Жанр: Психология
На грани и за гранью
... В то время практически вся страна была
взбудоражена этим делом, и, боюсь, эксперты просто не рискнули разочаровать
общественное мнение. А впрочем, Бог им судья, не уверен, что поступил бы иначе.
4. Кто они?
Я, собственно, и раньше знал, что грань между душевным здоровьем и нездоровьем
очень зыбка. У многих, кого считают так называемыми "нормальными" людьми, есть
серьезные отклонения и в психике, и в поведении. Что же касается тех, кто
неоднократно совершал преступления, тем более отбывал наказание в местах лишения
свободы, - здесь и говорить не о чем: большинство из них отмечены такими
"прелестями", как истеричность, психопатия, невропатия и неврастения,
бессмысленная агрессивность. Вообще-то говоря, почти любое преступление является
отклонением от нормы, в том числе и с точки зрения здравого смысла, а не только
закона. И во многих ситуациях только от эксперта зависит оценить глубину и
степень этих аномалий и определить: отвечает человек за свои поступки или нет.
Иными словами, вменяемый он или невменяемый. А там, где возможны оценочные,
приблизительные суждения, неизбежны и ошибки.
Когда-то я работал в провинции. Однажды мне пришлось выступать в суде по делу о
направлении некоего Еськова на принудительное лечение: он заманил восьмилетнюю
девочку в подвал и совершил с ней развратные действия. Заключение экспертов было
однозначным - олигофрения в степени дебильности, т.е. глубокое слабоумие.
Прошло полтора года, и в тот же суд опять поступило дело на того же Еськова - он
пробыл какое-то время в больнице, был отпущен домой, работал дворником и снова
попался на развращении малолетней девочки.
По традиции такие дела ввиду их полной "ясности" рассматриваются по упрощенной
процедуре, сами "герои дня" в суд не приглашаются, свидетели допрашиваются
наспех, эксперты дублируют заключение, которое представлено следствию. Так было
и в этот раз, тем более что факт правонарушения сомнений не вызывал и не
отрицался самим Еськовым.
Но когда года через два аналогичное дело снова поступило в суд, у меня появились
серьезные сомнения. С одной стороны, и сам я стал опытнее, а с другой - подумал:
сколько же еще успеет Еськов развратить девочек, если продолжительность жизни
дебила не меньше (это я успел уже узнать), чем у нормального человека?
Прежде всего я внимательно изучил материалы дела. Еськов действительно учился в
так называемой вспомогательной школе. Но от службы в армии его освободили не по
этим признакам, а из-за язвы желудка. Работал он всегда то сторожем, то
дворником, то грузчиком в магазине, и везде его хвалили за добросовестность,
усердие и покладистость. Удивительно, но на работе его "дурачком" не считали -
просто вялым, ничем ничем не интересующимся, в том числе и женщинами, над чем
неизменно подшучивали. Главное, что обращало на себя внимание, - к своим
"выходам в свет" он тщательно готовился: уходил как можно дальше от своего
района, где его многие знали, находил открытый подвал, безошибочно выбирал на
улице не самую бойкую девочку из играющих в одиночестве, заговаривал с ней и
после установления контакта приглашал в подвал посмотреть котенка или щеночка.
То есть действия его были вполне осмысленными, за исключением, естественно,
гнусной цели.
Побеседовал я и с его матерью. Бедная полуграмотная женщина растила сына одна,
всячески нахваливала его за доброту, безотказность и трезвость. По ее словам,
пребывание на принудительном лечении не тяготило сына, вновь попасть туда он не
боялся и домой не просился. Опасаясь за его судьбу, она пыталась даже "женить"
его: подыскала, по ее словам, такую же "полудурку". Но сын на "невесту" не
отреагировал...
Эксперт-психиатр был со мной предельно откровенен.
- Никакое лечение, ни добровольное, ни принудительное, ему не поможет. Некоторое
время после больницы, находясь еще под действием лекарственных препаратов, он
будет вести себя спокойно, а потом обязательно примется за старое. Если
допустить фантастическое предположение - скажем, Еськова кастрировали - ничего
не изменится: половое возбуждение и тяга к детям у него в мозгу. Но не держать
же всю жизнь в больнице. Ведь и из тюрьмы по окончании срока выпускают
преступника, даже если он откровенно заявляет, что снова займется кражами. Так
что общество просто обречено нести этот крест...
Меня это как-то не убедило, ситуация не казалась столь уже безысходной. Своими
сомнениями я поделился с судьей, и Еськова доставили в судебное заседание.
Конечно же, это был очень ограниченный человек, но далеко не безнадежный дебил.
Таким, во всяком случае, он нам показался. По моему ходатайству суд назначил
повторную психиатрическую экспертизу и поручил ее проведение московским
специалистам: местные уже трижды высказывались по этому поводу.
Через несколько месяцев поступило заключение: степень умственной отсталости не
мешает Еськову полностью отдавать отчет в своих действиях, он вменяем. Его
осудили, но подействовало ли это на него отрезвляюще - не знаю, я сменил место
службы.
5. Симулянты
Впервые с симулянтом я столкнулся тоже в своей правоохранительной юности,
работая следователем. В тот раз мне поручили расследовать дело некоего Бландова.
Предыстория его дела такова.
Практически всю свою сознательную жизнь (а тогда ему было под пятьдесят) он
провел в колониях, судим был до того раз шесть или семь и все под разными
фамилиями. Это был человек с садистскими наклонностями, преступления его
отличались исключительной жестокостью. В его криминальном багаже было
изнасилование собственной малолетней дочери, а спустя две отсидки - малолетней
же падчерицы. Ко времени нашего знакомства он года два был на свободе, поселился
у одинокой женщины и работал кочегаром в котельной.
Над сожительницей своей он издевался, как хотел, но она не жаловалась, настолько
была запугана. Однажды соседи нашли ее на лестничной клетке в луже крови без
сознания. Врачи потом насчитали у нее восемь ножевых ранений на спине, каждое из
которых, казалось, должно быть смертельным. Но она выжила. Такой вот медицинский
курьез...
Сам Бландов скрылся. Через четыре дня позвонили из милиции: приезжайте, Бландов
пришел сдаваться. (Позднее я узнал, что он был ценным милицейским осведомителем
и, видимо, добровольная его сдача и дальнейшая линия поведения явились плодом
коллективной мысли - его и кураторов). Побеседовать с ним не удалось - на
вопросы он не только не отвечал, но, казалось, и не понимал их. Так или иначе,
его отправили в тюрьму.
Спустя несколько дней я поехал предъявить ему обвинение и подробно допросить.
Перед тем как привести его в следственную камеру, дежурный предупредил меня:
- Будьте осторожны, он кусается.
- Как кусается? - не понял я, хотя сказано было достаточно ясно.
- Вот так, - показал, щелкнув зубами, дежурный. - Мы его только по двое и водим,
все норовит куснуть.
И мне пришлось допрашивать Бландова тоже в присутствии двух конвоиров.
Собственно, допросом это можно было назвать только условно. То есть я вопросы
задавал, а он безучастно сидел, не глядя на меня, чутко прислушивался к чему-то
и время от времени доверительно объявлял:
- Собаки лают.
И иногда:
- Музыка играет...
На большее фантазии у этого примитивного и малограмотного человека не хватало.
Впрочем, на одной из последующих встреч он решил несколько разнообразить свое
убогое амплуа. Долго ковырялся в ухе, затем сунул мне свой грязный заскорузлый
палец:
- Кровь из ушей течет. Видите? Кровь с мозгами... Мозги с кровью...
В какой-то степени он облегчал мне работу - ничего не отрицал, не выкручивался.
Эксперты признали его симулянтом, но когда я прочел ему их заключение, он все
равно не отреагировал. Продолжал он симулировать и на судебном процессе. И лишь
выслушав приговор - это был один из редчайших в судебной практике случаев: за
покушение на убийство приговорили к смертной казни - он закричал:
- Я не Бландов, я Ястребов!
Это действительно была одна из его фамилий.
Я часто думал - можно ли столь искусно симулировать душевное заболевание, что
самые опытные психиатры не обнаружат обмана? Видимо, такие случаи бывали, но о
них трудно узнать: не для того ведь кто-либо выдает себя за сумасшедшего, чтобы
потом себя разоблачать. Тем более что доказать это далеко не просто. И вообще в
медицинской практике иногда встречается "симуляция наоборот": большинство
настоящих больных таковыми себя не считают и кое-кто додумывается до того, что
заявляет - все отмеченные у меня симптомы я симулировал, на самом деле я
здоровый человек.
Теоретически, конечно, можно твердо заучить и отрепетировать симптомы
заболевания конкретного человека, почерпнув их, скажем, из учебника психиатрии.
Обладая к тому же хоть минимальным актерским дарованием, можно какое-то время
продержаться. Но арсенал опытных психиатров настолько богат, что притворщика
обязательно рано или поздно разоблачат. Вспомните революционера-экспроприатора
Камо: схваченный в Германии, он искусно симулировал душевную болезнь, одни из
симптомов ее была нечувствительность к физической боли. Но и он, хотя ему
грозила смертная казнь, ничего не мог поделать со своими зрачками - от боли они
расширялись. Это очень эффектно показано в фильме о нем.
Я расскажу о человеке, который не обладая мужеством и способностями Камо, много
лет сходил за душевнобольного, что позволяло ему безнаказанно совершать
преступления.
Студента Свинтковского (на этот раз фамилия подлинная) арестовали за нарушение
правил о валютных операциях. С первых же дней ареста он стал писать
многочисленные жалобы. Ни словом не касаясь сущности предъявленного обвинения,
он утверждал, что стал жертвой происков врагов и конкурентов, которые таким
образом препятствуют ему поехать на международную выставку в Рим, где должен
демонстрироваться изваянный им скульптурный портрет главы партии и
правительства. И теперь он, гениальный художник и скульптор, мается в казематах
Бутырки. Примерно то же излагал он и на допросах.
Хотя до ареста Свинтковский ни живописью, ни лепкой не баловался, да и
студентом-то был весьма посредственным, проклюнувшаяся в первые же дни ареста
мания величия не вызывала сомнений у психиатров. Экспертиза признала его
невменяемым. В Стране Советов стало одним шизофреником больше.
Самое удивительное, что комиссию экспертов возглавлял лично директор знаменитого
института имени Сербского, академик Академии медицинских наук Г. Морозов.
Как и другие подобные, оспаривать этот диагноз было невозможно. И я бы никогда о
нем не узнал, не развернись события самым удивительным образом.
Пробыв какое-то время в больнице, Свинтковский как счастливый обладатель
психиатрической индульгенции пустился во все тяжкие. Сейчас уже бояться было
нечего, он вовсю занимался финансовыми махинациями и скоро, надо отдать ему
должное, стал очень богатым человеком. Забегая немного вперед, скажу, что у него
изъяли десятки древних икон, представлявших историческую и художественную
ценность, некоторые из них были инкрустированы драгоценными камнями. В его
гараже стояли две автомашины, купленные на имя знакомых, у которых и прав
вождения-то не было.
Раз в год Свинтковский укладывался ненадолго в психиатрическую больницу,
подтверждая тем самым свой статус индивидуальной неприкосновенности для закона.
Он понимал, что рано или поздно это может пригодиться. Так и случилось.
Наверняка он все время находился в поле зрения ОБХСС и КГБ, и в один прекрасный
вечер эти спецслужбы свои возможности реализовали. Свинтковского задержали
немедленно после встречи с человеком, находящимся в машине одного из зарубежных
посольств; он передал заморскому гостю ценные иконы. Гостя спас дипломатический
иммунитет, а наш соотечественник предъявил саквояж, где лежали триста штук
японских часов "Ориент" - плод бартерной сделки.
Все повторилось, как несколько лет назад. "Я - гениальный художник... Должен ехать
на международную выставку... Представительный вернисаж... Интриги и козни
соперников... История искусств не простит гибели моих работ..." И прочая уже
апробированная чушь. Ах, как он был уверен, что однажды отработанный прием
приведет к успеху и на этот раз!
Откуда же ему было знать, что следователь при обыске у отца Свинтковского
обнаружил не только спрятанные ценности сына, но и записи для репетиций
симулятивного поведения! Более того, при том же обыске нашлись документальные
доказательства, что Свинтковский-старший еще после первого ареста лично
обращался к Г. Морозову по поводу предстоящей экспертизы. А ведь это был не
обычный проситель: в свое время он занимал высокие посты в военной прокуратуре,
а в перид описываемых событий работал на ответственной должности в Верховном
суде СССР. Потом, правда, случилась незадача - пока Свинтковский-младший
находился в колонии, его "коллеги" и "товарищи по несчастью" освободившись,
убили и ограбили отца.
Все эти документы приобщили к уголовному делу и вместе с арестованным направили
в институт имени Сербского.
В психиатрическом микромире из-за этой более чем пикантной ситуации началось
брожение умов. Как же! Матерый преступник, однажды признанный невменяемым
комиссией во главе со светочем отечественной судебной психиатрии, попался снова
и вручил правосудию всю свою "кухню" с рецептами симуляции да еще высветил
квалифицированное заступничество папаши! А тут еще следователь не ограничился
стандартной постановкой вопроса - вменяем ли Свинтковский сейчас? - но и не
отказал себе в удовольствии задать и другой: правильно ли его признали
невменяемым тогда, в юные годы?
Следователь пошел еще дальше, он допросил врача из больницы, куда ежегодно
укладывался мнимый больной. А тот не будь прост и объясни - никакой объективной
необходимости в госпитализации не было, давил авторитет научного учреждения, по
диагнозу которого Свинтковского и поставили на учет.
Деваться было некуда, перепоручить эту неприятную работу подчиненным выглядело
совсем неприлично. И директор института снова лично возглавил экспертную
комиссию. Уж как ни распинался Свинтковский о своей "гениальности", как ни
мусолил на все лады обличения "козней и интриг", ни у кого на этот раз не
поднялась рука признать его больным.
Зато руки всех членов комиссии подписались и под второй частью заключения: в
прошлый раз пациент, мол, был болен. Очень даже болен, потому и правильно
признан невменяемым. Так что любимого начальника не огорчили. Ибо это чревато.
Трудно вообразить себе нечто более противное здравому смыслу и элементарным
представлениям о профессиональной порядочности. Если человек не так давно был
болен и вылечился (где? как? чем это доказано?), почему у него сейчас
наблюдаются точно те же симптомы? Какое же это выздоровление? А если эти
теперешние "симптомы" не что иное, как симуляция, почему исключается такая же
симуляция в прошлом?
К чести Свинтковского надо сказать, что, будучи неглупым по существу человеком,
он трезво оценил случившееся: на судебном процессе и не заикнулся о шизофрении,
говорил только о деле.
Нет, поистине пути нашей родимой психиатрии неисповедимы. Но об это уже сказано
до меня.
И в заключение
Но не в одном директоре института дело. Завтра придет другой, а минздравовская
экспертиза останется все той же монополией. Заинтересованным организациям -
прежде всего правоохранительным - и частным гражданам просто не к кому больше
обратиться во дни сомнений.
Ситуация в правовом отношении сложилась парадоксально возмутительная, если не
сказать вопиющая.
По нашему закону заключение экспертизы - это всего лишь один из видов
доказательств, не имеющий перед другими никаких преимуществ. Следствие и суд
могут принять его или не принять, согласиться с ним или нет. С любой другой
экспертизой обстоит именно так. Показалось, допустим, неубедительным заключение
автотехнической экспертизы - в стране есть сколько угодно специалистов по
дорожному движению: в системе МВД СССР и в Министерстве юстиции СССР, различные
отраслевые НИИ, автодорожные институты. В любую из этих инстанций может
обратиться следователь, суд, адвокат. Примерно так же обстоит дело практически с
любой экспертизой - строительной и бухгалтерской, искусствоведческой и
технологической.
И только заключение психиатров "высшей инстанции" непререкаемо. Можно сколько
угодно сомневаться, можно быть убежденным на 100% в ошибочности их выводов (а то
и в злом умысле) - противопоставить им нечего. Я не знаю ни одного случая в
следственной и судебной практике, чтобы их заключение было отвергнуто. Пока это
будет продолжаться, нет никакой гарантии, что завтра в институте не признаю
душевнобольным меня или вас.
Нас пытаются убедить, что эта незаконная практика прекращена. Ой ли! Не бог
весть каким диссидентом был Р. Котык: он всего лишь пришел к выводу, что в его
бездомности и безработице виновато государство, и захотел предать это гласности.
Способ, правда, он выбрал необычный - отправил записку экипажу самолета, в
котором летел, с просьбой передать его в руки правосудия, иначе в следующий раз
он захватит самолет. Психиатры не обратили внимания на такой "пустячок", как
отсутствие состава преступления в действиях Котыка, суд его впоследствии
оправдал. Так что преступления не было, сам по себе умысел у нас не наказуем, а
вот признание глубоко психопатической личностью, нуждающейся в принудительном
лечении, появилось. Спрашивается, зачем лечить человека, если он ничего
предосудительного не совершил и опасности для общества не представляет?
Ну, и к кому, останься этот диагноз в силе, обратился бы "психопат" Котык за
справедливостью? К альтернативной независимой экспертизе? Так ее же нет. А
больше его бы никто и слушать не стал.
И, наконец, как хорошо было бы иметь экспертную группу особого назначения при
Международной ассоциации психиатров. (В нее могли бы входить и советские врачи).
Представители этой группы по ходатайству адвокатов или родственников обвиняемого
(если он привлекается к уголовной ответственности не в своей стране) могли бы
выступать в качестве консультантов или наблюдателей при производстве
психиатрической экспертизы. В эпоху развития международных контактов эта идея
вполне реальна: уж если полиция разных стран сотрудничает, то целителям
человеческих душ и сам Бог велел.
Закладка в соц.сетях
