающее:
решительно всюду мы видим ту же решительную борьбу за жалкое,
бедное, ничего не дающее существование. Тогда мы сократим наши
притязания, научимся мириться с несовершенством всех вещей н
состояний и анализировать грозящие несчастья, с целью или
избежать их или легче перенести. Ибо, как большие, так и малые
неудачи составляют основной элемент нашей жизни; это следует
постоянно иметь в виду, не изливаясь, однако, — по примеру
Бересфорда — в жалобах на бесчисленные бедствия человеческой
жизни, не терзаясь ими, а тем паче не взывая к Господу по
поводу укуса блохи; следует, напротив, обратить усиленное
внимание на предупреждение и предотвращение неудач, — грозят
ли они со стороны людей или вещей — и настолько изощриться в
этом, чтобы подобно хитрой лисе, суметь избежать всяких, и
крупных и мелких ошибок, являющихся в большинстве случаев
скрытой неумелостью.
Главная причина того, что нам легче перенести какие-либо
несчастья, если мы заранее считаем его возможным и, как
говорят, свыклись с ним, заключается в том, что спокойно
обсуждая какой-либо случай, еще не наступивший, обсуждая его в
качестве возможности, мы ясно видим весь объем и направление
несчастия, и начинаем считать его конечным и обозримым;
вследствие этого, когда это несчастие наступит, оно поразит нас
не тяжелее своего действительного значения. Но если ничего
этого мы не выполнили, если несчастие застало нас врасплох, то
наш испуганный ум не в силах сразу же определить его размер;
оно, так сказать, необозримо, а потому может показаться
неизмеримым или, по крайней мере, гораздо большим, чем оно есть
на самом деле. Таким образом темнота и неизвестность
представляют нам всякую опасность в увеличенном виде. К этому
надо прибавить, что признав заранее возможным какое-либо
несчастье, мы вместе с этим обдумываем то, что может нам
послужить утешением или помощью в беде, по крайней мере,
привыкаем к представлению о ней.
Ничто не даст нам больше силы к тому, чтобы спокойно
перенести свалившуюся беду, как убеждение в следующей истине,
установленной и выведенной из последних своих основ в моем
премированном труде о свободе воли: "Все, что совершается, с
самого великого до самого ничтожного, — совершается
необходимо". Человек умеет скоро мириться с неизбежной
необходимостью, а знание приведенной истины, заставит его
видеть во всем даже, в том, что вызвано самой странной
случайностью, нечто столь же необходимое, как то, что
свершается в силу простейших правил и потому уже ясно заранее.
Здесь я отсылаю к тому, что говорил в моем главном труде (т. I)
об успокаивающем действии, какое оказывает сознание
неизбежности и необходимости. Кто проникается этим сознанием,
тот прежде всего сделает все, что в его силах, а затем уже
спокойно примет те неудачи, какие его постигнут.
Можно считать, что мелкие неудачи, ежечасно досаждающие
нам, существуют как бы для нашего упражнения, для того, чтобы
сила, позволяющая нам переносить большие несчастья, не ослабла
бы совершенно в довольстве. Надо быть хорошо забронированным от
будничных неприятностей, мелочных трений людского общения, от
незначительных столкновений, чужих скверностей, сплетен и т.
д., т. е. совершенно не ощущать их, а подавно не принимать их
близко к сердцу и не углубляться в мысли о них; все это следует
отстранять от себя, отталкивать, как камень, лежащий на дороге,
и ни в коем случае не допускать проникнуть этому в наше
мышление и укрепиться в памяти.
52) То, что людьми принято называть судьбою, является, в
сущности, лишь совокупностью учиненных ими глупостей. Следовало
бы основательно проникнуться строками Гомера (Ил. XXIII, 313),
где он советует серьезно размышлять о каждом деле. Ибо, если
дурные поступки искупляются на том свете, то за глупые --
придется расплатиться уже на этом, — хотя, правда, иногда гнев
перелагается на милость.
Опасным и ужасным кажется не тот, кто смотрит свирепо, а
тот, кто умен: — мозг человека — безусловно, более страшное
орудие, чем когти льва.
Идеал практического человека — это тот, кто умеет найтись
во всех случаях и никогда не спешит чрезмерно.
53) Наряду с умом, весьма существенным данным к нашему
счастию является мужество. Правда, нельзя своими силами добыть
ум или мужество: первое наследуется от матери, второе — от
отца; однако, при желании и при упражнении можно увеличить в
себе оба эти свойства. Этот мир, где жизнь так сурова, требует
железного рассудка, забронированного от судьбы и готового к
борьбе с людьми. Ибо вся жизнь — борьба, каждый шаг приходится
завоевывать, и Вольтер справедливо замечает: "в этом мире успех
можно добыть лишь шпагой, и люди умирают с оружием в руках".
Поэтому труслив тот, кто, как только сгущаются или даже только
появляются на горизонте тучи, — съеживается, начинает дрожать
и стонать. Пусть нашим девизом служат слова: "Не уступай
несчастью, но смело иди ему навстречу". Пока еще сомнителен
исход какого-либо опасного положения, пока еще есть
какая-нибудь надежда на то, что он будет счастливым, нельзя
поддаваться робости, а следует думать лишь о сопротивлении,
точно так же, как нельзя отчаиваться в хорошей погоде, пока
виден кусочек синего неба. Даже более: надо иметь право
сказать: "если развалится весь мир, то это не устрашит нас".
Вся наша жизнь, не говоря уже об ее благах, не стоит того,
чтобы замирать сердцем и так трусливо дрожать за нее; "поэтому
будьте сильны, и несчастия встречайте с твердым духом". Однако
и в этом направлении возможна утрировка: мужество может перейти
в отчаянную удаль. Поэтому известная доля боязливости
прямо-таки необходима в нашей деятельности: трусость — это
только ее утрировка. Бэкон Веруламский выразил очень метко эту
мысль в своем этимологическом объяснении — terror Panicus --
панического ужаса, — значительно превосходящем прежнее
объяснение, предложенное Плутархом (de Iside et Osir., C...14).
Бэкон приводит этот термин от Пана — олицетворенной природы --
и говорит) (De sapientia veterum, VI): "Природа вложила чувство
боязни и страха во все живущее для сохранения жизни и ее
сущности, для избежания и устранения всего опасного. Однако,
природа не сумела соблюсти должной меры: к спасительной боязни
она всегда примешивает боязнь напрасную и излишнюю; если бы
можно было видеть, что происходит внутри существ, мы открыли
бы, что все, а люди в особенности, полно панического страха".
Между прочим, характерная черта панического страха еще и в том,
что он не сознает ясно своих собственных причин; он их скорее
предполагает, нежели знает, и в крайнем случае за причину
страха выдает самый страх.
Глава шестая. О РАЗЛИЧИИ ВОЗРАСТОВ
Вольтер великолепно выразился:
Qui n'a pas l'esprit de son вge,
De son вge a tout le malheur.32
К концу этого эвдемонологического очерка уместно будет
кинуть взгляд на те изменения, какие производит с нами возраст.
В течение всей нашей жизни мы обладаем только настоящими
ничего более. Вся разница сводится к тому, что в начале жизни
длинное будущее впереди нас, к концу же ее — длинное прошедшее
позади; сверх этого наш темперамент, но отнюдь не характер,
подвергается известным изменениям, благодаря чему каждый раз
сообщается настоящему различный оттенок.
В моем главном труде (т. II, гл. 31) я выяснил, как и
почему в детстве мы более склонны к познаванию, нежели к
проявлению воли. На этом-то и основано счастье первой четверти
нашей жизни, вследствие которого годы эти кажутся потом
впоследствии потерянным раем. В детстве у нас очень узок круг
сношений, потребности — ничтожны, а, следовательно, волевых
возбуждений — мало и большая часть нашего духа направлена на
познавание. — Так же, как мозг, достигающий полного объема уже
на 7-ом году, ум развивается очень рано, хотя созревает лишь
позже, — и жадно всматривается в совершенно неведомую для него
жизнь, где решительно все покрыто блеском новизны. Этим
объясняется, почему наши детские годы так поэтичны. Ведь
сущность поэзии, как и всякого искусства, заключается в
извлечении из каждого отдельного данного из "Платоновской идеи"
— т. е. сущности его, того, что у него есть общего с целым
родом; таким образом, каждый предмет является представителем
своего рода, и один случай разъясняет тысячу. Хотя и кажется,
что мы в годы детства бываем заняты каждый раз лишь данным
конкретным предметом или происшествием, и то лишь постольку,
поскольку это касается наших желаний в данный момент, но в
сущности дело обстоит иначе. Жизнь, во всем ее значении,
представляется нам еще столь новою, впечатления, ею
производимые, еще не притуплены повторением, так что, несмотря
на детские повадки, мы молча, без определенного намерения,
занимаемся тем, что из отдельных сцен и событий извлекаем самую
сущность жизни, основные типы ее форм и проявлений. Во всех
предметах и лицах мы видим в это время, как выражается Спиноза,
"как бы подобие вечности". Чем мы моложе, тем более каждый
отдельный предмет заступает в наших глазах всесь свой род. Но
эта черта постепенно, с году на год, стирается: на этом и
основана огромная разница во впечатлениях, производимых на нас
вещами в молодости и в зрелом возрасте. Поэтому опыт и знания
детства и ранней юности определяют неизменные уже типы и
рубрики, в которые укладывается всякое последующее познание и
опыт; они же устанавливают и категории, под которые мы
впоследствии подводим все, хотя и не всегда сознательно. Таким
образом, уже в детские годы образуется прочная основа
мировоззрения а, следовательно, определяется поверхностный или
глубокий характер его; развивается и завершается оно лишь
позже, не меняясь, однако, в основных чертах. В силу этой чисто
объективной и чрез то поэтической концентрации, отличающей
детские годы, и находящей поддержку в том, что воля еще долго
не скажется в полной силе, — в силу этого-то дети и оказывают
значительно более склонности к познаванию, чем к хотению.
Следствием этого является тот серьезный вдумчивый взгляд иных
детей, который так хорошо передан Рафаэлем в его ангелах, в
особенности, на Сикстинской Мадонне. Поэтому же дни детства
настолько полны счастья, что воспоминание о них всегда связано
с сожалением. — В то время, как мы столь серьезно предаемся
наглядному познаванию вещей, — воспитание, со своей стороны,
старается привить нам понятия. Однако, самый существенный
элемент познания дается не понятиями: основа, подлинное "Люди старые — что мертвецы,
Недвижны, вялы, бледны — как свинец".
("Ромео и Джульетта". Действие II, сцена 5)
Наконец является Уран; тогда, как говорят, пора идти на
небо. Нептуна, названного так по недомыслию, я не могу
упомянуть здесь, раз нельзя назвать его по-настоящему имени --
Эросом; не то я постарался бы показать, как конец соединяется с
началом, каким образом Эрос оказывается в тайной связи со
смертью и как, в силу этой связи, подземное царство Оркус или
Амантес египтян (Plutarch, de Iside et 0s., с. 29) оказывается
не только берущим, отнимающим, но и дающим, так что смерть
является творцом жизни. Именно из этого Оркуса рождается все; в
нем находилось все, что живет ныне; если бы только нам удалось
понять фокус, посредством чего это происходит, тогда все стало
бы ясным.
Примечания
1 Народы, рабы и победители всегда признавали, что высшее
благо человека — его личность.
2 Как в день, подаривший тебя миру, солнце приветствовало
светила, так и ты рос по тем же законам, какие вызвали тебя к
жизни. Таким ты всегда останешься; нельзя уйти от самого себя;
— так говорили сибиллы и пророки; никакая власть, никакое
время не могут разбить раз созданной и развивающейся формы
жизни.
3 Имеешь одно — будешь иметь и другое.
4 "Один покидает свой роскошный дворец, чтобы прогнать
скуку, но тотчас возвращается назад, не чувствуя себя
счастливее в другом месте. Другой спешно бежит в свое имение,
словно там надо тушить пожар; но едва достигнув границ имения,
он начинает скучать и или предается сонливости и старается
забыться, или же спешно возвращается в город" (III, 1073).
5 Природа постоянно совершенствуется, переходя от
механикохимического процесса в неорганическом мире к
растительности с ее глухим самоощущением и далее к животному
царству, где уже заметны разум и сознание; эти слабые ростки
развиваются постепенно дальше, и последним, величайшим усилием
достигается человек; его интеллект — апогей и цель творений
природы, самое совершенное и трудное, что она смогла
произвести. Однако и в пределах человеческого рода разум
представляет многочисленные и заметные градации и крайне редко
достигает высшего развития — действительно высокой
интеллигентности.
Понимаемая в узком, строгом смысле, она является
труднейшим и высшим творением природы и вместе с тем самым
редким и ценным, что есть на свете.
При такой интеллигентности появляется вполне ясное
сознание, а следовательно — отчетливое и полное представление
о мире. Одаренный ею человек обладает величайшим земным
сокровищем — тем источником наслаждений, по сравнению с
которым все другие — ничтожны. Извне ему не требуется ничего,
кроме возможности без помех наслаждаться этим даром, хранить
этот алмаз. Ведь все другие — не духовные — наслаждения суть
низшего рода; все они сводятся к движениям воли, т. е. к
желаниям, надеждам, опасениям, усилиям, — направленным на
первый попавшийся объект. Без страданий при этом не обойтись; в
частности, достижение цели обычно вызывает в нас разочарование.
Наслаждения духовные приводят лишь к уяснению истины. В царстве
разума нет страданий, есть лишь познание. — Духовные
наслаждения доступны, однако, человеку лишь чрез посредство, а
следовательно, и в границах его собственного разума: "весь
имеющийся в мире разум бесполезен для того, у кого его нет".
Единственная невыгода, связанная с этим преимуществом, это та,
что во всей природе восприимчивость к боли повышается
параллельно с разумом, а следовательно, здесь достигает высшего
предела.
6 В сущности вульгарность состоит в том, что желания
преобладают в сознании человека над познавательной
способностью, и эта последняя становится в служебное отношение
к воле; следовательно, раз воля не нуждается в услугах
познания, раз нет ни крупных, ни мелких мотивов, сознание
дремлет и наступает полное отсутствие мыслей. Желание без
сознания самое низменное, что только возможно: оно присуще
всякому полену, в котором и обнаруживается в момент его
падения. Состояние это и есть вульгарность. Здесь действуют
лишь органы чувств, да та ничтожная доза разума, какая
необходима для восприятия ощущений. Посему вульгарный человек
доступен всем впечатлениям, тотчас воспринимает все, что
говорится вокруг; каждый слабый звук, мельчайшее обстоятельство
немедленно возбуждают, как и у зверей, его внимание. Такое
состояние отражается на его лице и на всей наружности, --
получается вульгарный вид, особенно отталкивающий и, если --
как это обычно бывает, — воля, заполняющая собою все сознание,
— низменна, эгоистична и зла.
7 Все на земле изменяется, все скоротечно; всего же что ни
цветет ни живет на земле, человек скоротечней" и сл.
8 Не стоит досадовать на людскую низость: что бы о ней ни
говорили. она — сила.
9 Высшие классы с их блеском, роскошью, великолепием и
разного рода тщеславием могут сказать: наше счастье всецело вне
нас: его центр — головы других людей".
10 Соответствует нашему понятию "типа".
11 Партийный дух.
12 Закон не заботится о мелочах.
13 Рыцарская честь — порождение высокомерия и глупости.
(Противоположный принцип резче всего выражен словами: "Нищета
людей — наследие Адама"). Замечательно, что это безмерное
высокомерие встречается исключительно среди последователей тех
религий, которые обязывают верующих к крайнему смирению; ни в
древности, ни в других частях света не исповедуется этот
принцип рыцарской чести. Однако его возникновению мы обязаны не
религии, а феодализму, при котором каждый дворянин мнил себя
сувереном и поэтому не признавал над собою никакого людского
суда; он привык верить в полнейшую неприкосновенность, святость
своей личности, и всякое покушение на нее, всякий удар, всякое
бранное слово казалось ему преступлением, заслуживающим смерти.
Вот почему честь и дуэль были первоначально привилегиями
дворянства, а в позднейшие времена — офицерства; подчас к этой
группе примыкали — но не вполне — и другие высокие классы, с
целью не отставать от них. Хотя дуэль и возникла из ордалий, но
все же эти последние являются не причиной, а следствием, --
проявлением принципа чести: не признавая людского суда, человек
апеллировал к Божьему. — Ордалии свойственны не только
христианству; они встречаются и у индусов, хотя главным образом
в древние времена; впрочем, следы их остались там и поныне.
14 20 или 30 ударов палкой пониже спины — это т. ск.
насущный хлеб китайца. Это отеческое внушение мандарина не
считается позорным и принимается с благодарностью (Lettres
йdifiantes et curiouses. 1819. Vol. 11. p. 454).
15 Собственно, причина по которой правительства делают
вид, что стараются вывести дуэль (чего особенно легко можно
было бы достичь в университетах) — и что это им только не
удается — лежит в следующем: государство не в силах вполне
заплатить деньгами за услуги военных и гражданских служащих;
нехваток оно выплачивает в виде почестей, представляемых
титулами, орденами, мундирами. Чтобы сохранить за этой
идеальной оплатой высокую ценность, необходимо всячески
поддерживать чувство чести, обострять его, хотя бы и чрезмерно;
так как гражданская честь не достигает этой цели, ибо она
имеется решительно у всех, то остается обратиться к чести
рыцарской, которую и поддерживают вышеупомянутыми средствами. В
Англии, где жалованье военных и гражданских чинов много выше,
чем на континенте, в ней нет надобности; поэтому там за
последние 20 лет дуэль почти совершенно исчезла, теперь она
очень редка и высмеивается всеми; этому много способствовало
Anti-duelling society, имеющее своими членами много лордов,
адмиралов и генералов; по-видимому, жертвы Молоху здесь
прекращаются.
16 Поэтому очень плохой комплимент называть творение, как
это ныне в моде, деянием — That. Творения принадлежат к высшей
категории. Деяние всегда вытекает, строится на каком-либо
мотиве, а поэтому всегда обособлено, преходяще и свойственно
универсальному, исконному элементу мира _ воле. Великое,
прекрасное творение, как имеющее всеобщее значение есть нечто
постоянное, создается невинным, чистым разумом, поднимающимся
как роса над низким миром воли.
Слава деяний имеет ту выгоду, что обычно она сразу
вспыхивает и иногда столь ярко, что в мгновение расходится по
всей Европе; слава же творений возникает медленно, постепенно,
сперва тихо, потом уже громче и достигает апогея часто через
100 лет, но тогда она уже способна утвердиться ( — т. к. сами
творения живы — ) на целые тысячелетия. Напротив, слава
деяний, как только минует первая вспышка, постепенно слабеет,
сфера ее все суживается и под конец от нее остается в истории
лишь какой-то дымок.
17 Самое удачное слово будет осмеяно, если у собеседника
слух не в порядке.
18 Ты не можешь ничего поделать с окружающей тебя
тупостью! Но не волнуйся напрасно, ведь камень, брошенный в
болото, не производит кругов.
19 Если бы, прежде чем родиться, я желал бы, чтобы мне
даровали жизнь — то я и поныне не жил бы на этом свете: это
станет понятным, если взглянуть, как неистовствуют те, кто
готов отрицать меня, лишь бы самим казаться хоть какой-нибудь
величиной.
20 Так как наше величайшее удовольствие состоит в том,
чтобы нами восхищались, а люди восхищаются другими, даже если
это заслужено, крайне неохотно — то наиболее счастлив тот, кто
так или иначе научился восхищаться сам собою. Только бы другие
не разочаровывали его!
21 Лучшее — враг хорошего.
22 Как тело скрыто одеждою, так наш дух облечен ложью.
Наши слова, действия, все наше существо лживо, и лишь изредка
за этой оболочкой можно угадать наш истинный образ мыслей, как
под одеждой угадывается иногда фигура.
23 Известно, что несчастия легче переносятся сообща; к
несчастьям же люди причисляют и скуку, а потому и сходятся,
чтобы скучать вместе. Как любовь к жизни является, в сущности,
лишь страхом смерти, так и общительность людей не есть
прирожденный инстинкт, покоится не на любви к обществу, а на
страхе перед одиночеством; в общении с другими люди вовсе не
ищут удовольствия, а просто стараются избежать пугающей их
пустоты и тягости одиночества, однообразия их самосознания;
ради того, чтобы уйти от этого, они готовы довольствоваться
даже плохим обществом и мирятся с неизбежно связанными с ним
тягостями и принуждениями. Но если возьмет верх отвращение ко
всему этому, создается привычка к одиночеству, благодаря чему
сгладится первоначальное неприятное впечатление от него, о чем
сказано выше, — тогда человек может отлично обходиться один,
не скучая по обществу; это возможно потому, что потребность в
последнем — не первична и поэтому еще, что одиночество само по
себе дает немало выгод.
24 В этом же смысле высказывается и Сади (пер. Графа, стр.
65):
"С этого времени мы распростились с обществом и вступили
на путь одиночества; ибо только этот путь верен и безопасен".
25 Зависть людей показывает насколько они себя чувствуют
несчастными; постоянное их внимание к тому, что делают другие,
показывает, как они скучают.
26 Сон_это частичка смерти, которую мы занимаем заранее,
сохраняя и возобновляя ею истощившуюся за день жизнь.
Сон — заем, сделанным у смерти для поддержания жизни,
иначе говоря "процент со смерти", причем сама смерть — это
уплата всего капитала, уплата, отсрочиваемая тем дальше, чем
выше проценты и чем правильнее они вносятся.
27 Вообще разумно было почаще говорить себе: "изменить это
я не могу, остается извлекать из этого пользу".
28 Если бы у большинства людей добро преобладало над злом,
тогда было бы разумнее полагаться не на их страх, а на
справедливость, честность, благородность, родство, верность,
любовь или жалость, но так как на деле бывает обратное, то
разумнее поступать наоборот.
29 Можно сказать, что волю человек дал сам себе, ибо воля
— это он сам; разум же — благо, дарованное ему небом вечною,
таинственною судьбою, необходимостью, в руках которой человек
— игрушка.
30 Лучшим средством проложить себе дорогу в жизни являются
дружба и товарищи, но большие способности делают нас гордыми и
потому малопригодными к тому, чтобы льстить тем, у кого эти
способности ничтожны, пред коими приходится поэтому скрывать
свое преимущество, отрекаться от него. Обратным образом влияет
сознание небольших способностей; оно отлично уживается с
приниженностью, общительностью, любезностью, уважением к
дурному и доставляет, следовательно, друзей и покровителей.
Сказанное относится не только к государственной службе, но
и к почетным должностям, даже к ученой славе; в академиях,
напр., все верхи заняты милой посредственностью, заслуженные же
люди попадают туда очень поздно, или никогда, впрочем — это
всюду так.
31 Случай играет настолько важную роль во всех
человеческих делах, что, пока мы стараемся путем жертвы,
предотвратить какую-либо отдаленную опасность, она исчезает в
силу непредвиденного положения, какое приняли обстоятельства, и
тогда не только даром потеряны принесенные жертвы, но даже
произведенное ими изменение теперь, при изменившемся положении
вещей, становится прямо-таки невыгодным. Поэтому не следует
рассчитывать наши действия на слишком отдаленное будущее, но
принимать в расчет и случай, и смело глядеть в глаза иной
опасности, надеясь, что она, как многие грозовые тучи, пройдет
мимо.
32 У кого ум не соответствует возрасту, тот испытывает все
несчастия своих лет.
33 В старости люди более всего оберегают себя от
несчастий; в юности — легче переносят их.
34 Ничему не поклоняться.
35 Как бы долго мы ни жили, мы не обладаем полностью
ничем, кроме нераздельного настоящего; ибо воспоминания наши
больше теряют вследствие забывчивости, нежели обогащаются
накоплением новых материалов.
36 О других 60 приблизительно планетоидах, недавно
открытых, я и слышать lie желаю. Я поступаю с ними так, как
профессора философии со мною. Я их игнорирую потому, что с
моими рассуждениями они не согласуются.
y
Закладка в соц.сетях
