Жанр: Психология
За пределами мозга
Станислав Гроф
ЗА ПРЕДЕЛАМИ МОЗГА
Предисловие к русскому изданию
Я очень рад представить читателям русский перевод моей книги "За пределами мозга".
Побывав в СССР трижды, я сохранил много тёплых воспоминаний об этих путешествиях и
встречах с друзьями и коллегами. Мой первый визит в 1961 году был туристическим; я
восхищался красотой исторических мест Киева, Ленинграда и Москвы. Второй визит
проходил в рамках программы профессионального обмена между Чехословакией и
Советским Союзом. Тогда я получил возможность провести несколько недель в
Психоневрологическом институте им. В. М. Бехтерева в Ленинграде, посетить некоторые
психиатрические клиники и исследовательские центры в Москве, а также принять
участие в программе экспериментального изучения неврозов у обезьян в Сухуми. В
Ленинграде я выступил с докладом о терапевтическом потенциале необычных состояний
сознания перед несколькими сотнями советских психологов и психиатров и был очень
тронут тёплым приёмом.
Третий визит состоялся в апреле 1989 года. Мы с моей женой Кристиной побывали в
Москве по приглашению советского Министерства здравоохранения для чтения лекций и
проведения практического семинара по холотропному дыханию - мощному методу
самопознания и терапии, который мы разрабатывали и совершенствовали в Калифорнии
на протяжении последних 15 лет. И опять нас принимали очень тепло и радушно. Хотя
наш визит и не рекламировался, на встречу с нами люди приехали даже из столь
удалённых мест, как Прибалтика, Ленинград, Киев, Армения, Грузия. Ещё одним
волнующим знаком необычайного интереса к исследованиям сознания были
многочисленные просьбы подписать русские переводы моих книг, которые
распространились по стране в самиздатовских ксерокопиях.
Я очень взволнован тем, что ситуация изменилась до такой степени, что "За пределами
мозга" - и надеюсь, вскоре другие мои книги будут изданы официально. Также надеюсь,
что обсуждаемый в этих книгах материал окажется полезным русским читателям и будет
стимулировать их интерес к исследованиям сознания и трансперсональной психологии.
С наилучшими пожеланиями,
Станислав Гроф, доктор медицины,
Сан-Франциско, октябрь 1990 года.
ОТ АВТОРА
Посвящается Кристине, Полу и
моей матери Марии
Эта книга явилась плодом интенсивных и систематических изысканий,
продолжавшихся почти три десятилетия. На всех этапах этого долгого пути
профессиональные и личные интересы переплетались настолько тесно, что стали
нераздельным целым. Процесс научного исследования неизведанных территорий
человеческой психики стал для меня в равной мере путешествием личной трансформации
и самопознания.
Все эти годы я пользовался неоценимой помощью, вдохновением и одобрением со
стороны многих значимых в моей жизни людей, в числе которых были мои учителя, мои
друзья или коллеги, а некоторые сочетали в себе все эти роли. Здесь невозможно назвать
всех поимённо. Но в нескольких случаях помощь была так велика, что требует особого
упоминания.
Антрополог Энджелес Эрриен, исследовательница мистических традиций басков, стала
мне верным другом и живым примером того, как в душе могут быть интегрированы
женский и мужской аспекты и как "идти по мистической тропе своими ногами".
Энн и Джим Армстронги научили меня многому о природе подлинного медиумического
дара и об эволюционном потенциале трансперсональных кризисов. Их бесстрашный
энтузиазм в изучении человеческой психики является уникальным образцом совместного
путешествия по неизведанным областям сознания.
Грэгори Бэйтсон, с которым я имел счастье провести много часов в интенсивном лчном
и интеллектуальном взаимодействии за те два с половиной года, когда мы оба трудились
в Эсаленском институте в Калифорнии, стал мне добрым учителем и любимым другом. Его
проницательная критика механистического мышления в науке и выполненный им
творческий синтез кибернетики, информатики и теории систем, психиатрии и
антропологии оказали глубокое влияние на моё развитие.
Джозеф Кемпбэл, блестящий мыслитель, мастерский наставник и дорогой друг,
преподал мне бесценные уроки о первостепенной значимости мифологии для психиатрии
и нашей повседневности. Равно глубоким было и его влияние на мою личную жизнь.
Ключевую роль в моём собственном интеллектуальном развитии и в научных поисках
сыграла работа Фритьофа Капры. Именно его книга "Дао физики" убедила меня в том, что
экстраординарные данные современных исследований сознания непременно будут когданибудь
интегрированы в новом, всеобъемлющем научном мировоззрении. Наша
многолетняя дружба и богатый обмен информацией в те времена, когда он писал
"Поворотный пункт", очень помогли мне в работе над данной книгой.
Майкл и Сандра Харнеры, вошедшие в самый близкий круг моих друзей, одарили меня
существенной поддержкой и возможностью поделиться нетрадиционными наблюдениями
и информацией. Майкл, удачно сочетающий в себе роли респектабельного академиста и
преуспевающего "белого шамана", стал образцом для моей собственной жизни.
Свами Мукткнанда Парамахамса, почивший недавно духовный учитель и глава линии
Сиддха-Йоги, с которым я много раз встречался на протяжении ряда лет, предоставил мне
уникальную возможность наблюдать и испытать на себе могущественное влияние
животворной мистической традиции.
Ральф Мецнер, в котором непревзойдённым образом соединяются солидная
образованность, любознательный ум и дух авантюризма, стал моим близким другом и
коллегой.
Руперт Шелдрейк сумел с необыкновенной ясностью и остротой обозначить те
ограничения механистического мышления в естественных науках, о которых я сам думал
многие годы. Его работа значительно помогла освободиться от смирительной рубашки
убеждений, навязанных мне в ходе профессиональной подготовки.
Энтони Сутич и Абрахам Мэслоу, инициаторы двух новых направлений в психологии -
гуманистического и трансперсонального, - стали для меня настоящим источником
вдохновения. Они придали конкретную форму некоторым моим мечтам и надеждам
относительно будущего психологии, и, конечно, мне никогда не забыть, что я был с ними
рядом у истоков трансперсонального движения.
Теория процессов Артура Янга - одна из самых волнующих концепций среди всех, с
которыми я когда-либо сталкивался. Чем глубже я вникаю в её смысл, тем более склонен
в ней видеть научную метапарадигму будущего.
Открытие холономных принципов распахнуло для меня целый мир новых возможностей
теоретического рассуждения и практических приложений. Особенную благодарность за
это приношу Дэвиду Бому, Карлу Прибраму и Хьюго Зукарелли.
Клиническая работа с психоделиками сыграла решающую роль в пробуждении моего и
по сей день сохраняющегося интереса к исследованиям сознания; именно здесь собраны
самые важные данные из тех, что обсуждаются в книге. Это было бы невозможным без
эпохальных открытий Альберта Хофмана. Я хотел бы выразить моё глубокое уважение к
его трудам, оказавшим столь глубокое влияние на мою профессиональную и личную
жизнь.
Стимулирующая атмосфера Эсаленского института и природная красота побережья
Биг-Сура обеспечили уникальную обстановку для работы над книгой. Я хочу
поблагодарить моих эсаленских друзей, Дика и Крис Прайс, Майкла и Далси Мерфи, Рика
и Хэдер Тарнас за их многолетнюю поддержку. Рик вдобавок научил меня многому в
соотношении астрономических процессов и динамики архетипов. Кетлин О|Шонесси
заслуживает особой признательности за преданную и чуткую помощь в подготовке
рукописи.
Выражаю глубочайшую благодарность всем членам моей семьи - моей матери Марии,
брату Полу и жене Кристине. Им первым доставалось на "американских горках"
(интеллектуальных, философских и духовных) моих многолетних нетрадиционных
изысканий. Кристина, самый близкий друг и товарищ по исследованиям, разделила со
мной личную и профессиональную жизнь. Вместе мы разрабатывали и применяли на
практике технику холотропной терапии, которая описана в этой книге. Из её
драматичного личного путешествия я извлёк множество уроков, которые преподаются
только самой жизнью. Кроме того, она была главным вдохновителем Службы духовной
неотложной помощи - проекта, который мы вместе с ней начали в Биг-Суре, штат
Калифорния.
ВВЕДЕНИЕ
На этих страницах я попытался сжать в один том результаты почти тридцатилетнего
изучения неординарных состояний сознания, вызванных приёмом психоделических
препаратов или применением различных нефармокологических методов. Эта книга -
документальное отображение моих усилий в организации и систематизации
исследовательских данных, которые много лет каждодневно бросали вызов системе моих
научных убеждений и здравому смыслу. Пытаясь справиться с лавиной смущающих
данных, я неоднократно исправлял и перепроверял свои концептуальные схемы,
залатывая их приемлемыми на тот случай гипотезами, - и всякий раз только для того,
чтобы увидеть настоятельную необходимость ещё одной их переделки.
У меня самого ушли годы на то, чтобы принять материалы этой книги, поэтому я не жду
от читателей лёгкого усвоения большей части представленной здесь информации. Для
этого нужно приобрести соответствующий опыт - лично или в работе с другими людьми. Я
надеюсь, что тогда им пригодятся эти свидетельства - как независимая аргументация ко
многим спорным вопросам, с которыми они непременно столкнутся. Меня в течение
многих лет побуждали и вдохновляли сообщения других исследователей, указывавшие,
что я уже не одинок в своих поисках, как это было в самом начале.
Что касается читателей, у которых не было соответствующих переживаний, то среди
них мне особенно важно заинтересовать тех, у кого нет предубеждений, кто способен
использовать представленные факты как побуждение к самостоятельной работе для их
подтверждения или опровержения. Я совсем не рассчитываю, что материалы этой книги
будут приниматься на веру - техника, при помощи которой достигались обсуждаемые
здесь переживания и наблюдения, описана с достаточной детальностью, и её можно
воспроизвести. Использование психоделиков - самого могущественного инструмента
среди всех видов этой техники - в настоящее время связано с затруднениями
политического, юридического и административного характера. Однако возможны подходы
и без применения психоделиков, они описаны в книге и доступны каждому, кто всерьёз
заинтересуется продолжением исследований в этой области.
Эти данные пригодятся и тем исследователям, которые занимаются аналогичными или
относящимися к той же сфере явлениями в контексте других дисциплин и используются
другие методы. Наверное, ими заинтересуются антропологи, изучающие туземные
культуры и шаманские практики, обряды инициации и церемонии целительства;
танатологи, исследующие смерть и предсмертные переживания; практикующие
терапевты, использующие различные мощные эмпирические техники психотерапии,
работу с телом или неавторитарные формы гипноза; учёные, занимающиеся
лабораторными исследованиями изменённых состояний сознания и использующие для
этого сенсорную изоляцию и перегрузки, биообратную связь, холофоническое звучание и
другую звуковую технику; психиатры-клиницисты, которые работают с пациентами,
переживающими неординарные состояния сознания в острой форме; парапсихологи,
исследующие экстрасенсорное восприятие, и физики, интересующиеся природой
пространства и времени, применением квантово-релятивистской физики для понимания
взаимоотношений материи и сознания.
По моим собственным трудностям в принятии новых наблюдений при отсутствии
очевидных и постоянно повторяющихся результатов я могу взвешенно судить о том, что
не стоит анализировать данные по исследованиям сознания, находясь в башне из
слоновой кости старых систем убеждений. Из истории науки мы знаем о
недальновидности тех, кто отвергал новые наблюдения и свидетельства, только потому
что они не согласовывались с существующим мировоззрением или принятой научной
парадигмой. Нежелание современников Галилея взглянуть в телескоп (а ведь они уже
знали, что на Луне не может быть кратеров!) служит лучшим тому примером.
Я уверен, что многие из проблем, обсуждаемых на этих страницах, чрезвычайно важны
и представляют всеобщий интерес, так что книга может стать полезной для многих
разумных людей, не занятых непосредственно исследованиями в любой из
вышеупомянутых областей. Особенно уместны и важны для обычного читателя
следующие темы: новое понимание реальности и природы человека; научное
мировоззрение, включающее в себя мистические измерения существования;
альтернативное понимание эмоциональных и психосоматических проблем, в том числе и
некоторых психотических состояний; новая стратегия в терапии и самопознании;
интуитивное видение современного глобального кризиса. Книга эта, ещё в рукописи,
пригодилась многим людям, переживавшим эпизоды неординарных состояний сознания,
она давала им новую концептуальную структуру и стратегию.
Когда в самом начале моих исследований психоделиков я пробовал поделиться с
друзьями и коллегами новыми волнующими наблюдениями, мне был преподнесён важный
урок. Стало до боли очевидным, что тому, кто честно, в обход внутренней цензуры
сообщает о том, что испытал, встречает глубокое недоверие и подозрение, а кроме того,
серьёзно рискует профессиональной репутацией и добрым именем. С той поры моя
задача состояла не в том, чтобы найти лучший способ отчётливо выразить новые реалии в
их целостности, а в том, чтобы от ситуации к ситуации решать, насколько возможно и
целесообразно сообщать о них, какие метафоры и какой язык употребить, как соотнести
сообщаемые факты с принятым в научном сообществе знанием.
В течение первых десяти лет моих исследований психоделиков в Чехословакии лишь
очень немногие из моих друзей и коллег оказались достаточно непредубеждёнными для
восприятия всего спектра новых открытий, способными серьёзно оценить их научную и
философскую значимость. И хотя в 1967 году, когда я покидал Чехословакию, было
подготовлено уже более 40 проектов с применением психоделиков, многие из тех, кто
был в них вовлечён, ограничились в своей клинической работе и концептуальной
систематике уровнем биографических феноменов; они уходили от новых наблюдений или
пытались объяснить их традиционно.
Когда я выступил с лекциями о своих европейских исследованиях в Соединённых
Штатах, круг единомышленников-коллег быстро расширился. Моими новыми товарищами
стали не только специалисты по психоделикам, но и антропологи, парапсихологи,
нейрофизиологи и танатологи - все вместе мы начали решительную концептуальную
борьбу за интеграцию результатов нетрадиционных (личных или профессиональных)
поисков и исследований с философией современной науки. У многих из них тоже
накопились неопубликованные и не подлежащие публикации факты и наблюдения,
статьи и даже монографии, которые они не решались предложить коллегам,
придерживающимся ньютоно-картезианской концепции, или широкой публике. После
многих лет моей профессиональной изоляции, общение с этими людьми стало волнующим
и ободряющим событием.
В конце 60-х годов я познакомился с небольшой группой специалистов, в которую
входили Абрахам Мэслоу, Энтони Сутич и Джеймс Фейдиман, - они разделяли мою
убеждённость, что пришло время нового психологического направления, которое
сосредоточилось бы на изучении сознания и признавало значимость духовных измерений
психики. После нескольких встреч, имевших целью прояснение новых концепций, мы
решили назвать это направление "трансперсональной психологией". Вскоре был основан
"Журнал трансперсональной психологии" и создана Ассоциация за трансперсональную
психологию.
Обретённое чувство профессиональной общности в быстро растущей группе коллегединомышленников
с общим для всех пониманием психологии и психотерапии очень
меня вдохновляло, но всё же не решило окончательно моей старой проблемы
самоидентификации как учёного. Хотя трансперсональная психология обладала
определённой внутренней связностью и стала в какой-то мере самодостаточной, она
оставалась почти полностью изолированной от главного русла в науке. Как и моё
собственное мировоззрение, трансперсональная психология была уязвима для обвинений
в иррациональности и ненаучности, а значит - в несовместимости со здравым смыслом и
современным научным мышлением.
Ситуация резко изменилась за первые десять лет существования Ассоциации за
трансперсональную психологию. Стало ясно, что трансперсональная ориентация и
трансперсональная перспектива далеко раздвигают узкие прежде границы психиатрии,
психологии и психотерапии. За это время установились важные связи с революционными
открытиями в других научных дисциплинах - в квантово-релятивистской физике, теориях
систем и информации, изучении диссипативных структур, исследованиях мозга,
парапсихологии, голографии и холономном мышлении [Сохраняя в нашем издании
неверную, но уже закрепившуюся в науке транслитерацию терминов, производных от
греч. holos ("целый, весь"), только для "голографии" и "голограммы", все другие термины
мы даём в соответствии с устоявшимся в русской философской литературе написанием.
Ср. "холизм, холистический" - Прим. ред.). Совсем недавно к ним добавились новые
концепции в биологии, эмбриологии, генетике, науке о поведении, а также развитие
холофонной технологии.
Многие из первопроходцев новых путей мышления в науке на протяжении нескольких
лет принимали участие как приглашённые преподаватели в четырёхнедельных
экспериментальных учебных программах, которые мы с моей женой Кристиной проводили
в Эсаленском институте (Биг-Сур, штат Калифорния). В этом контексте я получил
возможность формально и неформально, но всегда приятно сотрудничать с такими
специалистами, как Фрэнк Барр, Грегори Бейтсон, Джозеф Кемпбел, Фритьоф Капра,
Дуэйн Элджин, Дэвид Финкелштейн, Элмер и Элис Грин, Майкл Харнер, Стенли Криппнер,
Руперт Шелдрейк, Соул-Пол Сирак, Рассел Тарг, Чарльз Тарт, Артур Янг, и многими
другими. Я мог также близко общаться и обмениваться информацией с пионерами
трансперсональной психологии - в их числе Энеджелс Эрриен, Артур Хастингс, Джек
Корнфилд, Ральф Метцнер, Джон Перри, Джун Сингер, Ричард Тарнас, Френсис Воон,
Роджер Уолш и Кен Уилбер.
Богатые контакты с уникальными и творческими индивидуальностями на наших
четырёхнедельных семинарах стали основным источником вдохновения для
Международной трансперсональной ассоциации (ITA), которую я организовал в 1978 году
совместно с Майклом Мэрфи и Ричардом Прайсом - основателями Эсаленского института.
ITA отличается от Ассоциации за трансперсональную психологию выраженной
международной и междисциплинарной направленностью. В первые годы, когда я
исполнял обязанности президента ITA, у меня появилась возможность организовать
большие международные конференции трансперсонологов в Бостоне, Мельбурне и
Бомбее. Ежегодные встречи ITA привлекли многих замечательных докладчиков и
обширную аудиторию, помогли выкристаллизовать теоретические обоснования и тем
самым укрепили трансперсональное движение.
В настоящее время новое мышление в науке быстро набирает силу. Хотя
поразительные индивидуальные разработки ещё не сведены воедино, последовательной
и исчерпывающей научной парадигме, способной заменить механистическую модель
Вселенной, пока нет, но к этой впечатляющей мозаике необычайно быстро добавляются
всё новые и новые фрагменты. Я убеждён, что для будущего науки (а возможно и для
всей нашей планеты) чрезвычайно важно, чтобы эти новые устремления завоевали
признание научной общественности. Именно поэтому я не представляю материал в
упрощённой и популярной версии (что, возможно, предпочли бы многие издатели, с
которыми я вёл переговоры). Я испытываю сильную потребность представить данные
своих исследований сознания в контексте революционных открытий - столь важных для
моего личностного и профессионального развития - в других дисциплинах. Поэтому
представление моих собственных данных предваряет глава о возникающей парадигме, в
которой суммированы результаты многих исследователей и мыслителей и тем самым
подготовлен весь контекст книги.
Одно из самых глубоких влияний на моё мышление оказали холономические
принципы, развитые в трудах Готфрида Вильгельма Лейбница, Жана-Батиста Фурье,
Денниса Гаора, Дэвида Бома, Карла Прибрама и Хьюго Зукарелли. И признавая величие
предложенных холономическм мышлением революционных альтернатив,
противопоставивших себя механистической концепции "разума, содержащегося в мозге",
я решил назвать эту книгу "За пределами мозга".
1. ПРИРОДА РЕАЛЬНОСТИ: ЗАРЯ НОВОЙ ПАРАДИГМЫ
В разных частях этой книги будут обсуждаться важные наблюдения из различных
областей знания - те наблюдения, которые неспособны ни признать, ни объяснить
механистическая наука и традиционные концептуальные системы психиатрии,
психологии, антропологии и медицины. Некоторые из новых данных столь значительны,
что указывают на необходимость радикальной ревизии современного понимания
человеческой природы и даже природы реальности. Поэтому кажется уместным начать
книгу с экскурса в философию науки и пересмотреть некоторые современные идеи о
соотношении научных теорий и реальности.
Сопротивление наплыву новых революционных данных со стороны традиционно
настроенных ученых основано по большей части на фундаментальном непонимании
природы и функции научных теорий. В последние несколько десятилетий такие
философы и историки науки, как Томас Кун (Kuhn, 1962), Карл Поппер (Popper, 1963,
1965), Филипп Франк (Frank, 1974) и Пол Фейерабенд (Feyerabend, 1978) привнесли
достаточно ясности в эту область. Пионерские изыскания этих мыслителей заслуживают
хотя бы краткого обзора.
Философия науки и роль парадигм
Со времен промышленной революции западная наука добилась поразительных успехов
и стала мощной силой, формирующей жизни миллионов людей. Ее материалистическая и
механистическая ориентация почти полностью заменила теологию и философию в
качестве руководящих принципов человеческого существования и до невообразимой
ранее степени преобразовала мир, в котором мы живем. Технологический триумф был
столь заметен, что только в самое последнее время и лишь немногие засомневались в
абсолютном праве науки определять общую жизненную стратегию. В учебниках по
различным дисциплинам история науки описана преимущественно как линейное
развитие с постепенным накоплением знаний о Вселенной, а кульминацией этого
развития представлено современное положение дел. Поэтому важные для развития
научного мышления фигуры выглядят сотрудниками, работавшими над общим для всех
кругом проблем, руководствуясь одним и тем же набором фиксированных правил,
которые, кстати, только совсем недавно определены в качестве научных. Каждый период
в истории научных идей и методов видится логической ступенью в постепенном
приближении ко все более точному описанию Вселенной и к предельной истине о
существовании.
Детальный анализ научной истории и философии показал чрезвычайно искаженную,
романтизированную картину реального хода событий. Можно весьма убедительно
доказать, что история науки далеко не прямолинейна и что, несмотря на технологические
успехи, научные дисциплины вовсе не обязательно приближают нас к более точному
описанию реальности. Самым видным представителем этой еретической точки зрения
является физик и историк науки Томас Кун. Его интерес к развитию научных теорий и
революций в науке вырос из размышлений над некоторыми фундаментальными
различиями общественных и естественных наук. Он был потрясен количеством и
степенью разногласий среди специалистов по общественным наукам относительно
базисной природы вошедших в круг рассмотрения проблем и подходов к ним. Совсем
иначе обстоят дела в естественных науках. Хотя занимающиеся астрономией, физикой и
химией вряд ли обладают более четкими и точными решениями, чем психологи,
антропологи и социологи, они не затевают почему-то серьезных споров по
фундаментальным проблемам.
Исследовав глубже это очевидное несоответствие, Кун начал интенсивно изучать
историю науки и спустя пятнадцать лет опубликовал работу "Структура научных
революций" (Kuhn, 1962), которая потрясла основы старого мировоззрения.
В ходе исследований ему становилось все более очевидным, что в исторической
перспективе развитие даже так называемых точных наук далеко от гладкости и
однозначности. История науки ни в коей мере не является постепенным накоплением
данных и формированием все более точных теорий. Вместо этого ясно видна ее
цикличность со специфическими стадиями и характерной динамикой. Процесс этот
закономерен, и происходящие изменения можно понять и даже предсказать: сделать это
позволяет центральная в теории Куна концепция парадигмы.
В широком смысле парадигма может быть определена как набор убеждений, ценностей
и техник, разделяемых членами данного научного сообщества. Некоторые из парадигм
имеют философскую природу, они общи и всеохватны, другие парадигмы руководят
научным мышлением в довольно специфических, ограниченных областях исследований.
Отдельная парадигма может поэтому стать обязательной для всех естественных наук,
другая - лишь для астрономии, физики, биологии или молекулярной биологии, еще одна -
для таких высокоспециализированных и эзотерических областей, как вирусология или
генная инженерия .
Парадигма столь же существенна для науки, как наблюдение и эксперимент;
приверженность к специфическим парадигмам есть необходимая предпосылка любого
серьезного научного дела. Реальность чрезвычайно сложна, и обращаться к ней в ее
тотальности вообще невозможно. Наука не в состоянии наблюдать и учитывать все
разнообразие конкретного явления, не может провести всевозможные эксперименты и
выполнить все лабораторные и клинические анализы. Ученому приходится сводить
проблему до рабочего объема, и его выбор направляется ведущей парадигмой данного
времени. Таким образом, он непременно вносит в область изучения определенную
систему убеждений.
Научные наблюдения сами по себе не диктуют единственных и однозначных решений,
ни одна из парадигм никогда не объяснит всех имеющихся фактов, и для теоретического
объяснения одних и тех же данных можно использовать многие парадигмы. Какой из
аспектов сложного явления будет выбран и какой из возможных экспериментов будет
начат или проведен первым, определяется многими факторами. Это случайности в
предварительном исследовании, базовое образование и специальная подготовка
персонала, опыт, накопленный в других областях, индивидуальные задатки,
экономические и политические факторы, а также другие параметры. Наблюдения и
эксперименты могут и должны значительно сокращать диапазон приемлемых научных
решений - без этого наука стала бы научной фантастикой. Тем не менее, они не могут
сами по себе и сами для себя полностью подтвердить конкретную интерпретацию или
систему убеждений. Таким образом, в принципе невозможно заниматься наукой без
некоторого набора априорных убеждений, фундаментальных метафизических установок и
ответов на вопрос о природе реальности и человеческого знания. Но следует четко
помнить об относительной природе любой парадигмы - какой бы прогрессивной она ни
была и как бы убедительно ни формулировалась. Не следует смешивать ее с истиной о
реальности. Согласно Куну, парадигмы играют в истории науки решающую, сложную и
неоднозначную роль. Из приведенных выше соображений ясно, что они безусловно
существенны и необходимы для научного прогресса. Однако на определенных стадиях
развития они действуют как концептуальная смирительная рубашка - тем, что
покушаются на возможности новых открытий и исследования новых областей реальности.
В истории науки прогрессивная и реакционная функции парадигм словно чередуются с
некоторым предсказуемым ритмом.
Ранним стадиям наук, которые Кун описывает как "допарадигмальные периоды",
свойственны концептуальный хаос и конкуренция большого числа расходящихся
воззрений на природу. Ни одно из них нельзя сразу отбросить как неверное, так как все
они приблизительно соответствуют наблюдениям и научным методам своего времени.
Простая, элегантная и правдоподобная концептуализация данных, готовая объяснить
большую часть имеющихся наблюдений и обещающая служить руководящей линией для
будущих исследований, начинает в данной ситуации играть роль доминирующей
парадигмы. Когда парадигму принимает большая часть научного сообщества, она
становится обязательной точкой зрения. На этом этапе имеется опасность ошибочно
увидеть в ней точное описание реальности, а не вспомогательную карту, удобное
приближение и модель для организации существующих данных. Такое смешение карты с
территорией характерно для истории науки. Ограниченное знание о природе,
существовавшее на протяжении последовательных исторических периодов,
представлялось научным деятелям тех времен исчерпывающей картиной реальности, в
которой не хватает лишь деталей. Это наблюдение столь впечатляет, что историк легко
мог бы представить развитие науки историей ошибок и идиосинкразий, а не
систематическим накоплением информации и постепенным приближением к
окончательной истине.
Как только парадигма принята, она становится мощным катализатором научного
прогресса; Кун называет эту стадию "периодом нормальной науки". Большинство ученых
все свое время занимается нормальной наукой, из-за чего эта отдельная сторона научной
деятельности стала в прошлом синонимом науки вообще.
Нормальная наука основывается на допущении, что научное сообщество знает, что
такое Вселенная. В главенствующей теории определено не только то, чем является мир,
но и чем он не является; наряду с тем, что возможно, она определяет и то, что в
принципе невозможно. Кун описал научные исследования как "напряженные и
всепоглощающие усилия рассовать природу по концептуальным ящикам, заготовленным
в профессиональном образовании". Пока существование парадигмы остается само собой
разумеющимся, только те проблемы будут считаться законными, для которых можно
предположить решение - это гарантирует быстрый успех нормальной науки. При таких
обстоятельствах научное сообщество сдерживает и подавляет (часто дорогой ценой)
всякую новизну, потому что новшества губительны для главного дела, которому оно
предано.
Парадигмы, следовательно, несут в себе не только познавательный, но и нормативный
смысл; в дополнение к тому, что они являются утверждениями о природе реальности, они
также определяют разрешенное проблемное поле, устанавливают допустимые методы и
набор стандартных решений. Под воздействием парадигмы все научные основания в
какой-то отдельной области подвергаются коренному переопределению. Некоторые
проблемы, представлявшиеся ранее ключевыми, могут быть объявлены несообразными
или ненаучными, а иные - отнесены к другой дисциплине. Или же наоборот, какие-то
вопросы, прежде не существовавшие или считавшиеся тривиальными, могут неожиданно
оказаться предметами значительного научного интереса. Даже в тех областях, где старая
парадигма сохраняет свою действенность, понимание проблем не остается тем же самым
и требует нового обозначения и определения. Нормальная наука, основанная на новой
парадигме, не только несовместна, но и несопоставима с практикой, которой управляла
предыдущая парадигма.
Нормальная наука занимается по сути только решением задач; ее результаты в
основном предопределены самой парадигмой, она производит мало нового. Главное
внимание уделяется способу достижения результатов, а цель состоит в дальнейшем
оттачивании ведущей парадигмы, что способствует увеличению сферы ее применения.
Следовательно, нормальные исследования кумулятивны, так как ученые отбирают только
те проблемы, которые могут быть решены при помощи уже существующих
концептуальных и. инструментальных средств. Кумулятивное приобретение
фундаментально новых знаний при этих обстоятельствах не просто редкостно, а в
принципе невероятно. Действительное открытие может произойти только в том случае,
если не сбудутся предположения относительно природы, методов и средств исследования,
основанные на существующей парадигме. Новые теории не возникнут без разрушения
старых воззрений на природу.
Новая, радикальная теория никогда не будет дополнением или приращением к
существующим знаниям. Она меняет основные правила, требует решительного
пересмотра или переформулирования фундаментальных допущений прежней теории,
проводит переоценку существующих фактов и наблюдений. По теории Куна, только в
событиях подобного рода можно признать настоящую научную революцию. Она может
произойти в каких - то ограниченных областях человеческого знания или может
радикально повлиять на целый ряд дисциплин. Сдвиги от аристотелевской к
ньютоновской физике или от ньютоновской к эйнштейновской, от геоцентрической
системы Птолемея к астрономии Коперника и Галилея, или от теории флогистона к химии
Лавуазье - замечательные примеры изменений этого рода. В каждом из этих случаев
потребовался отказ от широко принятой и достойной научной теории в пользу другой, в
принципе с ней несовместимой. Каждый из этих сдвигов вылился в решительное
переопределение проблем, доступных и значимых для научного исследования. Кроме
того, они заново определили то, что допустимо считать проблемой, а что - стандартами
законного ее решения. Этот процесс приводил к коренному преобразованию научного
воображения; мы не преувеличим, если скажем, что под его воздействием менялось само
восприятие мира.
Томас Кун отметил, что всякая научная революция предваряется и предвещается
периодом концептуального хаоса, когда нормальная практика науки постепенно
переходит в то, что он называет "экстраординарной наукой". Раньше или позже
повседневная практика нормальной науки обязательно приведет к открытию аномалий.
Во многих случаях некоторые приборы перестанут работать так, как предсказывает
парадигма, в ряде наблюдений обнаружится то, что никак не вместить в существующую
систему убеждений, или же проблема, которую нужно решить, не будет поддаваться
настойчивым усилиям выдающихся специалистов.
Пока научное сообщество остается под чарами парадигмы, одних аномалий будет
недостаточно, чтобы засомневаться в обоснованности базовых допущений. Поначалу
неожиданные результаты будут называться "плохими исследованиями", поскольку
диапазон возможных результатов четко определен парадигмой. Когда результаты
подтверждаются повторными экспериментами, это может привести к кризису в данной
области. Однако даже тогда ученые не откажутся от парадигмы, которая привела их к
кризису. Научная теория, однажды получившая статус парадигмы, до тех пор будет в
ходу, пока ей не найдется жизнеспособной альтернативы.
Несовместимости постулатов парадигмы и наблюдений еще недостаточно. В течение
некоторого времени расхождение будет рассматриваться как проблема, которая в конце
концов разрешится за счет модификаций и прояснений. И все же после периода
утомительных и бесполезных усилий аномалия вдруг выходит за рамки еще одной
загадки, и данная дисциплина вступает в период экстраординарной науки. Лучшие умы в
этой области концентрируют свое внимание на проблеме. Критерии исследования
начинают слабеть, экспериментаторы становятся менее предубежденными и готовыми
рассматривать дерзкие альтернативы. Растет число конкурирующих обоснований, причем
они все больше расходятся по смыслу.
Неудовлетворенность существующей парадигмой возрастает и выражается все более
недвусмысленно. Ученые готовы обратиться за помощью к философам и обсуждать с ними
фундаментальные установки - о чем и речи не могло быть в период нормальных
изысканий. До и во время научных революций происходят также горячие дебаты о
законности методов, проблем и стандартов. В этих обстоятельствах, с развитием кризиса
возрастает профессиональная неуверенность. Несостоятельность старых правил ведет к
интенсивным поискам новых.
Во время переходного периода проблемы можно решать как при помощи старой, так и
при помощи новой парадигмы. Это неудивительно - философы науки не раз доказывали,
что конкретный набор данных всегда можно интерпретировать в рамках нескольких
теоретических построений. Научные революции - это те некумулятивные эпизоды в
науке, когда старая парадигма полностью или частично заменяется новой, с ней
несовместной. Выбор между двумя конкурирующими парадигмами нельзя сделать на
основе оценочных процедур нормальной науки. Последняя является прямой наследницей
старой парадигмы, и ее судьба решающим образом зависит от исхода этого соревнования.
Поэтому парадигма становится жестким предписанием по необходимости - она в
состоянии к чему-то склонить, но не способна убедить ни логическими, ни даже
вероятностными аргументами. Перед двумя конкурирующими школами встает серьезная
проблема коммуникации. Они оперируют разными базовыми постулатами о природе
реальности и по-разному определяют элементарные понятия.
Вследствие этого, они не могут прийти к согласию даже в том, какие проблемы считать
важными, какова их природа и что собой представляет их возможное решение. Научные
критерии разнятся, аргументы зависят от парадигмы, а осмысленная конфронтация
невозможна без взаимной интерпретации понятий. В рамках новой парадигмы старые
термины обретают совсем иные определения и новый смысл; в результате они скорее
всего и соотноситься будут совершенно иначе. Коммуникация через концептуальную
перегородку будет заведомо неполной и приведет к путанице. В качестве характерного
примера можно привести полное различие по смыслу таких понятий, как материя,
пространство и время в ньютоновской и эйнштейновской моделях. Рано или поздно,
ценностные суждения тоже вступят в действие, поскольку разные парадигмы расходятся
в том, какие проблемы решать, а какие оставлять без ответа. Критерии же для экспертизы
по этой ситуации находятся целиком вне круга нормальной науки.
Ученый, занятый нормальной наукой, становится решателем задач. Парадигма для него
- то, что само собой разумеется, и ему совсем не интересно проверять ее надежность. На
самом деле он существенно укрепляет ее фундаментальные допущения. Этому в
частности есть такие вполне понятные объяснения, как энергия и время, затраченные в
прошлом на обучение, или академическое признание, тесно связанное с разработкой
данной парадигмы. Однако корни затруднения уходят гораздо глубже, за пределы
человеческих ошибок и эмоциональных привнесений.
Они затрагивают саму природу парадигм и их роль в науке. Важная часть этого
сопротивления - уверенность в том, что текущая парадигма верно представляет
реальность, и в том, что она в конце концов справится со всеми своими проблемами.
Таким образом, сопротивление новой парадигме является, в конечном счете, той самой
предрасположенностью, которая делает возможным существование нормальной науки.
Ученый, занимающийся нормальной наукой, напоминает шахматиста, чья активность и
способность к решению задач жестко зависят от набора правил. Суть игры состоит в
отыскании оптимальных решений в контексте этих априорных правил, и в подобных
обстоятельствах было бы абсурдным в них сомневаться - а уж тем более их изменять. В
обоих примерах правила игры разумеются сами собой; они представляют необходимый
набор предпосылок для деятельности по решению задач. Новизна же ради новизны в
науке не желательна, в отличие от других областей творчества.
Таким образом, до проверки парадигмы дело доходит, только в том случае, когда при
постоянных неудачах решить важную задачу возникает кризис, порождающий
конкуренцию двух парадигм. Новой парадигме предстоит пройти испытание по
определенным критериям качества. Она должна предложить решение каких-то ключевых
проблем в тех областях, где старая парадигма оказалась несостоятельной. Кроме того,
после парадигмальной смены должна быть сохранена такая же способность к решению
задач, какая была у уходящей парадигмы. Для нового подхода важна также готовность к
решению дополнительных проблем в новых областях. И, тем не менее, в научных
революциях наряду с выигрышами всегда есть и потери. Их обычно скрывают, принимая
негласно - до той поры, пока прогресс. гарантирован.
Так, ньютоновская механика, в отличие от аристотелевской и картезианской динамики,
не объяснила природу сил притяжения между частицами материи, а просто допустила
гравитацию. Этот вопрос был позднее адресован общей теории относительности и только
в ней получил разрешение. Оппоненты Ньютона считали его приверженность к
врожденным силам возвратом к средневековью. Точно так же, теория Лавуазье не смогла
ответить на вопрос, почему самые разные металлы столь похожи - вопрос, с которым
успешно справлялась теория флогистона. И только в двадцатом веке наука снова смогла
взяться за эту тему. Оппоненты Лавуазье возражали также против отказа от "химических
принципов" в пользу лабораторных элементов, считая это регрессом от обоснования к
простому наименованию. В другом подобном случае, Эйнштейн и другие физики
противились главенствовавшей вероятностной интерпретации квантовой физики.
Новая парадигма не принимается постепенно, под неумолимым воздействием
очевидности и логики. Смена происходит мгновенно, она похожа на психологическое
превращение или на сдвиг в восприятии фигуры и заднего плана, и оно подчиняется
закону "все или ничего". Ученые, избирающие для себя новую парадигму, говорят о том,
что их "осенило", о неожиданном решении или о вспышке проясняющей интуиции.
Почему так происходит, пока не совсем понятно. В дополнение к способности парадигмы
исправить кризисную ситуацию, к которой привела старая парадигма, Кун упоминает в
качестве причин иррациональные мотивы, биографически предопределенную
идиосинкразию, исходную репутацию или национальность основоположника и другие
причины. Кроме того, важную роль могут играть и эстетические качества парадигмы -
такие, как элегантность, простота и красота.
В науке существовала тенденция рассматривать последствия смены парадигмы с точки
зрения нового толкования имеющихся данных. Согласно этому взгляду, наблюдения
однозначно определяются природой объективного мира и аппарата восприятия. Однако,
такая позиция сама зависит от парадигмы - это одно из основных допущений
картезианского подхода к миру. Необработанные данные наблюдения далеки от того,
чтобы представлять чистое восприятие; а стимулы не следует путать с их восприятием
или ощущением. Восприятие обусловлено опытом, образованием, языком и культурой.
При определенных обстоятельствах одни и те же стимулы могут привести к различным
ощущениям, а различные стимулы - к одинаковым. Для первого из этих положений
примером могут служить двусмысленные картины, вызывающие радикальное
переключение гештальта восприятия. Самые известные из них те, что могут быть
восприняты двумя различными способами - т.е. как утка или кролик, как античная ваза
или два человеческих профиля. Хорошим примером второго положения служит человек с
дефектом зрения, который учится при помощи сложных линз корректировать
изображение мира. Нет нейтрального языка наблюдения, который строился бы только по
отпечаткам на глазной сетчатке. В понимании природы стимулов, сенсорных органов и их
взаимодействия отражается существующая теория восприятия и человеческого разума.
Ученый, принимающий новую парадигму, не интерпретирует реальность поновому,
скорее он похож на человека в новых очках. Он видит те же самые объекты и находит их
совершенно преображенными по сути и во многих деталях, при этом будет убежден, что
они таковы на самом деле.
Мы не преувеличим, говоря, что со сменой парадигмы мир ученых меняется тоже. Они
используют новые инструменты, ищут в других местах, наблюдают другие объекты и
постигают даже знакомое в совершенно ином свете. Согласно Куну, этот радикальный
сдвиг восприятия можно сравнить с неожиданным перемещением на другую планету.
Научный факт нельзя отделить от парадигмы с абсолютной четкостью. Мир ученых
изменяется качественно и количественно за счет новых разработок - либо факта, либо
теории.
Сторонники революционной парадигмы обычно не интерпретируют концептуальный
сдвиг как новое, но относительное, в конечном счете, восприятие реальности. А если это
все-таки происходит, возникает тенденция отбросить старое, как неправильное и
приветствовать новое, как точную систему описания. Однако, в строгом смысле, ни одна
из старых теорий не была действительно плохой, пока применялась только к тем
явлениям, которые могла адекватно объяснить. Неправильным было обобщение
результатов на другие области науки. Таким образом, в соответствии с теорией Куна,
старые теории можно сохранить и оставить как верные в том случае, когда диапазон их
применения ограничен только такими явлениями и такой точностью наблюдения, когда
уже можно говорить об экспериментальной очевидности. Это значит, что ученому нельзя
говорить "научно" и авторитетно о каком-либо явлении, которое еще не наблюдалось.
Строго говоря, непозволительно полагаться на парадигму, когда исследование только
открывает новую область или ищет такой степени точности, для которой в теории нет
прецедента. С этой точки зрения даже для теории флогистона не нашлось бы
опровержения, не будь она обобщена за пределы той области явлений, которые ею
объясняются.
После сдвига парадигмы старую теорию можно понимать в некотором смысле как
частный случай новой, но для этого ее нужно сформулировать иначе и преобразовать.
Ревизию следует предпринять хотя бы для того, чтобы ученый мог использовать
преимущества ретроспективного взгляда; ревизия также подразумевает изменение
смысла фундаментальных концепций.
Таким образом, ньютоновская механика может толковаться как специальный случай
эйнштейновской теории относительности, и для нее можно предложить разумное
объяснение в диапазоне ее применимости. Однако такие основополагающие концепции,
как пространство, время и масса, коренным образом изменились и теперь несоизмеримы.
Ньютоновская механика сохраняет свою действенность, пока не претендует на
применение в области больших скоростей или на неограниченную точность своих
описаний и прогнозов. Все исторически значимые теории так или иначе показали свое
соответствие наблюдаемым фактам. Правда, ни на одном из уровней развития науки нет
решительного ответа на вопрос: согласуется ли какая-то отдельная теория с фактами, и
до какой степени согласуется. Тем не менее, полезно сравнить две парадигмы и
спросить, какая из них лучше отражает наблюдаемые явления. В любом случае
парадигмы всегда следует рассматривать только как модели, а не как окончательные
описания реальности.
Новая парадигма редко принимается легко, поскольку это зависит от различных
факторов эмоционального, политического и административного свойства, а не является
просто делом логического доказательства. В зависимости от природы и горизонта
парадигмы, а также от других обстоятельств могут потребоваться усилия не одного
поколения, прежде чем новый взгляд на мир установится в научном сообществе.
Высказывания двух великих ученых показательны в этом отношении. Первое -
заключительный пассаж из "Происхождения видов" Чарльза Дарвина (Darwin, 1859):
"Хотя я полностью убежден в истинности воззрений, представленных в этом томе,.. я ни в
коей мере не надеюсь убедить опытных натуралистов, в чьих умах запасено множество
фактов, которые на протяжении долгого времени понимались с точки зрения, абсолютно
противоположной моей... Но я смотрю в будущее с надеждой на молодых натуралистов,
которые смогут взглянуть на обе стороны вопроса беспристрастно". Еще более убедителен
комментарий Макса Планка из его "Научной автобиографии" (Plank, 1968): "...новая
научная истина не убеждает оппонентов, не заставляет их прозреть, побеждает она
потому, что ее оппоненты в конце концов умирают и вырастает новое, знакомое с ней
поколение".
Как только новая парадигма принята и ассимилирована, ее основные положения
включаются в учебники. Поскольку они становятся источниками авторитета и опорой
педагогики, их приходится переписывать после каждой научной революции. По самой
своей природе эти положения будут искажать не только специфику, но и саму суть той
революции, которая их породила. Наука описывается как серия индивидуальных
открытий и изобретений, которые в совокупности представляют современное тело знания.
И выходит так, что с самого начала ученые пытались достичь цели, предписанные самой
последней парадигмой. В исторических обзорах авторы склонны раскрывать только те
аспекты работы отдельных ученых, в которых можно увидеть вклад в современное
мировоззрение. Так, обсуждая ньютоновскую механику, они не упоминали ни той роли,
которую Ньютон отводил Богу, ни глубокого интереса к астрологии и алхимии, которые
интегрировали всю его философию. Аналогично, нигде не упоминается о том, что
декартовский дуализм ума и тела подразумевает существование Бога. В учебниках не
принято упоминать, что многие из основателей современной физики - Эйнштейн, Бом,
Гейзенберг, Шредингер, Бор и Оппенгеймер - не только считали свои работы вполне
совместимыми с мистическим мировоззрением, но в каком-то смысле открывали
мистические области своими научными занятиями. Как только учебники переписаны,
наука снова оказывается линейным и кумулятивным предприятием, а история науки
излагается как постепенное приращение знаний. Доля человеческих ошибок и
идиосинкразии всегда умалялась, а циклическая динамика парадигм с ее
периодическими сдвигами затемнялась.
Подготовлялось поле для спокойной практики нормальной науки, до тех пор пока
следующее накопление наблюдений не вызовет к жизни новую парадигму. Еще один
философ, чья работа имеет непосредственное отношение к теме - Филипп Франк. В своей
ключевой книге "Философия науки" (Frank, 1974)он дает проницательный детальный
анализ взаимоотношений между наблюдаемыми фактами и научными теориями. Ему
удалось развеять миф о том, что научные теории можно логически выводить из наличных
фактов и что они однозначно зависят от наблюдений феноменального мира. Используя в
качестве исторических примеров геометрические теории Евклида, Римана и
Лобачевского, ньютоновскую механику, эйнштейновскую теорию относительности и
квантовую физику, он пришел к замечательным догадкам о природе и динамике научных
теорий.
В соответствии с теорией Франка каждая научная система базируется на небольшом
числе основных утверждений о реальности или аксиом, которые считаются
самоочевидными. Истинность аксиом определяется не рассуждением, а непосредственной
интуицией; они произведены имагинативными способностями ума, а не логикой .
Применяя строгие логические процедуры, можно извлечь из аксиом систему других
утверждений или теорем. Возникнет чисто логическая по природе теоретическая система
- она подтверждает саму себя, и ее истинность по существу не зависит от физических
случайностей, происходящих в мире. Чтобы оценить степень практической применимости
и соответствия такой системы, следует проверить ее отношение к эмпирическим
наблюдениям. Для этого элементы теории должны быть описаны с помощью
"операциональных определений" в бриджменовском смысле . Только тогда можно
определить пределы применимости теоретической системы к материальной реальности.
Внутренняя логическая истинность евклидовой геометрии или ньютоновской механики
вовсе не разрушилась, когда выяснилось, что их применение в физической реальности
имеет специфические ограничения. По Франку, все гипотезы по существу спекулятивны.
Различие между чисто философской гипотезой и гипотезой научной состоит в том, что
последнюю можно проверить. Теперь уже неважно, чтобы научная теория взывала к
здравому смыслу (это требование было отвергнуто Галилео Галилеем). Она может быть
сколь угодно фантастичной и абсурдной, пока поддается проверке на уровне
повседневного опыта. И напротив, прямое утверждение о природе Вселенной, которое
нельзя проверить экспериментально, является чисто метафизической спекуляцией, а не
научной теорией. Такие утверждения, как "Все существующее по природе материально, и
духовного мира нет" или "Сознание есть продукт материи", принадлежат, конечно, к этой
категории, независимо от того, насколько самоочевидными они могут показаться
носителю здравого смысла или механистически ориентированному ученому.
Наиболее радикально научную методологию в ее современных формах критикует Пол
Фейерабенд. В ошеломляющей книге "Против методологического принуждения. Очерк
анархистской теории познания" (Feyerabend, 1978) он решительно заявляет, что наука не
управляется и не может управляться системой жестких, неизменных и абсолютных
принципов. В истории немало очевидных примеров тому, что наука является по существу
анархическим предприятием. Попрание основных гносеологических правил было не
случайным событием - это было необходимо для научного прогресса. Самые успешные
научные изыскания никогда не следовали рациональному методу. В истории науки
вообще и во время великих революций в частности более решительное применение
канонов текущего научного метода не ускоряло бы развитие, а приводило бы к застою.
Коперниканская революция и другие коренные разработки в современной науке выжили
только потому, что правила благоразумия в прошлом часто нарушались.
Так называемое условие соответствия, требующее от новых гипотез согласованности с
принятыми ранее, неразумно и непродуктивно. Оно отклоняет гипотезу не из-за
несогласия с фактами, а из-за конфликта с господствующей теорией. В результате, это
условие защищает и сохраняет ту теорию, которая древнее, а не ту, которая лучше.
Гипотезы, противоречащие хорошо обоснованным теориям, дают нам факты, которые
нельзя получить никаким другим путем. Факты и теории связаны более тесно, чем это
признает традиционная наука, и до некоторых фактов не добраться иначе, как при
помощи альтернатив установившимся теориям.
При обсуждении гипотез чрезвычайно важно использовать весь набор адекватных, но
взаимонесовместных теорий. Перебор альтернатив центральному воззрению составляет
существенную часть эмпирического метода. И мало сравнить теории с наблюдениями и
фактами. Данные, полученные в контексте отдельной концептуальной системы, не могут
быть независимыми от базовых теоретических и философских допущений этой системы. В
подлинно научном сравнении двух теорий "факты" и "наблюдения" должны трактоваться
в контексте проверяемой теории. Поскольку факты, наблюдения и даже оценочные
критерии "связаны парадигмой", то наиболее важные формальные свойства теории
обнаруживаются по контрасту, а не аналитически. Если ученый захочет максимально
увеличить эмпирическое содержание взглядов, которых он придерживается, обязательной
для него станет плюралистическая методология - нужно вводить конкурирующие теории и
сравнивать идеи с идеями, а не с экспериментальными данными.
Нет такой идеи или такой системы мышления, пусть самой древней или явно
абсурдной, которая не была бы способна улучшить наше познание. К примеру, древние
духовные системы и первобытные мифы кажутся странными и бессмысленными
только потому, что их научное содержание либо неизвестно, либо искажено
антропологами и филологами, не владеющими простейшими физическими,
медицинскими или астрономическими знаниями.В науке разум не может быть
универсальным, а иррациональное никак не исключить полностью. Не существует
единственной интересной теории, которая соглашалась бы со всеми фактами в своей
области. Мы обнаруживаем, что ни одна теория не в состоянии воспроизвести некоторые
количественные результаты, и что все они на удивление некомпетентны качественно.
Все методологии, даже самые очевидные, имеют собственные пределы. Новые теории
первоначально ограничены сравнительно узким диапазоном фактов и медленно
распространяются на другие области. Форма этого расширения редко определяется
элементами, составлявшими содержание теорий старых. Возникающий концептуальный
аппарат новой теории вскоре начинает обозначать собственные проблемы и проблемные
области. Многие из вопросов, фактов и наблюдений, имеющие смысл только в
оставленном уже контексте, неожиданно оказываются глупыми и неуместными: они
забываются или отбрасываются. И наоборот, совершенно новые темы проявляются как
проблемы чрезвычайной важности.
Наше обсуждение научных революций, динамики парадигм и функционирования
научных теорий может, наверное, оставить у читателя впечатление, что данная работа
имеет отношение главным образом к истории науки. Легко предположить, что последний
серьезный концептуальный переворот произошел в первые десятилетия нашего века, а
следующая научная революция произойдет когда-нибудь в отдаленном будущем. Вовсе
нет, главная весть этой книги в том, что западная наука приближается к сдвигу
парадигмы невиданных размеров, из-за которого изменятся наши понятия о реальности и
человеческой природе, который соединит наконец концептуальным мостом древнюю
мудрость и современную науку, примирит восточную духовность с западным
прагматизмом.
Ньютоно-картезианское заклятие механистической науки
В течение последних трех столетий в западной науке господствовала ньютонокартезианская
парадигма - система мышления, основанная на трудах британского
естествоиспытателя Исаака Ньютона н французского философа Рене Декарта . Используя
эту модель, физика добилась удивительного прогресса и завоевала себе солидную
репутацию среди всех прочих дисциплин. Ее уверенная опора на математику,
эффективность в решении проблем и успешные практические приложения в различных
областях повседневной жизни сделались тогда стандартом для всей науки. Умение
увязывать базисные концепции и открытия с механистической моделью Вселенной,
разработанной в физике Ньютона, стало важным критерием научной узаконенности в
более сложных и менее разработанных областях - таких, как биология, медицина,
психология, психиатрия, антропология и социология. Поначалу приверженность
механистическому взгляду дала весьма позитивный толчок научному прогрессу этих
наук. Однако, в ходе дальнейшего развития концептуальные схемы, выведенные из
ньютоно-картезианской парадигмы, утратили свою революционную силу и стали
серьезным препятствием для изысканий и прогресса в науке.
С начала двадцатого века, претерпев глубокие и радикальные изменения, физика
преодолела механистическую точку зрения на мир и все базисные допущения ньютонокартезианской
парадигмы. В этой экстраординарной трансформации она становилась все
сложнее, эзотеричнее и непостижимее для большинства ученых, работавших в других
областях. Таким дисциплинам, как медицина, психология и психиатрия, не удалось
приспособиться к этим быстрым переменам и укоренить их в своем способе мышления.
Мировоззрение, уже давно устаревшее для современной физики, по-прежнему считаться
научным во многих других областях - в ущерб будущему прогрессу. Наблюдения и факты,
противоречащие механистической модели Вселенной, чаще всего отбрасываются или
замалчиваются, а исследовательские проекты, не относящиеся к доминирующей
парадигме, лишаются финансирования. Самые яркие тому примеры - психология,
альтернативные подходы в медицине, исследования психоделиков, танатология и
некоторые области полевых антропологических исследований.
За последние два десятилетия антиэволюционная и антипродуктивная природа старой
парадигмы становилась все более очевидной особенно в научных дисциплинах,
изучающих человека. В психологии, психиатрии и антропологии концептуальный
"пуританизм" достиг такой степени, что эти дисциплины оказались перед лицом
глубокого кризиса, сравнимого по размаху с кризисом физики во времена эксперимента
Майкельсона - Морли.
Возникла насущная необходимость в фундаментальном сдвиге парадигмы, который
позволил бы вместить и воспринять постоянно увеличивающийся наплыв революционных
фактов из самых разных областей, которые никак не соответствуют старым моделям.
Многие исследователи полагают, что с новой парадигмой можно будет заполнить брешь,
отделяющую наши традиционные психологию и психиатрию от глубокой мудрости
древних и восточных систем мышления. Перед детальным обсуждением причин грядущей
научной революции и ее возможных направлений, кажется уместным описать
характерные черты старой парадигмы, адекватность которых в настоящее время весьма
сомнительна.
Механистическая Вселенная Ньютона - это Вселенная твердой материи, состоящей из
атомов , маленьких и неделимых частиц, фундаментальных строительных блоков. Они
пассивны и неизменны, их масса и форма всегда постоянны. Самым важным вкладом
Ньютона в модель греческих атомистов (во всем остальном схожую с его моделью) было
точное определение силы, действующей между частицами. Он назвал ее силой тяготения
и установил, что она прямо пропорциональна взаимодействующим массам и обратно
пропорциональна квадрату расстояния. В ньютоновской системе тяготение - довольно
таинственная сущность. Оно представляется неотъемлемым атрибутом тех самых тел, на
которые действует: это действие осуществляется мгновенно, независимо от расстояния.
Другой существенной характеристикой ньютоновского мира является трехмерное
пространство классической эвклидовой геометрии, которое абсолютно, постоянно и
всегда пребывает в покое. Различие между материей и пустым пространством ясное и
недвусмысленное. Подобным образом, время абсолютно, автономно и независимо от
материального мира; оно представляется однородным и неизменным потоком из
прошлого через настоящее в будущее. В соответствии с теорией Ньютона все физические
процессы можно свести к перемещению материальных точек под действием силы тяжести,
действующей между ними и вызывающей их взаимное притяжение. Ньютон смог описать
динамику этих сил при помощи нового, специально разработанного математического
подхода - дифференциального исчисления.
Итоговым образом такой Вселенной является гигантский и полностью
детерминированный часовой механизм. Частицы движутся в соответствии с вечными и
неизменными законами, а события и процессы в материальном мире являют собой цепь
взаимозависимых причин и следствий. В силу этого возможно, хотя бы в принципе, точно
реконструировать любую прошлую ситуацию во Вселенной или предсказать будущее с
абсолютной определенностью. Практически этого никогда не происходит, поскольку мы
не в состоянии получить детальную информацию обо всех сложных переменных,
входящих в данную ситуацию. Теоретическую вероятность подобного предприятия никто
серьезно не исследовал. Как и основное метафизическое допущение, оно представляет
существенный элемент механистического взгляда на мир. Илья Пригожин (Prigogine,
1980) назвал эту веру в безграничную предсказуемость "основополагающим мифом
классической науки".
Равное по важности влияние на философию и историю науки последних двух столетий
оказал один из величайших французских философов Рене Декарт. Его наиболее
значительным вкладом в ведущую парадигму была предельно заостренная концепция
абсолютной дуальности ума (res cogitans) и материи (res extensa), следствием которой
стало убеждение, что материальный мир можно описать объективно, без отсылки к
человеку-наблюдателю. Эта концепция послужила инструментом для быстрого развития
естественных наук и технологии, но одним из крайне нежелательных результатов ее
победы явилось серьезное пренебрежение холистическим подходом к пониманию
человека, общества и жизни на планете. В каком-то смысле картезианское наследие
оказалось еще менее податливым элементом западной науки, чем ньютоновский
механистицизм. Даже Альберт Эйнштейн - гений, подорвавший основания ньютоновской
физики, сформулировавший теорию относительности и заложивший основы квантовой
теории - не смогло конца освободиться от чар картезианского дуализма (Caрга, 1982).
Всякий раз используя термин "ньютоно-картезианская парадигма", мы должны
помнить, что западная механистическая наука исказила и извратила наследие обоих
великих мыслителей. И для Ньютона, и для Декарта понятие о Боге было существенным
элементом философии и мировоззрения. Ньютон был глубоко духовной личностью,
серьезно интересовался астрологией, оккультизмом и алхимией. По словам его биографа
Джона Мэйнарда Кейнса (Keynes, 1951), он был последним из великих магов, а не
первым великим ученым. Ньютон верил, что Вселенная материальна по природе, но не
думал, что ее происхождение может быть объяснено материальными причинами. Для
него, Бог - это тот, кто изначально создал материальные частицы, силы между ними и
законы, управляющие их движением. Однажды сотворенная Вселенная будет впредь
функционировать как машина, а значит, ее можно описать и понять в этих терминах.
Декарт тоже верил, что мир существует объективно и независимо от человеканаблюдателя.
Однако для него эта объективность основана на том, что мир постоянно
воспринимается Богом.
Западная наука поступила с Ньютоном и Декартом так же, как Маркс и Энгельс с
Гегелем. Формулируя принципы диалектического и исторического материализма, они
препарировали гегелевскую феноменологию мирового духа и оставили его диалектику,
но заменили дух материей. Аналогичным образом, концептуальное мышление во многих
дисциплинах предлагает прямую логическую вытяжку из ньютоно-картезианской модели,
но образ божественного разума, который был сердцевиной рассуждений этих двух
великих людей, из новой картины исчез. Следующий за всем этим систематический и
радикальный философский материализм стал новым идеологическим основанием
современного научного мировоззрения. Во всех своих бесчисленных ответвлениях и
приложениях ньютоно-картезианская модель оказалась чрезвычайно успешной в самых
различных областях. Она предложила всестороннее объяснение фундаментальной
механики солнечной системы и была с успехом использована для понимания
беспрерывного движения жидкости, вибрации упругих тел и термодинамики. Она стала
основой и движущей силой замечательного прогресса естественных наук в XVIII и XIX
веках.
Дисциплины, смоделированные по Ньютону и Декарту, в деталях разработали картину
Вселенной в виде комплекса механических систем, огромного агрегата из пассивной и
инертной материи, развивающегося без участия сознания или созидательной разумности.
От "большого взрыва" через изначальное расширение галактик до рождения солнечной
системы и ранних геофизических процессов, создавших нашу планету, космическая
эволюция якобы управлялась исключительно слепыми механическими силами.
По этой модели, жизнь зародилась в первозданном океане случайно, в результате
беспорядочных химических реакций. Точно так же клеточная организация органической
материи и эволюция к высшим формам жизни возникли механически, без участия
разумного принципа, в результате случайных генетических мутаций и естественного
отбора, обеспечивающего выживание более приспособленных. И в конце концов это
привело к разветвлению филогенетической системы иерархически организованных видов
со все возрастающим уровнем сложности.
Затем, по дарвиновской генеалогии когда-то очень давно, произошло эффектное (и до
сих пор необъяснимое) событие: бессознательная и инертная материя стала осознавать
себя и окружающий мир. Хотя механизм этого чудесного события находится в полном
противоречии даже с наименее строгими научными рассуждениями, правильность этого
метафизического предположения считается сама собой разумеющейся, а решение
проблемы молчаливо переадресовывается к будущим исследованиям.
Исследователи не пришли к согласию даже в том, на какой эволюционной стадии
возникло сознание. Однако убеждение, что сознательность присуща только живым
организмам и что она требует высокоразвитой центральной нервной системы, составляет
основной постулат материалистического и механистического мировоззрения. Сознание
рассматривается как продукт высокоорганизованной материи (центральной нервной
системы) и как эпифеномен физиологических процессов в головном мозге .
Вера в то, что сознание производится головным мозгом, разумеется, не совсем
произвольна. Она основывается на большом числе наблюдений в клинической и
экспериментальной неврологии и психиатрии, которые указывают на тесную связь между
различными аспектами сознания и физиологическими или патологическими процессами в
головном мозге - такими, как травмы, опухоли или инфекции. Например, контузия мозга
или кислородная недостаточность могут привести к потере сознания.
Опухоль или травма височной доли влекут за собой иные искажения сознательных
процессов, отличающиеся от тех, что вызваны префронтальными поражениями.
Инфекционные заболевания мозга или применение некоторых лекарственных средств с
психоактивными свойствами (снотворных, стимуляторов или психоделиков) тоже
способствуют характерным изменениям сознания. В некоторых случаях изменения
сознания из-за неврологических расстройств настолько специфичны, что могут помочь в
коррекции диагноза. Больше того, успешное нейрохирургическое или иное медицинское
вмешательство может вызвать отчетливое клиническое улучшение.
Эти наблюдения без всякого сомнения демонстрируют существование тесной связи
между сознанием и головным мозгом, однако, не обязательно доказывают, что сознание
является продуктом мозга. Логика этого полученного механистической наукой вывода
весьма сомнительна, и, разумеется, можно себе представить теоретические системы,
которые объясняли бы имеющиеся данные совершенно иначе. Иллюстрацией может
послужить такой простой пример, как телевизор. Качество изображения и звука строго
зависит от правильной работы всех компонентов, а неисправность или поломка какого-то
из них приведет к весьма специфическим искажениям.
Телевизионный механик может найти неисправный компонент по характеру искажения
и устранить поломку, заменив или отремонтировав нужные детали. Никто из нас не
увидит в этом научного доказательства того, что программа должна генерироваться в
телевизоре, поскольку телевизор - искусственная система, и ее функции хорошо
известны. А ведь как раз такой по типу вывод получен механистической наукой в
отношении мозга и сознания. В этой связи интересно, что Уайлдер Пенфилд (нейрохирург
с мировым именем, проведший потрясающие исследования головного мозга и сделавший
значительный вклад в современную нейрофизиологию) в книге "Тайна сознания"
(Penfield, 1976), подводящей итог работе, которой посвящена вся его жизнь, выразил
глубокое сомнение в том, что сознание является продуктом мозга и его можно объяснить
в терминах церебральной анатомии и физиологии.
В материалистической науке индивидуальные организмы являются по сути отдельными
системами, способными сообщаться с внешним миром и между собой только через органы
чувств; все эти коммуникации происходят в известных формах энергии. Ментальные
процессы объясняются с точки зрения реакции организма на окружающую среду и
творческой обработки сенсорной информации, полученной раньше и хранящейся в мозге
в форме энграмм. Здесь материалистическая психология использует кредо английской
эмпирической школы, кратко выраженное Джоном Локком (Locke, 1823): "Nihil est in
intellectum quod non priunt fueritin sensu" ("в разуме нет ничего, чего не было бы раньше
в чувствах").
В силу линейности времени прошлые события безвозвратно теряются, если не
записываются специфическими системами памяти. Значит, воспоминания любого вида
требуют специального материального субстрата - клеток центральной нервной системы
или физико-химического генетического кода. Воспоминания о событиях жизни индивида
сохраняются в банках памяти центральной нервной системы. Психиатрия уже признала
клиническую очевидность того, что люди способны не только сознательно
восстанавливать эти воспоминания, но и при определенных обстоятельствах актуально
проживать их заново, в живой и насыщенной форме. Единственным, насколько это
известно, субстратом для передачи наследственной и филогенетической информации
является физико-химический код молекул ДНК и РНК. Современная медицинская модель
признает возможность такой передачи для информации, относящейся к механике
эмбрионального развития, конституциональным факторам, наследственной
предрасположенности, унаследованным от родителей характеристикам или дарованиям и
другим аналогичным явлениям, но уверенно отвергает передачу сложных воспоминаний о
специфических событиях, предшествовавших зачатию индивида.
Под влиянием модели Фрейда в ведущих направлениях психиатрии и психотерапии
закрепилось понятие о новорожденном как о tabula rasa (пустой, чистой доске), а о его
развитии - как полностью определяемом последовательностью детских переживаний.
Современная медицинская теория отрицает возможность того, что опыт биологического
рождения записан в памяти ребенка; и обычный довод в медицинских учебниках -
недоразвитость коры головного мозга у новорожденного (не закончена миелинизация
оболочки церебральных нейронов). В эволюционных умозрениях психиатров и
психологов пренатальным влияниям подвержены лишь наследственность, слабые,
неясные конституциональные факторы, физические дефекты организма и, возможно,
различия в относительной силе различных инстинктов.
В материалистической психологии доступ к любой новой информации возможен только
по прямому сенсорному каналу при помощи перестановки старых данных или
совмещения их с новыми. Даже такие явления, как разум, искусство, религия, этика и
наука сама по себе, в механистической науке объясняются как продукты материальных
процессов в мозге. Вероятность того, что человеческая разумность развилась из
химического ила первобытного океана благодаря всего-навсего случайной
последовательности механических процессов, кто-то недавно очень удачно сравнил с
вероятностью того, что ураган, пронесшийся сквозь гигантскую помойку, случайно
соберет "Боинг-747". И в этом невероятном допущении заложено метафизическое
положение, недоказуемое существующими научными методами. Весьма далекое от
научного образца информационного процесса (как яростно утверждают его сторонники),
оно при современном состоянии знаний вряд ли представляет собой большее, чем один
из ведущих мифов западной науки.
Десятилетиями механистическая наука упражнялась в защите своих систем
убеждений, обзывая любое серьезное отклонение от перцептуального и концептуального
соответствия ньютоно-картезианской модели "психозом", а все исследования,
накапливающие несовместимые с ней данные - "плохой наукой". И судя по всему, самый
непосредственный вред эта стратегия нанесла теории и практике психиатрии.
Современная психиатрическая теория не способна адекватно учесть широкий диапазон
явлений, выходящих за рамки биографических реалий бессознательного, таких как
перинатальные и трансперсональные переживания, детально обсуждаемые на страницах
этой книги.
Поскольку для подлинного понимания почти всех проблем, с которыми имеет дело
психиатрия, глубокое знание трансбиографических областей опыта ничем не заменимо,
эта ситуация имеет серьезные последствия. В частности, более глубокое понимание
психотических процессов фактически невозможно без признания трансперсональных
измерений души. А существующие объяснения либо предлагают поверхностные и
неубедительные психодинамические интерпретации, которые сводят данные проблемы к
биографическим факторам раннего детства, либо постулируют неизвестные
биохимические факторы, якобы объясняющие искажения "объективной реальности"
вместе с другими странными и непостижимыми проявлениями.
И, судя по всему, самый непосредственный вред эта стратегия нанесла теории и
практике психиатрии. Современная психиатрическая теория не способна адекватно
учесть широкий диапазон явлений, выходящих за рамки биографических реалий
бессознательного - таких как перинатальные и трансперсональные переживания,
детально обсуждаемые на страницах этой книги.
Поскольку для подлинного понимания почти всех проблем, с которыми имеет дело
психиатрия, глубокое знание трансбиографических областей опыта ничем не заменимо,
эта ситуация имеет серьезные последствия. В частности, более глубокое понимание
психотических процессов фактически невозможно без признания трансперсональных
измерений души. А существующие объяснения либо предлагают поверхностные и
неубедительные психодинамические интерпретации, которые сводят данные проблемы к
биографическим факторам раннего детства, либо постулируют неизвестные
биохимические факторы, якобы объясняющие искажения "объективной реальности"
вместе с другими странными и непостижимыми проявлениями.
Объяснительная слабость старой парадигмы еще более очевидна в отношении таких
важных социокультурных явлений как шаманизм, религия, мистицизм, ритуалы перехода,
древние мистерии и церемонии целительства в различных доиндустриальных культурах.
В нынешней тенденции низвести мистические переживания и духовную жизнь до
культурно приемлемых квазипсихотических состояний, до примитивного суеверия или
неразрешенных детских конфликтов и зависимостей, ясно видно серьезное непонимание
их истинной природы. Попытку Фрейда приравнивать религию к неврозам навязчивых
состояний можно считать адекватной в лучшем случае по отношению к одному лишь
аспекту религии - к исполнению ритуалов. Он оставил без внимания ключевое для
развития всех великих религий значение самостоятельного визионерского опыта
альтернативных реальностей. Столь же сомнительны бесчисленные теории,
вдохновленные психоанализом, которые пытаются объяснить исторические события
апокалиптического размаха (войны, кровавые революции, геноцид и тоталитарные
системы), как результат детских травм и других событий из биографии исторических
личностей.
Недостаток приемлемых объяснений у старых моделей представляет только одну
сторону их негативной роли в психиатрии. Кроме этого, они оказывают сильнейшее
противодействие непредвзятому освоению новых наблюдений и областей, как только оно
оказывается несовместимым с их базисными предположениями о реальности.
Иллюстрацией тому может служить нежелание ведущих психологов и психиатров принять
лавину данных, приходящих из многочисленных источников - из практики юнгианского
анализа и новых видов эмпирической психотерапии, из исследований опыта смерти и
предсмертных феноменов, изучения психоделиков, современных парапсихологических
штудий и отчетов "антропологов-визионеров".
Особенно пагубна жесткая приверженность к ньютоно-картезианской парадигме для
практики психиатрии и психотерапии. Именно она ответственна за неправильное
применение медицинских моделей в тех областях психиатрии, которые имеют дело не с
заболеваниями, а с проблемами образа жизни. Сотворенный западной наукой образ
вселенной является прагматически полезной конструкцией, помогающей организовывать
наблюдения и получать данные. Однако его слишком часто путают с точным и
всесторонним описанием реальности. В результате этой гносеологической ошибки
перцептуальное и когнитивное соответствие с ньютоно-картезианским мировоззрением
считается обязательным для нормальной психики. Серьезные отклонения от такого
"правильного восприятия реальности" рассматриваются поэтому, как знаки серьезной
психопатологии, отражающие расстройство или повреждение органов чувств и
центральной нервной системы, общее нездоровье или болезнь. В этом контексте
необычные состояния сознания обычно считаются (с некоторыми исключениями)
симптомами умственного расстройства. Сам термин "измененные состояния сознания"
ясно предполагает, что они представляют собой искаженные или неполноценные версии
правильного восприятия "объективной реальности". В таких обстоятельствах было бы
абсурдным полагать, что измененные состояния сознания имеют какую - либо
онтологическую или гносеологическую релевантность. И равным образом вряд ли можно
поверить, что эти необычные формы разумности, по существу патологичные, несут в себе
хоть какой-то подлинный терапевтический потенциал. Поэтому главной ориентацией в
психиатрической терапии становится устранение любых симптомов и любых необычных
явлений, а вслед за тем возвращение индивида в мир согласованных восприятий и
переживаний.
Теоретический вызов из области современных исследований сознания.
На протяжении всей истории современной науки поколения исследователей с
энтузиазмом осваивали направления, предложенные ньютоно-картезианской парадигмой,
отбрасывая те концепции и наблюдения, которые ставили под сомнение базисные
философские предпосылки, разделяемые научным сообществом. Почти все ученые были
столь основательно запрограммированы своим образованием, столь впечатлены и
увлечены практическими успехами, что восприняли свои модели буквально - как точное
и исчерпывающее описание реальности.
В этой атмосфере бесчисленные наблюдения из самых разных областей
систематически отвергались, подавлялись или даже высмеивались на том основании, что
они несовместимы с механистическим и редукционистским мышлением, которое для
многих стало синонимом научного подхода. Долгое время успехи этих начинаний были
настолько поразительными, что заслонили практические и теоретические неудачи. Но в
атмосфере быстро развивающегося кризиса, который сопровождался стремительным
научным прогрессом, становилось все труднее удерживать эту позицию.
Совершенно ясно, что старые научные модели не в состоянии представить
удовлетворительные решения гуманитарных проблем, с которыми мы столкнулись в
индивидуальном, социальном, интернациональном и глобальном масштабе. Многие
выдающиеся ученые выражали растущее подозрение, что механистическое
мировоззрение западной науки на самом деле существенно способствовало нынешнему
кризису, если вообще не породило его.
Парадигма - это всегда больше, чем просто полезная теоретическая модель в науке,
косвенным влиянием ее философии на личности и общество в действительности
очерчивается мир. И приходится сожалеть, что ньютоно-картезианская наука создала
весьма негативный образ человека - какой-то биологической машины, приводимой в
движение инстинктивными импульсами звериной природы. В этом образе нет починного
признания высших ценностей, таких как духовная пробужденность, чувство любви,
эстетические потребности или стремление к справедливости. Все они рассматриваются
как производные основных инстинктов или как компромиссы, по сути чуждые
человеческой природе. Взамен им подчеркиваются индивидуализм, эгоистичность,
конкурентность и принцип "выживания наиболее приспособленных" - все это признается
естественными и, по существу, здоровыми тенденциями.
Материалистическая наука, ослепленная своей моделью мира, как конгломерата
механистически взаимодействующих отдельных единиц, не в состоянии признать
ценность и жизненную важность кооперации, синергии и экологической зависимости.
Головокружительные технические достижения этой науки, которая действительно
обладает всеми возможностями для решения большей части материальных проблем,
волнующих человечество, привели к обратным результатам. Ее успехи сотворили мир,
наивысший триумф которого - атомная энергетика, космическая ракетная техника,
кибернетика, лазер, компьютеры и другие электронные приспособления, чудеса
современной химии и бактериологии - обернулся смертельной опасностью и живым
кошмаром. В результате перед нами мир, разодранный на части политикой и идеологией,
живущий под угрозой экологических кризисов, промышленного загрязнения, ядерной
войны. Видя такое положение дел, все большее число людей начинает сомневаться в
истинной пользе того стремительного технологического прогресса, который не
обуздывают, не контролируют эмоционально зрелые личности и виды, достаточно
развитые, чтобы конструктивно обращаться с ими же созданными мощными орудиями. По
мере ухудшения экономической, социополитической и экологической ситуации, многим
становится ясно, что пора оставить стратегию односторонней манипуляции и контроля
над материальным миром, обратиться за ответами к самим себе. Растет интерес к
развитию сознания, как к возможности избежать глобального краха. Это проявляется во
все большей популярности медитации, других древних и восточных духовных практик,
эмпирической психотерапии, а также клинических и лабораторных исследований
сознания. В этих занятиях по-новому освещается тот факт, что традиционные парадигмы
не в состоянии учесть и воспринять огромное число серьезных наблюдений из различных
областей и источников, которые ставят под сомнение старые взгляды.
В совокупности эти данные чрезвычайно важны, они указывают на настоятельную
необходимость основательно пересмотреть наши фундаментальные понятия о природе
человека и природе реальности. Многие непредубежденные ученые и специалисты по
психическому здоровью осознали глубокую пропасть, отделяющую современную
психологию и психиатрию от великих древних или восточных духовных традиций - таких,
как различные формы йоги, кашмирский шиваизм, тибетская ваджраяна, дзен-буддизм,
даосизм, суфизм, каббала или алхимия. Накопленное в этих системах за века или даже
тысячелетия богатство глубинного знания о человеческой душе и сознании не получило
адекватного признания в западной науке, не воспринималось ею и не изучалось.
Точно так же антропологи, проводящие полевые исследования незападных культур,
десятилетиями сообщали о различных феноменах, для которых в традиционных
концептуальных структурах находились только поверхностные и неубедительные
объяснения (если вообще находились). Хотя многие экстраординарные общекультурные
наблюдения были неоднократно описаны в обстоятельных статьях, их чаще всего не
принимали во внимание или интерпретировали в терминах примитивных верований,
предрассудков, индивидуальной или групповой психопатологии. Можно в этой связи
упомянуть шаманскую практику, состояние транса, огнехождение, первобытные ритуалы,
духовные практики целительства или развитие различных паранормальных способностей
у индивидов и у целых социальных групп. Эта ситуация сложнее, чем может показаться
на первый взгляд. В неформальном и доверительном общении с антропологами я
убедился, что многие из них решили не делиться некоторыми аспектами своего полевого
опыта из-за опасения насмешек или остракизма со стороны ньютоно-картезианских
коллег, из-за риска для профессиональной репутации.
Примеры концептуальной неадекватности старой парадигмы не ограничиваются
данными из экзотических культур. Столь же серьезные нарекания она вызывает со
стороны западных клинических и лабораторных исследований. Эксперименты с гипнозом,
сенсорной изоляцией и перегрузкой, сознательный контроль внутренних состояний,
биообратная связь и акупунктура высветили многое в древних и восточных практиках и,
вместе с тем, обнаружили больше концептуальных проблем, чем удовлетворительных
решений. Исследования психоделиков на свой лад прояснили некоторые ранее
непонятные исторические и антропологические данные о шаманизме, культовых
мистериях, ритуалах перехода, церемониях целительства и паранормальных явлениях,
включающие использование священных растений.
Однако, подтвердив большинство древних, туземных и восточных знаний о сознании,
эти исследования в то же самое время подорвали некоторые базисные философские
допущения механистической науки. Ниже мы еще вернемся к обсуждению того, как
эксперименты с психоделиками разбили вдребезги привычное понимание психотерапии,
традиционные модели психики, образ человеческой природы и даже фундаментальные
верования о природе реальности. Данные психоделических исследований отнюдь не
ограничиваются использованием психоактивных субстанций; по существу, те же
переживания наблюдаются в современных видах психотерапии и телесной терапии, не
использующих психоделики - например, в юнгианском анализе, психосинтезе, различных
нео-райхианских подходах, гештальтной практике, модифицированных формах
первичной терапии, а также, в управляемом воображении с использованием музыки,
рольфинге, различных техниках "второго" рождения, возвращении к прошлой жизни и
модернизированной сайентологии. Широкий спектр переживаний, практически
совпадающих со спектром психоделического опыта, предлагает разработанная мной
вместе с моей женой Кристиной техника холономной интеграции (холотропная терапия) -
немедикаментозный подход, сочетающий контроль над дыханием, побуждающую музыку
и сфокусированную работу с телом. Эта техника описана в седьмой главе.
Другим важным источником информации, оспаривающим принятые ныне парадигмы
механистической науки, стали современные парапсихологические исследования. Сейчас
все труднее игнорировать и априорно отрицать данные многих методологически верных и
тщательно проведенных экспериментов только из-за того, что они несовместимы с
традиционной системой убеждений. Уважаемые ученые: Джозеф Бэнкс Раин, Гарднер
Мерфи, Джулс Эйзенбад, Стенли Криппнер, Чарлз Тарт, Элмер и Элис Грин, Артур
Хастингс, Рассел Тарг и Хэролд Патхоф - собрали свидетельства о телепатии,
ясновидении, астральных проекциях, видении на расстоянии, психодиагностике,
психическом целительстве, психокинезе, которые могли бы дать важные ключи к новому
пониманию реальности. Интересно, что многие врачи, знакомые с квантоворелятивистской
физикой, обычно проявляют гораздо более серьезный интерес к
паранормальным феноменам, чем традиционно мыслящие психиатры и психологи.
Следует также упомянуть здесь удивительные данные из области танатологии,
указывающие (кроме всего прочего) на то, что клинически мертвый человек часто
способен точно воспринимать окружающую ситуацию с выигрышной точки зрения,
невозможной для него раньше даже в полном сознании.
Вместо исчерпывающего и всеохватного обсуждения всех этих тем, я хочу далее
сосредоточиться на наблюдениях, полученных во время моих психоделических
исследований, в частности, ЛСД-терапии. Я выбрал этот подход после некоторого
колебания и по нескольким важным причинам. Почти все специалисты, изучавшие
действие психоделиков, пришли к заключению, что их лучше всего рассматривать как
ускорители или катализаторы ментальных процессов. Вместо того, чтобы вызывать
типичное медикаментозное состояние, они, видимо, активизируют предшествующие
матрицы или потенциалы человеческого ума. Под действием этих препаратов человек
переживает не "токсический психоз", по существу никак не связанный с функциями
психики в нормальном состоянии, а фантастическое внутреннее путешествие в
собственное бессознательное и сверхсознательное. Эти препараты, таким образом,
раскрывают и делают доступным непосредственному восприятию широкий диапазон
обычно скрытых явлений, относящихся к неотъемлемым способностям человеческого ума
и играющим важную роль в нормальной психической деятельности.
Поскольку психоделический спектр охватывает весь диапазон человеческих
переживаний, он включает и все упоминавшиеся ранее феномены немедикаментозных
контекстов - церемоний туземцев, различных духовных практик, эмпирической
психотерапии, современных лабораторных экспериментов, парапсихологических
исследований и биологически экстремальных или предсмертных ситуаций. В то же время
усиливающие и катализирующие свойства психоделиков позволяют добиваться
необычных состояний сознания экстраординарной интенсивности и ясности в
контролируемых условиях и с высоким постоянством. Этот факт дает исследователю
значительные преимущества и делает психоделические явления особенно
предпочтительными для систематического изучения. Важнейшей и наиболее очевидной
причиной того, что наше обсуждение ограничится сферой психоделических
исследований, является мой многолетний научный интерес к этому предмету. После
несколько тысяч сеансов с ЛСД и другими изменяющими сознание препаратами, в
которых мне довелось испытать многие психоделические состояния, я приобрел ту
степень компетентности, которой у меня не достает в отношении других разновидностей
опыта. С 1954 года, после первого знакомства с психоделиками, я в качестве гида провел
более 3000 ЛСД-сеансов и просмотрел отчеты о более 2000 сеансов, проведенных моими
коллегами в Чехословакии и Соединенных Штатах. Эксперименты проводились с
"нормальными" добровольцами, психиатрическими пациентами и людьми, умирающими
от рака. Через эти сеансы проходили, кроме того, психиатры, психологи, специалисты
других отраслей знания, артисты, философы, теологи, студенты и младший медицинский
персонал психиатрических отделений. Среди пациентов с эмоциональными
расстройствами были представители различных диагностических категорий, в том числе
индивиды с различными формами депрессии, психоневротики, алкоголики, наркоманы,
лица с сексуальными отклонениями, с психосоматическими расстройствами и с
пограничными психозами, шизофреники. Два основных подхода, применявшиеся в этой
работе - психолитическая и психоделическая терапия - подробно описаны в другой моей
книге (Grof, 1980).
За годы клинической работы с психоделиками мне становилось все более очевидным,
что ни природу переживаний на ЛСД-сеансах, ни многочисленные наблюдения в ходе
психоделической терапии невозможно адекватно объяснить в терминах ньютонокартезианской
парадигмы, механистического подхода к Вселенной и особенно - в
контексте существующих нейрофизиологических моделей мозга. После долгих лет
теоретических поисков и заблуждений я пришел к выводу, что данные опытов с ЛСД
требуют радикального пересмотра парадигм, существующих в психологии, психиатрии,
медицине и, возможно, в науке вообще. Сегодня у меня почти не осталось сомнений в
том, что современное понимание Вселенной, природы, реальности и человека является
поверхностным, неверным и неполным .
Я позволю себе кратко остановится на наиболее важных наблюдениях из ЛСДпсихотерапии,
которые считаю серьезным вызовом современной психиатрической теории,
существующим медицинским убеждениям и основанной на воззрениях Ньютона и
Декарта механистической модели Вселенной. Некоторые из этих наблюдений относятся к
определенным формальным характеристикам психоделических состоянии, другие - к их
содержанию, а какие-то - к необычным связям между ними и структурой внешней
реальности. Здесь я хочу еще раз подчеркнуть, что последующее обсуждение
затрагивает не только психоделические состояния, но и различные
неординарные состояния сознания, возникающие спонтанно или вызванные
немедикаментозными средствами. Таким образом, вся эта тематика значима для
понимания человеческого разума и в его здоровых, и в болезненных проявлениях.
Позвольте мне начать с краткого описания формальных характеристик
неординарных состояний сознания. В психоделических сеансах и при других видах
необычных переживаний можно испытать драматичные эпизоды самого разного рода,
причем с живостью, реальностью и интенсивностью, сравнимыми с обычным восприятием
материального мира или превосходящими его. Хотя зрительный аспект этих эпизодов
стоит, пожалуй, на первом месте, надо сказать, что вполне реалистичные переживания
могут быть и во всех других сенсорных областях. Иногда отдельные мощные звуки,
голоса людей или животных, целые музыкальные последовательности, интенсивная
физическая боль и другие соматические ощущения или отчетливые вкус и запах могут
доминировать в переживании или играть в нем важную роль. Способность к
формированию понятий может подвергаться при этом сильному воздействию, а интеллект
может создавать интерпретации действительности, не свойственные данному человеку в
обычном состоянии сознания. Описание существенных эмпирических элементов
необычных состояний сознания было бы не полным без упоминания целого диапазона
мощных эмоций, которые являются их стандартными компонентами.
У многих психоделических переживаний есть одно общее качество, присущее и
повседневной жизни с ее последовательными событиями, происходящими в трехмерном
пространстве и линейном времени. Однако, так же типичны и доступны дополнительные
измерения и эмпирические альтернативы. Психоделическое состояние несет в себе
многоуровневое и многомерное качество, и ньютоно-картезианские последовательности
внутренних событий кажутся произвольными вставками в сложном континууме
беспредельных возможностей. В то же время, они обладают всеми характеристиками,
которые мы ассоциируем с восприятием материального мира "объективной реальности".
Хотя участники ЛСД-сеансов часто говорят об образах, у этих образов нет качества
застывших фотографий. Они находятся в постоянном динамическом движении и обычно
передают некие драматические события и действия. Но и термин "внутреннее кино",
который так часто возникает в отчетах об ЛСД-сеансах, не вполне верно описывает их
природу. В кинематографии трехмерность сцены искусственно имитируется движением
камеры. Восприятие пространства должно вычитываться из двухмерного показа, и, в
конечном итоге, оно зависит от интерпретации зрителя.
А психоделические видения действительно трехмерны и обладают всеми качествами
обыденного восприятия (по меньшей мере, могут их иметь При некоторых типах ЛСДпереживаний).
Они кажутся происходящими в определенном месте и могут
восприниматься с различных направлений и углов при достаточно четком параллаксе.
Возможны укрупнение изображения и выборочный фокус на различных уровнях и планах
эмпирического континуума, восприятие или реконструкция тонкого строения, зрение
через прозрачную среду представляемых объектов - таких, как клетка, тело эмбриона,
части растения или драгоценного камня. Произвольный сдвиг фокуса является только
одним из механизмов стирания и прояснения образов. Картины также могут проясняться,
когда устранены искажения, вызванные страхом, защитой и сопротивлением, или когда
содержанию позволено развиваться в континууме линейного времени.
Важной характеристикой психоделического переживания является трансцендирование
пространства и времени, когда линейный континуум между микрокосмическим миром и
макрокосмом, который кажется абсолютно обязательным в обычном состоянии сознания,
как бы не принимается во внимание. Размер воспринимаемых объектов покрывает весь
возможный диапазон - от атомов, молекул и отдельных клеток до гигантских небесных
тел, солнечных систем и галактик. Явления из "зоны средних измерений",
непосредственно ощущаемые нашими органами восприятия, оказываются в том же
эмпирическом континууме, что и те, для восприятия которых обычно требуется такая
сложная технология, как микроскопы и телескопы. С эмпирической точки зрения,
различие между микрокосмом и макрокосмом произвольно: они могут сосуществовать в
одном и том же переживании и взаимозаменяться. Участник ЛСД-сеанса может ощущать
себя единичной клеткой, эмбрионом и галактикой, и эти три состояния могут возникнуть
одновременно или поочередно из-за простого сдвига фокуса.
Подобным же образом в необычных состояниях сознания трансцендируется линейность
временных последовательностей. В одно и то же время могут возникать сцены из разных
исторических контекстов, они могут выглядеть значимо связанными между собой по
эмпирическим характеристикам. Так, травматические переживания из детства,
болезненный эпизод биологического рождения и то, что представляется памятью
трагических событий из предыдущих воплощений, могут возникнуть одновременно как
части одной сложной эмпирической картины. И снова у человека есть выбор
избирательного фокусирования; он может остановиться на любой из этих сцен.
Переживать их все одновременно или воспринимать попеременно, открывая для себя
смысловые связи между ними. Линейный временной интервал, господствующий в
повседневном опыте, не имеет здесь значения, и события из различных исторических
контекстов появляются группами, если в них присутствует один и тот же тип сильной
эмоции или интенсивного телесного ощущения. Психоделические состояния предлагают
множество эмпирических альтернатив линейному времени и трехмерному пространству,
которые характеризуют наше повседневное существование. События из недавнего и
отдаленного прошлого или из будущего могут переживаться в неординарных состояниях с
такой живостью и такой сложностью, которые повседневное сознание способно
фиксировать только в настоящем моменте. В каких-то психоделических переживаниях
время кажется замедленным или необычайно ускоренным, в других течет в обратную
сторону или полностью трансцендируется и прекращает течение. Оно может выглядеть
идущим по кругу или кругообразно и линейно сразу, может следовать по спиральной
траектории или по своеобразным рисункам отклонения и искажения. Довольно часто
время трансцендируется как самостоятельное измерение и приобретает пространственные
характеристики: прошлое, настоящее и будущее накладываются одно на другое и
сосуществуют в настоящем моменте. Иногда люди под действием ЛСД переживают
различные формы путешествия во времени - возвращаясь в исторические времена,
проходя через временные петли или выскакивая из временного измерения вообще и
вновь попадая в другую точку истории.
Восприятие пространства может претерпевать аналогичные изменения: необычные
состояния сознания ясно демонстрируют узость и ограниченность пространства трех
координат. Люди под действием ЛСД часто рассказывают, что ощущают пространство и
вселенную искривленными, замкнутыми на себя, что они способны воспринимать миры,
имеющие четыре, пять или больше измерений. Другие чувствуют себя безразмерной
точкой сознания. Возможно увидеть пространство как произвольную конструкцию, как
проекцию ума, не имеющую объективного существования вообще. При определенных
обстоятельствах любое число взаимопроникающих вселенных различных порядков может
быть увидено в холографическом сосуществовании. Как и в случае путешествия во
времени, можно пережить ментальное пространственное путешествие с линейным
переносом в другое место, прямое и немедленное перемещение через пространственную
петлю или полный выход из пространственного измерения и появление в другом месте.
Еще одной важной характеристикой психоделических состояний является
трансценденция различия между материей, энергией и сознанием. Внутренние видения
могут быть настолько реалистичными, что станут успешной имитацией явлений
материального мира, и наоборот, то, что в повседневной жизни представляется твердым и
осязаемым "материалом", может рассыпаться в паттерны энергии, в космический танец
вибраций или в игру сознания. Вместо мира отдельных индивидов и объектов может
появиться недифференцированное вместилище энергетических паттернов или сознание,
в котором различные виды и уровни разграничений условны и произвольны. Тот, кто
изначально видит в материи основу существования, а в разуме - ее производное,
способен впервые открыть для себя, что сознание есть независимый принцип в смысле
психофизического дуализма, и, в конечном счете, принять его за единственную
реальность. В универсальных и всеохватывающих состояниях ума трансцендируется сама
дихотомия между существованием и несуществованием; форма и пустота предстают
эквивалентными и взаимозаменимыми.
Очень интересным и важным аспектом психоделических состояний является
возникновение комплексных переживаний с конденсированным или составнымСООТВЕТСТВУЮЩАЯ АКТИВНОСТЬ В ЭРОГЕННЫХ ЗОНАХ ПО ФРЕЙДУ
Удовлетворение
либидо во всех
эрогенных зонах;
либидозное чувство
во время
раскачивания и
купания; частичное
ощущение этого
состояния после
орального,
анального,
уретрального или
генитального
удовлетворения и
после деторождения
Оральная
фрустрация (жажда,
голод, болезненные
раздражения),
задержка кала и
мочи; сексуальная
фрустрация;
ощущения холода,
боли и другие
неприятные чувства
Жевание и
глотание пищи,
оральная агрессия
и разрушение
объекта; дефекация
и мочеиспускание;
анальная и
уретральная
агрессия; оргазм;
деторождение;
статоакустический
эротизм (тряска,
гимнастика, прыжки
в воду,
парашютный спорт)
Насыщение
голода и
удовлетворение
жажды;
удовольствие от
сосания;
либидозные чувства
после дефекации,
мочеиспускания,
сексуального
оргазма или родов
ФЕНОМЕНОЛОГИЯ НА СЕАНСАХ С ЛСД
Безмятежная
внутриматочная
жизнь:
реалистичные
воспоминания об
ощущениях
"хорошей матки";
"океанический" тип
экстаза: природа в
своем наилучшем
проявлении ("Матьприрода"):
опыт
космического
единства; видения
Рая и Небес.
Нарушения
внутриутробной
жизни:
реалистичные
воспоминания о
"плохой матке"
(критические
состояния плода,
болезни,
эмоциональные
срывы у матери,
ситуация
близнецов, попытки
аборта),
паранояльное
мышление,
неприятные
телесные ощущения
("похмелье", дрожь
и слабые спазмы,
неприятный вкус,
отвращение,
ощущение
отравленности):
встреча с
демоническими
существами и
другими
метафизическими
силами зла
Космическое
поглощение:
безмерные
телесные и
душевные муки:
невыносимая и
безысходная
ситуация, которой
не видится конца;
чувство
загнанности в
ловушку или клетку
(нет выхода);
разнообразные
видения ада;
мучительное
чувство вины и
неполноценности;
апокалиптическое
видение мира
(ужасы войн и
концлагерей,
террор инквизиции,
опасные эпидемии,
болезни,
запустение, смерть
и т. п.);
бессмысленность и
абсурдность
человеческого
существования,
"картонный мир",
атмосфера
искусственности и
ерунды: зловещие
темные цвета и
неприятные
телесные
проявления
(ощущение гнета и
давления,
сердечная
недостаточность,
жар и озноб,
потливость,
затрудненное
дыхание)
Усиление
страданий до
космических
размеров; грань
между болью и
удовольствием:
"вулканический тип
экстаза; яркие
цвета; взрывы и
фейерверки:
садомазохистские
оргии: убийства и
кровавые
жертвоприношения,
активное участие в
жестоких битвах;
атмосфера
безумного
авантюризма и
опасных
приключений;
сильные
сексуальные
оргиастические
чувства; сцены
гаремов и
карнавалов: опыт
смерти и
возрождения;
культы кровавых
жертвоприношений
(муки Христа и
крестная смерть,
ацтеки, Дионисий и
т.п.); мощные
телесные
проявления
(сдавливание и
боль, удушье,
мышечное
напряжение,
судороги и
подергивания при
расслаблении,
тошнота и рвота,
жар и озноб,
потливость,
сердечная
недостаточность,
трудности контроля
сфинктеров, звон в
ушах)
Огромное
понижение
давления:
расширение
пространства;
"иллюмина тивный"
тип экстаза,
видения гигантских
помещений: яркий
свет и прекрасные
цвета (небесноголубой,
золотистый,
радужный, яркий
как павлиний
хвост): чувство
повторного
рождения и
спасения;
осознание простого
способа жизни;
улучшение
сенсорного
восприятия;
братские чувства:
гуманитарные и
благотворительные
тенденции; иногда
маниакальные
действия и чувство
величия; переход к
элементам БПМ-1;
приятные
ощущения могут
прерываться
пупочными
спазмами (острая
боль а пупке, сбои
дыхания, страх
смерти и кастрации,
смещения в теле),
но без внешнего
сдавливания
АССОЦИАТИВНЫЕ ВОСПОМИНАНИЯ ИЗ ПОСТНАТАЛЬНОЙ ЖИЗНИ
Ситуации, в
которых
удовлетворяются
насущные
потребности -
например,
счастливые дни
младенчества и
детства(заботливый
материнский уход,
игра со
сверстниками,
семейное согласие
и т.д.), взаимная
любовь и
влюбленность;
путешествия и
отдых в красивой
местности;
приобщение к
предметам
искусства высокой
эстетической
ценности; купание
в океане и чистых
озерах и т.п.
Ситуации,
угрожающие жизни
и целостности тела
(военный опыт,
несчастные случаи,
травмы, операции,
тяжелые болезни,
утопание, удушье,
тюремное
заключение,
"промывание
мозгов",
незаконные
допросы,
оскорбления и т.д.);
тяжелые
психологические
травмы
(отвергнутость,
опасные ситуации,
эмоциональная
депривация,
тягостная семейная
атмосфера,
насмешки,
унижения и т.п.)
Сражения, битвы
и приключения
(атаки и штурмы в
сражениях и
революциях,
испытания военной
службы, тяжелые
воздушные бои,
океанские штормы,
опасная езда на
автомобиле, драки):
высокочувственные
воспоминания
(карнавалы,
увеселительные
заведения и ночные
клубы, загородные
прогулки,
сексуальные оргии
и т.д.); наблюдение
в детстве за
сексуальной
активностью
взрослых, опыт
совращения или
изнасилования; у
женщин -
деторождение
Счастливое
избавление от
опасности (конец
войны или
революции,
спасение после
несчастного случая
или операции);
преодоление
сложных
препятствий
решительными
действиями; случаи
напряжения и
упорной борьбы,
завершившиеся
выдающимся
успехом, картины
природы (начало
весны,
прекращение
океанского шторма,
восход солнца и
т.п.)
3. МИР ПСИХОТЕРАПИИ: НА ПУТИ К ИНТЕГРАЦИИ ПОДХОДОВ
По данным психоделических исследований и других форм эмпирического
самоисследования можно теперь внести некоторую ясность в запутанный лабиринт
противоречивых и конкурирующих систем психотерапии и несколько упростить его.
Даже беглый взгляд на западную психологию обнаруживает фундаментальные
разногласия и противоречия в том, что касается динамики человеческого ума, природы
эмоциональных расстройств и психотерапевтической техники. Это относится не только к
школам, которые возникли на базе таких заведомо несовместимых философских
подходов, как бихевиоризм и психоанализ, но и к тем направлениям, основатели которых
исходили из тех же или очень схожих посылок. Лучше всего это видно на примере
сравнения классического психоанализа, сформулированного Зигмундом Фрейдом, и
концепций Альфреда Адлера, Вильгельма Райха, Отто Ранка и Карла Густава Юнга; все
они вначале были его поклонниками и преданными учениками.
Ситуация еще более усложнится, если учесть психологические системы, созданные
духовными традициями Запада и Востока, среди которых нужно выделить различные
формы йоги, дзен-буддизм, ви-пассану, ваджраяну, даосизм, суфизм, алхимию и каббалу.
Существует огромный разрыв между большинством западных психотерапевтических школ
и этими утонченными, изысканными теориями Ума, сформировавшимися в результате
многовековых глубинных исследований сознания.
Данные о систематических изменениях содержания психоделических переживаний,
связанных с различиями в дозировке или Увеличением числа последовательных сеансов,
помогли устранить ряд наиболее острых противоречий довольно неожиданным путем, При
проведении психотической терапии пациент на начальных сеансах с ЛСД обычно
сталкивается с разнообразным биографическим материалом. В работе по анализу
воспоминаний большую часть опытной информации можно было интерпретировать в
терминах классического психоанализа. Иногда природа биографических переживаний
была такова, что они также хорошо или еще лучше поддавались интерпретации с
помощью теорий Адлера. Определенные аспекты динамики переноса (трансфера) во
время психоделических сеансов и особенно в период, следующий непосредственно за
переживаниями, вызванными приемом препарата, включают важные межличностные
компоненты, которые можно понять и исследовать, пользуясь принципами Салливана.
Однако, как только испытатели поднимались выше "фрейдистской" стадии, опыт,
полученный во время сеансов, в основном затрагивал глубокие переживания, связанные
со смертью и биологическим рождением. На этом этапе теория Фрейда становится
бесполезной для понимания происходивших процессов. Определенные аспекты процесса
смерти-возрождения, особенно значение смерти и кризис смысла, можно было
интерпретировать уже с точки зрения экзистенциалистской философии и психотерапии.
Безудержная энергетическая разрядка и последующее разрушение мышечной "брони",
происходящие в менее выраженной форме на биографической стадии, достигают в ходе
перинатальных процессов крайней интенсивности. В работе с такими аспектами
психоделического опыта чрезвычайную пользу могут принести терапевтические приемы и
концепции, разработанные Вильгельмом Райхом, после некоторой их модификации.
Ключевым элементом в сложной динамике процесса смерти-возрождения является
переживание биологической родовой травмы. Ее значение для психологии и
психотерапии впервые установил и подробно раскрыл Отто Ранк в своей работе "Травма
рождения" (1929). Хотя представления Ранка о природе этой травмы не совсем совпадают
с данными, полученными в исследованиях с психоделиками, многие из его формулировок
и выводов могут иметь огромную ценность, когда речь идет о переживаниях на
перинатальном уровне. По этой причине я иногда называю эту стадию психоделической
терапии "ранкианской"; это, впрочем, не совсем точно отражает клиническую картину,
поскольку процесс смерти-возрождения включает гораздо больше, чем просто
переживание биологического рождения.
Юнгианская психология хорошо представляет смысл психологической смерти и
повторного рождения и тщательно исследует эту тему в различных культурах. Подход
юнгианцев чрезвычайно удобен при обработке конкретного содержания многих
перинатальных переживаний, в особенности характерных мифологических тем и образов,
которые часто встречаются в данном контексте. Однако у них, по-моему, упущена
взаимосвязь этого паттерна с биологическим рождением индивида и значительным
физиологическим диапазоном этого явления. Задействованность архетипических
элементов в процессе смерти-возрождения отражает тот факт, что на уровне глубинного
опыта встреча с феноменом смерти и нового рождения обычно вызывает духовное,
мистическое раскрытие и высвобождает путь к трансперсональным сферам. Эта связь
имеет свою аналогию в духовной жизни и ритуальной практике различных культур,
существующих испокон веков. В качестве примера можно привести шаманские
инициации, ритуалы перехода, бдения экстатических сект или древние мистерии смертивозрождения.
Иногда символический контекст, используемый в одной из этих систем,
бывает более уместным для интерпретации и понимания конкретного перинатального
опыта, чем эклектическая смесь из концепций Ранка, Райха, Юнга и экзистенциализма.
Как только психоделические сеансы переходят в трансперсональную сферу, за врата
рождения и смерти, психология Юнга и, до некоторой степени, психосинтез Ассаджиоли
будут единственными западными психологическими школами с подлинным пониманием
происходящих процессов. На этой стадии опыт с ЛСД носит философский, духовный,
мистический и мифологический характер. Исходя из традиций западной психологии и
психиатрии, я склонен называть эту стадию психоделической терапии "юнгианской
стадией", хотя сама психологическая система Юнга не охватывает многих явлений,
происходящих в этом контексте. Психотерапию такого уровня трудно отличить от
духовных и философских исканий космической самоидентичности. Различные формы
"вечной философии", соответствующих религиозных и психологических систем служат
прекрасными руководствами как для пациента, так и для терапевта, если эти
определения еще уместны для двух лиц, ставших теперь соратниками в совместных
поисках и путешествиях.
До сих пор основное внимание я уделял изменению содержания сеансов в зависимости
от увеличения их числа. Однако аналогичных результатов можно достичь при увеличении
дозы. Так, меньшая доза приводит к достижению биографического уровня, возможно, в
сочетании с некоторым абстрактным чувственным опытом. Увеличенная доза обычно
выводит на перинатальный уровень и дает человеку больше шансов войти в
трансперсональные сферы. Здесь можно говорить скорее об уровнях психоделического
опыта чем о стадиях трансформативного процесса. Такая взаимосвязь наблюдается
только во время первых психоделических сеансов; испытатель, который тщательно
проработал биографический материал и усвоил содержание перинатального опыта, на
последующих сеансах будет иметь трансперсональные переживания даже при меньшей
дозе. В этом случае дозировка будет влиять на яркость переживаний, а не на их тип.
По моему опыту, данные из контекста психоделической терапии в равной степени
относятся и к тем подходам, где медикаменты не применяются. Менее эффективные
техники могут способствовать исследованию биографической сферы, а более сильные
могут дать человеку доступ к перинатальному процессу или ввести его в
трансперсональные сферы. Точно так же, систематическое иcпользование эмпирических
техник обычно вызывает постепенный переход от биографической сферы через процесс
смерти-возрождения на уровень трансперсонального самоисследования. Нет
необходимости подчеркивать, что это наблюдение следует интерпретировать со
статистической точки зрения; в индивидуальных случаях развитие необязательно
линейно, оно находится в прямой зависимости от конкретных характеристик
применяемой техники, ориентации терапевта, личности и предрасположенности пациента
и от качества взаимоотношений между ними.
Отсюда понятно, что запутанная ситуация с конкурирующими направлениями
западной психологии значительно упрощается, если учесть, что они имеют в виду отнюдь
не одно и то же. Как было показано в связи со спектральной психологией, существуют
разные сферы психики и различные уровни сознания, каждый из которых обладает
конкретными характеристиками и подчиняется определенным законам. Феномены
психики в целом невозможно свести к простому общему знаменателю, имеющему
повсеместное применение и эффективность; и, конечно, их нельзя свести к нескольким
базисным биологическим и физиологическим механизмам. К тому же, сфера сознания
имеет не только много уровней, но и много измерений. По этой причине любая теория,
основанная на ньюто-нокартезианской модели мира и на линейных описаниях,
обязательно будет неполной и внутренне непоследовательной. Она, вероятно, будет
также противоречить, даже не ведая о том, другим теориям, выделяющим иные
фрагментарные аспекты реальности.
Итак, основная проблема западной психотерапии, заключается, судя по всему, в том,
что по разным причинам отдельные исследователи сосредоточили свое внимание
преимущественно на каком-то одном уровне сознания и обобщили результаты,
распространив их на человеческую психику в целом. По этой причине они заблуждаются
в главном, хотя могут получать полезные и довольно точные описания уровня, с которым
работают, или одного из основных его аспектов. Поэтому, хотя многие из существующих
систем можно использовать на определенных стадиях процесса эмпирического
самоисследования, ни одна из них не будет достаточно всеобъемлющей и полной, чтобы
служить исключительным средством исследования. Истинно эффективная психотерапия и
самопознание требуют широкой теоретической базы, основанной на признании
многоуровневой природы сознания и выводящей за рамки сектантского шовинизма
современных подходов
В том, что следует ниже, мы конкретно разберем концепции ведущих
психотерапевтических школ, основываясь на данных, полученных на сеансах глубинного
погружения в опыт при помощи психоделических препаратов или же без них. После
краткого описания каждой из этих систем я выделю ее основные теоретические и
практические недостатки, противоречия с другими направлениями и те положения,
которые нуждаются в пересмотре или исправлении для возможного включения системы во
всеобъемлющую теорию психотерапии.
Зигмунд Фрейд и классический психоанализ
Открытие основных принципов глубинной психологии стало выдающимся достижением
одного человека - австрийского психиатра Зигмунда Фрейда. Он разработал метод
свободных ассоциаций, доказал существование сферы бессознательного и описал его
динамику, определил основные механизмы развития психоневрозов и многих других
эмоциональных расстройств, открыл младенческую сексуальность, описал методы
толкования снов и явление переноса, разработал принципы психотерапевтического
вмешательства. Поскольку Фрейд в одиночку изучал территории ума, ранее неизвестные
западной науке, понятно, что его взгляды постоянно менялись по мере того, как он
сталкивался с новыми проблемами.
Одно оставалось неизменным при всех этих переменах - неутомимое стремление
Фрейда сделать психологию научной дисциплиной Он приступил к работе с твердой
уверенностью, что наука в конце концов внесет порядок в кажущиеся хаотичными
психические процессы и объяснит их с точки зрения функций головного мозга. И даже
после того как он понял, что задача объяснения психических явлений при помощи
физиологических процессов практически невыполнима, и занялся чисто
психологическими методами исследования, цель эта не исчезла. Он всегда понимал, что
психоанализ нужно будет приспосабливать к новым научным открытиям либо в рамках
самой психологии, либо в рамках физики биологии или физиологии. Поэтому интересно
проследить, какие из соображений Фрейда выдержали испытание новыми научными
открытиями, а какие требуют фундаментального пересмотра. Необходимость такого
пересмотра в какой-то мере связана с ограниченностью присущей ньютонокартезианской
парадигме, и с теми огромными переменами, которые произошли в
философии и метафизике со времен Фрейда. Другие необходимые поправки в большей
степени связаны с его собственными личностными ограничениями и культурной средой. В
этой связи заслуживает внимания тот факт, что Фрейд находился под глубоким влиянием
своего учителя Эрнста Брюкке, основателя научного направления, известного под
названием Медицинской школы Гельмгольца. Как думал Брюкке, все биологические
организмы являются сложными системами атомов, которые подчинены строгим законам, в
особенности принципу сохранения энергии Единственными активно действующими
силами биологического организма он считал сугубо материальные физико-химические
процессы, которые можно свести к силам притяжения и отталкивания. Конечной целью и
идеалом этого направления было внедрение принципов ньютоновского научного
мышления в другие области науки. Именно в духе учений школы Гельмгольца Фрейд дал
свое описание физиологических процессов в соответствии с законами Ньютона. Четыре
основополагающих принципа психоаналитического подхода - динамический,
экономический, топографический и генетический - это точные аналоги основных
концепций физики по Ньютону.
Динамический принцип. Согласно механике Ньютона, материальные частицы и
предметы перемещаются под действием сил. отличных от материи; их взаимодействие
регулируется особыми законами. Точно так же, в психоанализе все психические
процессы объясняются с точки зрения взаимодействия и столкновения психологических
сил. Они могут усиливать или подавлять друг друга, противодействовать друг другу или
создавать различные компромиссные образования. У них есть определенная
направленность. то есть тяготение к двигательному (моторному) выражению или же от
него. Наиболее мощно влияют на психическую динамику инстинктивные влечения.
Ньютоновский принцип действия и противодействия был также применен Фрейдом
показал глубокое влияние на его представления о противоположностях. И эта его
склонность описывать различные аспекты психической функции как ряд
противоположных явлений многими психоаналитиками воспринималась как серьезный
концептуальный недостаток.
Экономический принцип. Количественный аспект ньютоновской механики стал
основной причиной ее шумного успеха и научного престижа. Массу, силу, расстояние,
скорость можно было измерить и выразить определенной величиной, а взаимосвязи и
взаимодействия этих величин представить математическими уравнениями. Хотя Фрейд не
мог даже приблизиться к жестким критериям физики, он часто подчеркивал значимость
сохранения энергии в психологических процессах. Психическим отражениям
инстинктивных влечений и силам, им противостоящим, он приписывал заряды
определенного количества энергии, так называемый катексис. Распределение энергии
между вводом, потреблением и выводом имело для него первостепенное значение.
Задачей психического аппарата становилось предотвращение задержки этих энергий и
поддержание общего количества возбуждения на наиболее низком уровне. Количество
возбуждения рассматривалось как ведущая сила, лежащая в основе принципа
удовольствия-боли, который играл важную роль в теории Фрейда.
Топографический или структурный принцип. Если в современной науке отдельные
материальные явления феноменального мира рассматриваются как неразрывный,
взаимосвязанный динамический процесс, то ньютонова механика занималась отдельными
материальными частицами и предметами, которые занимают место в евклидовом
пространстве и взаимодействуют в нем. Точно так же в топографических описаниях
Фрейда тесно переплетенные динамические процессы выступают в виде специфических
индивидуальных структур психического аппарата, которые взаимодействуют друге другом
в психологическом пространстве, обладающем евклидовыми свойствами. Фрейд
предупреждал, что такие понятия, как Ид (подсознание). Эго и Суперэго являются всего
лишь абстракциями, что их нельзя брать буквально, и называл любые попытки связать их
с конкретными структурами и функциями мозга "мифологией разума" (Gehirnmythologie).
Однако, в его работах всем этим понятиям приданы ньютоновские характеристики
материальных объектов - протяженность, вес, местоположение и движение. Они не могут
занимать одно и то же пространство и поэтому не могут двигаться, не смещая друг друга.
Они воздействуют друг на друга и вступают в противодействие; они могут быть
подавлены, преодолены и уничтожены. Крайним проявлением такого подхода является
концепция о количественной ограниченности либидо и даже любви. Согласно
классическому анализу, любовь человека к другому человеку и любовь к самому себе
находятся в противоречии и конкурируют между собой.
Генетический или исторический принцип . Одним из самых характерных
признаков ньютоновой механики является ее строгий детерминизм: столкновения частиц
и предметов происходят в линейной цепи причин и следствий. Пространственновременное
описание событий и их причинно-следственное описание объединены и
сведены в видимую траекторию. Исходные условия системы, таким образом, целиком
определяют ее состояние во все последующие отрезки времени. Если все переменные
известны, полное знание о текущем состоянии исследуемой системы должно в принципе
позволить описать ее в любой момент прошлого и будущего. Идея о строго
детерминированных психических процессах была одним из важнейших научных
достижений Фрейда. Каждое психологическое событие рассматривалось как результат и,
вместе с тем, причина других событий. Психогенетический подход в психоанализе
стремится объяснить опыт и поведение индивида с точки зрения предшествующих
онтогенетических стадий и способов адаптации. Полное представление о поведении в
настоящем требует изучения прошлого, в особенности психосексуальных аспектов
раннего детства. Таким образом, последующая жизнь человека в значительной степени
определяется его опытом на последовательных стадиях развития либидо, разрешением
неврозов в детстве и противоречиями, связанными с детской сексуальностью. Как и в
ньютоновской механике, в классическом психоанализе используется понятие видимой
траектории по отношению к инстинктивным влечениям, в число которых входит источник,
импульс, цель и объект.
Еще одной важной характеристикой, сближающей психоанализе ныотонокартезианской
наукой, является идея объективного и независимого наблюдателя. Как и в
ньютоновской физике, наблюдение за пациентом происходит без сколько-нибудь
заметного вмешательства. В эго-психологии эта концепция подверглась значительному
видоизменению, но классический психоанализ по-прежнему считает, что только
первоначальные историко-психогенетические условия определяют жизненные
обстоятельства пациента даже во время лечения.
Перечислив основные принципы, на которых построен психоанализ, мы теперь можем
конкретно перейти к тому, в чем собственно выразился его вклад в науку. Можно указать
на три тематические категории: теорию инстинктов, модель психического аппарата,
принципы и методы психоаналитической терапии. Вообще говоря, Фрейд считал, что
психологическая жизнь человека начинается после рождения; он называл
новорожденного tabula rasa ("чистой доской"). Кое-где, правда, он упоминал о
возможности неопределенных предрасположенностей организма или даже архаичных
воспоминаний филогенетической природы. По его мнению, боязнь кастрации у
маленького мальчика может быть последствием тех времен, когда в наказание пенис
действительно отрезали, а некоторые тотемистические элементы психики могут сохранять
следы исторической реалии жестокого отцеубийства объединившимися братьями.
Определенные аспекты символики сновидений невозможно объяснить, исходя из
жизненного опыта человека; надо полагать, они отражают архаичный язык психики. Но
как бы то ни было, ради практических целей психическую динамику можно понять на
основе фактов биографии, начиная с раннего детства.
Решающее значение в динамике психических процессов Фрейд придавал
инстинктивным влечениям, в которых видел силы, соединяющие психику и соматику. В
ранние годы разработки психоанализа он выдвинул предположение об исходном
дуализме полового влечения (либидо) и несексуальных инстинктов Эго, связанных с
самосохранением. Он считал, что именно психические конфликты, возникающие в
результате столкновения этих инстинктов, являются причинами психоневрозов и ряда
других психологических явлений. Из двух инстинктов Фрейд отдавал предпочтение
либидо, уделяя ему больше внимания.
Фрейд обнаружил истоки сексуальности в раннем детстве и формулировал теорию
сексуального развития (Freud, 1953a). По его мнению, психосексуальная деятельность
начинается в период кормления грудью, когда рот младенца становится эрогенной зоной
(оральная фаза). С приучением к туалету основное внимание перемещается вначале на
ощущения, связанные с дефекацией (анальная фаза), а позднее на ощущения,
связанные с мочеиспусканием (уретральная фаза). Наконец примерно в возрасте четырех
лет эти прегенитальные частные влечения объединяются, начинает преобладать интерес
к половым органам, т. е. к пенису или клитору (фаллическая фаза). Тогда же развивается
комплекс Эдипа (или Электры у девочек), суть которого заключается в преимущественно
положительном отношении к родителю противоположного пола и агрессивном поведении
по отношению к родителю того же пола. В это время, по мнению Фрейда, решающую роль
играет переоценка пениса и комплекс кастрации. Мальчик расстается с эдиповыми
тенденциями из-за страха кастрации. Девочка, первоначально привязанная к матери,
переносит свою любовь на отца, потому что она разочарована "кастрированной" матерью
и надеется получить от отца пенис или ребенка.
Чрезмерное увлечение эротической активностью или, наоборот, мешающие ей
фрустрация, конфликты или травмы могут вызвать задержку развития либидо на какой-то
стадии. Такая задержка при неспособности разрешить эдипову ситуацию становится
причиной психоневрозов, сексуальных извращений и других форм психопатологии.
Фрейд и его последователи разработали подробную динамичную систему, в которой
различные эмоциональные и психосоматические расстройства соотнесены со
специфическими особенностями развития либидо и созревания Эго. Фрейд также
установил, что затруднения в межличностном общении напрямую связаны с
индивидуальной эволюцией от младенческой стадии первичного нарциссизма,
характеризующейся любовью к самому себе, до дифференцированного отношения к
объектам, когда либидо переносится на других.
В своих ранних изысканиях факторов, управляющих психикой, Фрейд большое
внимание уделял принципу удовольствия - врожденной склонности искать удовольствия
и избегать боли. Боль и расстройства он связывал с избытком нервных раздражителей, а
удовольствие-с разрядкой напряжения и уменьшением возбуждения.
Противоположностью принципа удовольствия явился принцип реальности -
приобретенная функция, отражающая требования внешнего мира и обусловливающая
задержку или отсрочку немедленного удовольствия. В более поздних исследованиях
Фрейду становилось все труднее согласовывать клинические данные с той
исключительной ролью, которую он отводил принципу удовольствия в психологических
процессах.
Агрессивность он рассматривал вначале в контексте садизма, считая ее проявления на
каждом уровне психосексуального развития результатом неполного удовлетворения
инстинктивных побуждений. Поскольку в агрессивности есть и некоторые явно
несексуальные стороны, он в течение некоторого времени определял ее как инстинкт
Эго. Позднее несексуальная агрессивность и ненависть, отнесенные к инстинктам Эго,
были отделены от садистских аспектов полового влечения, которые были явно связаны с
половым инстинктом. Таким образом, сам садизм рассматривался как сплав секса и
агрессивности, возникающий прежде всего как результат фрустрации желаний.
Но Фрейду пришлось столкнуться с еще более серьезной проблемой. Он понял, что во
многих случаях агрессивные побуждения не служат цели самосохранения и поэтому не
могут быть отнесены к инстинктам Эго. Это было совершенно очевидно в случаях
склонности к саморазрушению у некоторых больных, страдающих депрессией, а также в
случаях самоубийства и членовредительства, наблюдавшихся при определенных
психических расстройствах, самоувечья, характерного для мазохистов", непреодолимой
потребности в страдании, проявляемую человеческой психикой, периодического
стремления к саморазрушительному поведению или болезненным последствиям, и
наконец в склонности к беспричинной деструктивности, которая нередко наблюдается у
детей.
В результате Фрейд решил выделить агрессивность как отдельный инстинкт с
источником в скелетных мышцах, целью которого является разрушение. Это добавило
последний штрих к совершенно отрицательному образу человеческой натуры у
психоаналитиков. Согласно этой точке зрения, психика не только управляется низкими
инстинктами, но и содержит стремление к разрушению как необходимый и внутренне
присущий ей элемент. Вспомним, что в ранних работах Фрейда агрессивность
рассматривалась как реакция на фрустрацию и подавление полового влечения.
В поздних работах он выдвинул предположение о существовании двух категорий
инстинктов: тех, что служат цели сохранения жизни, и тех, что противодействуют жизни
и стремятся вернуть ее в неорганическое состояние. Он видел глубокую взаимосвязь этих
двух групп инстинктов с двумя противоположными тенденциями в физиологических
процессах организма - анаболизмом и катаболизмом. Анаболическими называются
процессы, способствующие росту, развитию и накоплению питательных веществкатаболические
процессы связаны со сжиганием метаболических резервов и с расходом
энергии.
Кроме того, Фрейд связывал эти побуждения с двумя группами клеток человеческого
организма разного предназначения - это эмбриональные клетки, которые потенциально
вечны, и обычные соматические клетки, которые смертны. Инстинкт смерти действует в
организме с самого начала, постепенно превращая его в неорганическую систему. Эту
разрушительную силу можно и нужно отвести частично от цели саморазрушения и
направить против других организмов. Следовательно, нет функциональной разницы в
том, направлен ли инстинкт смерти против объектов внешнего мира или против самого
организма, пока он может достигать своей цели, то есть уничтожать.
Размышления Фрейда об инстинкте смерти подытожены в его последней большой
книге "Очерк психоанализа" (Freud, 1964). В этой работе основополагающая дихотомия
двух могущественных сил-инстинкта любви (Эроса) и инстинкта смерти (Танатоса) стала
краеугольным камнем представлений о психических процессах. Эта концепция стала
главной для Фрейда в последние годы его жизни. Такой крутой пересмотр
психоаналитической теории не вызвал большого энтузиазма среди его последователей и
не получил значительного развития в основном течении психоанализа. В обширном
обзоре статей по идеям Фрейда об инстинкте смерти Рудольф Брун показал, что в
большей их части эта концепция воспринималась явно неблагоприятно (Brim, 1953).
Многие из авторов сочли, что интерес Фрейда к смерти и включение Танатоса в теорию
инстинктов не имеют ничего общего с разработкой психологической системы.
Неожиданный поворот в мышлении Фрейда объяснили снижением интеллектуальных
способностей в пожилом возрасте и свойствами характера. Некоторые посчитали поздние
идеи результатом собственной патологической озабоченности смертью из-за
приводившего его в отчаяние заболевания раком и кончины близких членов семьи. В
вышеупомянутом критическом исследовании Брун высказал предположение, что на
теорию инстинкта смерти значительно повлияла реакция Фрейда на массовые убийства
во время первой мировой войны.
Ранняя топографическая теория ума, описанная Фрейдом в начале столетия в работе
"Толкование сновидений" (Freud, 1953b), разрабатывалась на основе анализа снов,
динамики психоневротических симптомов и психопатологии повседневной жизни. Речь в
ней идет о трех областях психики, различающихся по взаимоотношениям с сознанием -
это бессознательная, подсознательная и сознательная области. В бессознательном
содержатся элементы, совершенно недоступные сознанию, они могут быть осознаны
только через подсознание, которое контролирует их при помощи психологической
цензуры. Бессознательное получает психическое отображение инстинктивных влечений,
которые когда-то были сознательными, но неприемлемыми, а потому были изгнаны из
сознания и подавлены. Вся деятельность бессознательного состоит в том, чтобы следовать
принципу удовольствия - стремиться к разрядке и осуществлению желаний. С этой целью
оно использует первично-процессуальное мышление, которое игнорирует логические
связи, не имеет представления о времени, не ведает о негативных явлениях и легко
позволяет сосуществовать противоречиям. Своей цели оно пытается достичь при помощи
таких механизмов, как конденсация, замещение и символизация
Подсознательное содержит элементы, способные при определенных условиях
всплывать в сознании. В момент рождения подсознания нет, оно развивается в детстве по
мере эволюции Эго. Его цель -избегать неприятных ощущений и задерживать
инстинктивную разрядку; для этого оно использует вторично-процессуальное мышление,
управляемое логическим анализом и отражающее принцип реальности. Одна из важных
функций подсознания состоит в осуществлении цензуры и подавлении инстинктивных
желаний. Эта система - уже сознательная, она связана с органами восприятия,
контролируемой двигательной активностью и с регуляцией количественного
распределения психической энергии
Топографическая теория сразу столкнулась с серьезными трудностями. Стало
очевидно, что защитные механизмы, нейтрализующие боль и неприятные ощущения,
сами по себе первоначально не доступны для сознания; значит, механизм подавления не
может быть приписан подсознанию. Далее, наличие бессознательной потребности в
наказании противоречило утверждению, что нравственные механизмы, ответственные за
подавление, выступают в союзе с силами подсознания. К тому же, в бессознательном
явно проступают некоторые архаические элементы, которые никогда не могли быть
осознаны, например первобытные представления филогенетического характера и
определенные символы, которые не могли возникнуть в личном опыте.
В конце концов Фрейд заменил концепцию системного сознания и системного
бессознательного знаменитой моделью динамического взаимодействия трех структурных
компонентов психики: Ид, Эго и Суперэго. Здесь Ид (подсознание) представляет собой
изначальный резервуар инстинктивных энергий, чуждых Эго и управляемых первичным
процессом. Эго сохраняет первоначальную близость с сознанием и внешним миром, хотя
выполняет и целый ряд бессознательных функций, нейтрализуя импульсы Ид с помощью
специфических механизмов защиты . Кроме того, Эго контролирует системы органов
восприятия и движения. Супер-эго - самый молодой структурный компонент ума,
возникающий после разрешения эдипова комплекса. Один из его аспектов представляет
идеал для Эго, в нем отражены попытки восстановить гипотетическое состояние
самовлюбленного совершенства, существовавшее в раннем детстве, и положительные
элементы отождествления с родителями. Другой аспект отражает интроекцию
родительских запретов, закрепленных комплексом кастрации; это - совесть или "даймон".
Характерно, что стремление к мужественности у мальчика и к женственности у девочки
приводит к более устойчивому отождествлению с Суперэго родителя того же пола.
Действия Суперэго в основном бессознательны; Фрейд отмечал к тому же один из
аспектов Суперэго, варварство и жестокость которого безошибочно указывает на корни в
подсознании- Именно Суперэго он считал ответственным за склонность к чрезмерному
самонаказанию и самоуничтожению, наблюдаемую у некоторых психиатрических
больных. В более поздних разработках теории Фрейда главное внимание уделено той
роли, которую играют в развитии Эго влечения и объективные привязанности,
сформировавшиеся в доэдипов период. В этих прегенитальных предшественниках
Суперэго воплощены проекции садистских побуждений ребенка и его примитивные
представления о справедливости, основанной на возмездии.
Фрейд пересмотрел модель ума в связи с новой теорией тревоги - симптома, который
представляет фундаментальную проблему для динамической психиатрии. В
первоначальной теории тревоги ее биологической основой считался половой инстинкт.
При так называемых действительных неврозах (неврастении, ипохондрии и тревожных
неврозах) тревога объяснялась неадекватным высвобождением энергии либидо в
результате нарушения полового общения (воздержания или прерывания полового акта) и
отсутствия необходимой психической проработки сексуальных напряжений.
При психоневрозах нарушение нормальной сексуальной функции объяснялось
психологическими факторами. В этой связи тревога рассматривалась как продукт
подавления либидо. Эта теория не принимала в расчет объективную тревожность,
проявляющуюся в ответ на реальную опасность. Кроме того, она строилась на порочном
круге в рассуждении: тревога объяснялась с точки зрения подавления полового
влечения; а подавление, в свою очередь, рассматривалось как результат невыносимых
переживаний, среди которых была, конечно, и тревога.
В новой теории Фрейд проводил различие между настоящей тревожностью и
невротической, причем и та и другая возникают при угрозе организму. При настоящей
тревоге угроза исходит от конкретного внешнего источника, при невротической источник
неизвестен. В младенческом и детском возрасте она возникает в результате чрезмерного
возбуждения инстинктов; позднее она появляется в ожидании опасности, а не как
реакция на опасность. Тревожный сигнал мобилизует меры защиты -механизмы,
направленные на то, чтобы избежать реальной или вымышленной внешней угрозы, или
психологическую защиту, нейтрализующую повышенное возбуждение инстинктов. Таким
образом, неврозы развиваются вследствие частичного отказа системы защиты; более
тяжелое расстройство механизмов защиты приводит к заболеваниям психотического
характера, которым свойственна значительная деформация Эго и восприятия реальности.
Психоаналитическая концепция лечения и практические терапевтические методы
отражают столь же сильное влияние принципов ньютоно-картезианской механики, как и
чистая теория Фрейда. Основные условия терапии, когда пациент лежит на кушетке, а
невидимый беспристрастный врач сидит в изголовье, воплощают идеал "объективного
наблюдателя". В этом отразилась глубоко укоренившаяся уверенность механистической
науки в том, что можно Делать научные наблюдения без вмешательства в исследуемый
процесс и без взаимодействия с изучаемым предметом.
Прямое отражение декартовского разделения ума от тела обнаруживается в
исключительном внимании психоаналитиков-практиков к психическим процессам.
Физиологические проявления рассматриваются в психоанализе как отражение
психологических событий или, наоборот, как пусковой механизм психологических
реакций. Однако сам метод не предусматривает прямого физического вмешательства, а
на любой телесный контакт с пациентом наложено фактически строгое табу. Некоторые
из психоаналитиков даже воздерживаются от рукопожатия с ним из опасения какого-то
взаимного влияния.
Разделение ума и тела в психоанализе Фрейда усугубляется жестким отсечением
проблемы от среды ее возникновения - межличностной, социальной и космической.
Психоаналитики обычно отказываются от общения с супругом (супругой) пациента или с
членами его семьи и никак не вовлекают их в процесс лечения; большую часть
социальных факторов заболевания они игнорируют. Никто из них не готов понастоящему
признать роль трансперсональных и духовных факторов в динамике
эмоциональных расстройств. Динамической основой видимых явлений внешнего мира
являются для них инстинктивные порывы, стремящиеся к разрядке, и различные
противодействующие им и нейтрализующие их силы. Усилия психотерапевта направлены
на устранение препятствий, которые не позволяют этим силам выразиться в более
непосредственной форме. При анализе противодействия терапевт вынужден полагаться
только на вербальные средства.
Перед терапевтом стоит задача воссоздать из данных конкретных проявлений группу
сил, которая вызывает симптомы, придать этим силам новое направление в ходе
терапевтического лечения и при помощи анализа переноса освободить изначально
подавленные детские сексуальные стремления - превратить их в сексуальность взрослого
человека и тем самым дать им возможность участвовать в развитии личности.
На психоаналитическом сеансе пациенту отведена пассивная, подчиненная и крайне
невыгодная роль. Он лежит на кушетке и не видит терапевта, сидящего в изголовье,
ожидается, что у него возникнут свободные ассоциации и не будет вопросов.
Психоаналитик полностью контролирует ситуацию и редко отвечает на вопросы; он может
молчать или интерпретировать, а любое несогласие пациента склонен рассматривать как
сопротивление . Интерпретация психоаналитика, основанная на теории Фрейда, явно
или неявно управляет всем процессом, держит его в узких рамках, не оставляя
возможности для исследования новых территорий. Предполагается, что терапевт будет
безучастен, объективен, безразличен, невосприимчив и станет внимательно следить за
любыми признаками "обратного переноса".
От пациента требуются только свободные ассоциации, предполагается, что только
терапевт и его интерпретация способствует лечению. Терапевт считается зрелым
здоровым специалистом, владеющим всеми необходимыми познаниями и
терапевтическими приемами. Таким образом, медицинская модель оказывает явное и
очень мощное влияние на отношения между психотерапевтом и пациентом, несмотря на
то, что психоанализ - это психологический, а не медицинский подход к эмоциональным
расстройствам.
Первостепенное внимание психоанализ уделяет реконструкции травматического
события в прошлом и его повторению в динамике переноса в настоящем; следовательно,
он основывается на строго детерминированной исторической модели. В представлении
Фрейда, улучшение вполне механистично -основной расчет делается на высвобождение
подавленной энергии и ее использование для конструктивных целей (сублимацию). Цель
терапии, по недвусмысленному определению самого Фрейда, действительно весьма
скромна, особенно с учетом невероятно больших затрат времени, денег и энергии:
"превратить чрезмерные страдания невроза в нормальные, обыкновенные невзгоды
повседневности".
Обзор базовых концепций классического психоанализа и его теоретических и
практических характеристик дает нам основание для обсуждения ценности системы
Фрейда в свете данных глубинной эмпирической психотерапии, в частности исследований
при помощи ЛСД. Вообще говоря, психоанализ является почти идеальной концептуальной
системой - до тех пор, пока сеансы сосредоточиваются на биографическом уровне
бессознательного. Если бы опыт анализа воспоминаний был единственным, что
принимается в расчет в этом контексте, ЛСД-психотерапия могла бы рассматриваться в
качестве почти лабораторного метода подтверждения основных психоаналитических
предпосылок.
Психосексуальная динамика и фундаментальные конфликты человеческой психики, в
том виде, в каком их описывал Фрейд, необыкновенно ясно проявляются даже при рабою
с наивными людьми, которые никогда не встречались с психоанализом, не читали
психоаналитических книги не подвергались ни открытому, ни скрытому внушению какихлибо
идей. Под действием ЛСД они переживают опыт детства и даже раннего детства,
возвращаются к психосексуальным травмам и сложным ощущениям, связанным с
младенческой сексуальностью, сталкиваются с энергетическими конфликтами в
различных эрогенных зонах. Им приходится прорабатывать фундаментальные
психологические проблемы, описанные в психоанализе, например комплекс Эдипа или
Электры, травму отнятия от груди, страх кастрации, зависть по поводу пениса и
конфликты приучения к туалету. Сеансы с ЛСД подтверждают также разработанную
Фрейдом динамическую картографию психоневрозов и психосоматических расстройств,
их специфические связи с эрогенными зонами и стадиями развития Эго.
Для объяснения некоторых важных переживаний, часто встречающихся на
биографическом уровне бессознательного, концептуальную систему Фрейда следует
модифицировать двумя значительными поправками. Первая - это концепция
динамических управляющих систем в психике, которые организуют эмоционально
близкие воспоминания; я назвал их "системами конденсированного опыта", СКО (краткое
описание их приведено в главе второй; в моей книге "Области бессознательного" (Grof,
1975) они обсуждены подробно). Вторая поправка связана с огромным значением
физических травм (операций, болезней или повреждений), которые фрейдовской
психологией не признаются. Воспоминания их играют важную роль в развитии различных
эмоциональных и психосоматических симптомов и сами по себе и в качестве связующего
звена при переходе к соответствующим элементам перинатального уровня.
Впрочем, эти небольшие проблемы легко поддаются коррекции. Фундаментальная
ошибка психоанализа состоит в том, что главное внимание направляется на
биологические события и индивидуальное бессознательное. Делается попытка
распространить данные, полученные в одной поверхностной и очень узкой полосе
сознания, на другие уровни сознания и на человеческую психику вообще. Поэтому
главным недостатком этой теории является то, что в ней нет подлинного признания
перинатального и трансперсонального уровней бессознательного. Как считал Фрейд,
этиологию и динамику эмоциональных расстройств можно почти целиком объяснить
исходя из последовательности послеродовых событии.
Эмпирические методы терапии принесли ошеломительные результаты, показав, что не
детские психотравмы являются первичными патогенными причинами - они лишь создают
условия для высвобождения энергии и содержимого более глубоких слоев психики.
Типичные симптомы эмоциональных расстройств обладают сложной, многослойной и
многомерной динамической структурой, и биографический уровень - только один элемент
в сложной цепи. Корни проблемы почти во всех случаях надо искать на перинатальном и
трансперсональном уровнях.
Включение перинатального уровня в картографию бессознательного имеет далеко
идущие последствия для психоаналитической теории, проясняет многие из ее проблем,
причем рассмотрение их переходит в совсем другую перспективу и это не обесценивает
фрейдовского подхода в целом. Перенос акцента с зависящей от биографии сексуальной
динамики на динамику базовых перинатальных матриц (БПМ) вполне возможен без
отказа от большей части данных, полученных в психоанализе, - вследствие сходства у
всех людей глубинного опыта, относящегося к биологическому рождению, оргазму и
физиологической активности в эрогенных зонах (оральной, анальной, уретральной и
фаллической). Динамические связи этих биологических функций графически
представлены в таблице во второй главе.
Знание перинатальной динамики и ее включение в картографию бессознательного
обеспечивает простую, изящную и действенную модель для объяснения многих явлений,
которые были загадкой для Фрейда и его последователей. В области психопатологии они
не сумели дать удовлетворительного объяснения садомазохизму, членовредительству,
садистскому убийству и самоубийству. Не удалось решить проблему жестокой части
Суперэго, которая представляется производной Ид. Концепция женской сексуальности и
вообще женского начала, как ее понимал Фрейд, является безусловно самым слабым
местом психоанализа и граничит со смехотворной глупостью. В ней недостает подлинного
понимания женской психики и принципа всего женского, а женщина как таковая
рассматривается как кастрированный мужчина. К тому же, психоанализ дает лишь
поверхностные и неубедительные интерпретации всего спектра явлений, наблюдаемых у
психиатрических пациентов; подробнее об этом мы скажем позже.
По поводу более широкого применения теории Фрейда к феноменам культуры можно
сказать, что он не сумел найти убедительного объяснения таким антропологическим и
историческим явлениям как шаманизм, ритуалы перехода, визионерский опыт,
мистериальные религии, мистические традиции, войны, геноцид и вооруженные
восстания. Ни одно из них нельзя понять правильно без использования концепции
перинатального (и трансперсонального) уровня психики. Следует также упомянуть о
недостаточной эффективности психоанализа как терапевтической процедуры, что
является одним из серьезных недостатков этой изящной в других отношениях теории.
В ряде случаев гениальность Фрейда подводила его совсем близко к осознанию
перинатального уровня бессознательного. Не раз он рассуждал о некоторых основных
элементах этого уровня, а многие его формулировки касаются (пусть и неявно) проблем,
тесно связанных с процессом смерти-возрождения. Фрейд первым высказался о том, что
смертельный страх, ассоциируемый с родовой травмой, может служить скрытым
источником и прототипом всех страхов в будущем. Однако, он не стал разрабатывать эту
увлекательную идею дальше и не включил ее в психоанализ. Впоследствии он даже
выступил против идей своего ученика Отто Ранка, опубликовавшего работу (Rank, 1929),
в которой психоанализ коренным образом пересматривался на основе огромной
значимости родовой травмы - решающего события в жизни человека. В трудах Фрейда и
его последователей проводится на редкость четкое разграничение между интерпретацией
и оценкой пренатальных, перинатальных и постнатальных событий. В отличие от
информации о послеродовом периоде, которая обычно считалась возможным отражением
фактически имевших место событий, материал свободных ассоциаций или сновидений,
связанный с рождением или внутриутробной жизнью, постоянно назывался
"фантазиями". Отошли от этого правила только Отто Ранк (Rank, 1929), Нандор Фодор
(Fodor, 1949) и Литарт Пирболт (РеегЬоНе, 1975), признавшие и действительно
понявшие перинатальную и пренатальную психическую динамику.
По мнению представителей классического и ортодоксального психоанализа, смерть не
представлена в бессознательном. Страх смерти они объясняют то боязнью кастрации, то
опасением потерять самоконтроль, то страхом перед мощным сексуальным оргазмом, то
желанием смерти другого человека, которое Суперэго неумолимо обращает на самого
желающего (Fenichel, 1945). Фрейд не был вполне удовлетворен своим тезисом о том, что
Ид не знает смерти, и ему все труднее становилось отрицать значимость смерти для
психологии и психопатологии.
В последних работах он ввел в свою теорию инстинкт смерти Танатос - в качестве
противовеса Эросу, или либидо, - инстинкт столь же значимый, что и сам Эрос. Подход
Фрейда к смерти неточен в изображении той роли, которую она играет в перинатальной
динамике; он был очень далек от понимания того, что в контексте смерти-возрождения
смерть, секс и рождение образуют нерасторжимую триаду, что они тесно связаны со
смертью Эго. Весьма поучительным, однако, оказалось признание Фрейдом
психологического значения смерти; здесь, как и во многом другом, он далеко опередил
своих последователей.
Модель, включающая перинатальную динамику, обладает серьезными
преимуществами. Она не только дает более верную и всестороннюю интерпретацию
многих психопатологических явлений и их динамического взаимодействия, но связывает
их логическим и естественным образом с анатомическими, физиологическими и
биохимическими аспектами процесса рождения. Выше я подробно покажу, как можно
легко объяснить феномен садомазохизма на основе феноменологии БПМ-III с ее тесными
связями секса, боли и агрессии. Сочетание сексуальности, агрессивности, тревоги и
скатологии, являющееся еще одной важной характеристикой третьей перинатальной
матрицы, составляет естественный контекст для выяснения причин других сексуальных
извращений и нарушений. На этом уровне сексуальность и страх выступают как две
стороны одного и того же процесса, и ни одну из них нельзя объяснить за счет другой.
Это представляет в новом свете неудавшиеся попытки Фрейда объяснить страх
подавлением либидо, а подавление, в свою очередь, страхом и другими негативными
эмоциями.
Для БПМ-III также свойственно формирование чрезвычайно большого количества
различных инстинктивных импульсов с одновременной блокировкой внешней
двигательной реакции любого рода в контексте крайне тяжелых и болезненных ситуаций,
представляющих угрозу для жизни. В этом видится естественный базис для глубочайших
корней фрейдовского Суперэго - жестокого, грубого и примитивного. Его связанность с
болью, мазохизмом, членовредительством, насилием и самоубийством (смертью Эго)
вполне ясна и не оставляет никаких загадок и тайн, если ее рассматривать как
интроекцию беспощадного воздействия родового канала.
Понятие dentate vagina (женских гениталий, способных убить или кастрировать),
которое Фрейд считал продуктом примитивной младенческой фантазии, в контексте
перинатальной динамики становится реалистичным представлением, основанным на
конкретных воспоминаниях. В ходе родов бесчисленное количество детей было убито или
сильно травмировано этим потенциально смертоносным органом. Связь "зубастого
влагалища" (dentate vagina) со страхом кастрации вполне ясна, если проследить
возникновение страха до настоящего источника -до памяти о перерезании пуповины.
Тогда понятен парадокс страха кастрации у обоих полов, а также тот факт, что в
свободных ассоциациях пациенты психоанализа отождествляют кастрацию со смертью,
разлукой, уничтожением и потерей дыхания. Значит, образ зубастого влагалища
представляет собой обобщение, основанное на правильном восприятии. Неадекватна
форма обобщения, а не само восприятие.
Признание перинатального уровня бессознательного устраняет серьезный логический
пробел в психоаналитической концепции, вообще говоря, непонятный, если учесть
высокий интеллектуальный уровень представителей психоаналитического направления.
По мнению самого Фрейда, его последователей и вдохновленных им теоретиков, самые
ранние события, происходящие на этапе орального периода жизни новорожденного,
будут оказывать глубокое воздействие на последующее психологическое развитие. Это
признано всеми даже для влияний относительно тонких. Так, Гарри С.Салливэн (Sullivan,
1955) считал, что младенец различает такие эмпирические нюансы в оральной эрогенной
зоне, как "хороший", "плохой" и "неправильный" сосок . Как тогда тот же самый
организм, знаток женского соска, мог несколькими днями или неделями раньше
пропустить и не запомнить экстремальные условия родов: опасную для жизни гипоксию,
предельное механическое сдавливание, мучительную боль и целый спектр других
аварийных сигналов смертельной опасности? По данным психоделической терапии
различные биологические и психологические нюансы кормления грудью имеют очень
большое значение. А как можно понять из вышесказанного, значимость родовой травмы
на несколько порядков выше. Прежде чем почувствовать голод или холод, заметить
отсутствие матери или различить оттенки кормления, ребенок должен быть уверен в
снабжении легких кислородом, без которого ему не жить.
Рождение и смерть - события фундаментальной значимости. определяющие весь
остальной опыт. Это альфа и омега человеческого существования; психологическая
система, которая их не учитывает, будет поверхностной, неполной и ограниченной.
Неприменимость психоанализа ко многим областям психотического опыта, например при
рассмотрении антропологических данных, явлений парапсихологии и серьезной
социальной психопатологии (войн, революций, тоталитаризма и геноцида) объясняется
как раз тем, что эти области в большой мере характеризуются перинатальной и
трансперсональной динамикой, а потому явно недостижимы для классического
фрейдовского анализа.
Такое описание психоанализа может не удовлетворить нынешних его сторонников,
поскольку, ограничиваясь классическими концепциями Фрейда, они не учитывают
последних достижений в этой области. Поэтому здесь уместно коснуться теории и
практики эго-психологии. Исходные ее принципы можно найти в трудах 3. Фрейда и
Анны Фрейд. В истекшие четыре десятилетия ее разрабатывали Хайнц Хартман, Эрнст
Крис, Рудольф Левенштейн, Рене Спитц, Мэргерит Малер, Эдит Джекобсон, Отто
Кернберг, Хайнц Кохут и другие (Blanck, Blanck, 1965). Благодаря их усилиям эгопсихология
обрела свою нынешнюю форму. Среди главных теоретических изменений,
внесенных ею в психоанализ, следует выделить подробную разработку концепции
объектных отношений, признание их главенствующей роли в развитии личности и акцент
на проблемах человеческой адаптации, врожденного аппарата Эго, свободных от
конфликтности зон психики, усредненного прогнозирования среды, нарциссизма и
многое другое. Эгопсихология значительно расширяет круг психоаналитических
интересов, включая в него нормальное развитие человека, с одной стороны, и тяжелую
психопатологию, с другой. Эти изменения в теории нашли свое отражение в
терапевтических методах. Технические нововведения - выстраивание Эго, смягчение
побуждений, коррекция искажения и структуры позволили распространить
психотерапевтическую работу на пациентов с неустойчивой силой Эго и пограничной
психотической симптоматикой.
Как бы ни были важны эти разработки для психоанализа, они, подобно классическим
концепциям Фрейда, резко ограничены узкой биографической ориентацией. Поскольку в
них не учитываются перинатальный и трансперсональный уровни психики, они не в
состоянии дать полного понимания психопатологии; вместо этого, происходит лишь
совершенствование понятий, относящихся к одному слою психики, которого, конечно,
недостаточно для ее полного понимания. Многие пограничные и психотические состояния
уходят корнями в негативные аспекты перинатальных матриц или в трансперсональную
сферу.
Кроме того, эго-психология не способна ни воспринять, ни использовать мощные
механизмы самоисцеления и самоизменения личности, задействовать которые можно
через контакт с трансперсональными сферами психики. В свете терапевтических
стратегий, которые излагаются в настоящей книге, главной проблемой является не
защита и выстраивание Эго при помощи изощренных вербальных приемов, а создание
опорной структуры, в рамках которой можно выйти за пределы Эго - Переживание смерти
Эго и последующий опыт единения (а природа того и другого - симбиотическибиологическая
и трансцендентальная) становятся источником новой силы и новой
самоидентичности. Эго-психология так же далека от осознания подобных концепций и
механизмов, как и классический анализ Фрейда.
Знаменитые отступники: Альфред Адлер, Вильгельм Райх и Отто Ранк
Эпохальные открытия Фрейда в области глубинной психологии привлекли небольшую
группу блестящих исследователей и мыслителей, ставших членами его кружка в Вене.
Из-за сложности и новизны предмета, а также из-за независимости суждений лучших
учеников Фрейда в психоаналитическом направлении с самого начала появилось
множество разногласий и расхождений. С годами некоторые из лучших последователей
Фрейда сами отошли от этого направления или были вынуждены это сделать; так или
иначе, они основали свои собственные школы психоанализа. Интересно, что Многие
элементы излагаемой здесь концептуальной системы содержались в книгах этих
знаменитых ревизионистов. Однако, они были представлены как взаимоисключающие
положения и не укладывались в главное русло психоанализа или академической
психологии. Я не стану здесь прослеживать цепь событий в их исторической
последовательности, а сразу перейду к обсуждению теоретических и практических
отступлений от классического психоанализа в отношении того уровня сознания, который
привлекал главное внимание каждого из отступников.
Как и психоанализ Фрейда, индивидуальная психология Альфреда Адлера (Adier,
1932) ограничивалась биографическим уровнем, но интересы ее были иными. В отличие
от детерминистского подхода Фрейда, подход Адлера был чисто телеологическим и
финалистическим. Фрейд изучал исторический и причинно-следственный аспекты
происхождения неврозов и других психических заболеваний, а Адлера интересовал
главным образом их результат и конечная цель. По его мнению, основным принципом
любого невроза является мнимая цель стать "совершенным мужчиной". Половое влечение
и склонность к сексуальным извращениям разных типов, которые выделял Фрейд,
являются лишь вторичными проявлениями этого руководящего принципа. Преобладание
сексуальных мотивов в невротических фантазиях - это просто жаргон, некий modus
dicendi (манера выражения -лат.), обозначающий стремление к мужской стати. Такое
стремление к превосходству, тотальности и совершенству указывает на глубинную
потребность компенсировать всеобъемлющее чувство неполноценности и неадекватности.
В динамике неврозов индивидуальная психология Адлера огромную долю внимания
уделяет "конституциональной неполноценности" некоторых органов или систем органов,
имея в виду ее морфологический или функциональный характер. Стремление к
превосходству и успеху имеет строго объективный паттерн. Оно основано на
представлении человека о самом себе и на самоуважении, а методы, используемые для
достижения цели, отражают условия его жизни, в особенности биологические задатки и
окружение в раннем детстве. Выдвинутая Адлером концепция неполноценности шире,
чем это кажется на первый взгляд; среди прочих составляющих она включает
неуверенность и страх. И соответственно, стремление к превосходству в конечном счете
является стремлением к совершенству и законченности: предполагает оно и поиски
смысла жизни. Более глубоким, скрытым чувством, стоящим за комплексом
неполноценности, является воспоминание о детской беспомощности, а в его основе -
бессилие перед неотвратимой смертью. При помощи механизма гиперкомпенсации
комплекс неполноценности может породить превосходное исполнительство, а в крайних
случаях даже гениальность. Любимым примером Адлера был Демосфен, страдающий
заиканием и тиком мальчик, который стал самым знаменитым оратором всех времен. В
менее удачных случаях этот механизм будет вызывать невроз.
В отличие от фрейдистских представлений о человеке как фрагментарном существе,
поведение которого определяется его прошлым, концепция Адлера изображает
органичную, сильную личность, цель которой состоит в самореализации и выживании
рода. Об индивиде и о его выживании следует думать в динамичной взаимосвязи с
соматическим, психологическим и социальным процесс сами. Потребность человека
вписываться в социальную среду и выделяться в ней образует паттерн активной
адаптации. Подрастающий ребенок выбирает из своего сложного прошлого устойчивый и
логически обоснованный стиль жизни. По мнению Адлера сознательные и
бессознательные процессы не находятся в противоречии: они представляют два аспекта
единой системы, служащие одной цели. События, которые не вписываются в нее,
считаются незначительными и забываются. Мы не осознаем те мысли и чувства, которые
серьезно противоречат нашим представлениям о самих себе. Вопрос не в том, что люди
являются заложниками исторически взаимозависимых сил своего бессознательного, а в
том, что они не осознают цели и ценности, которые приняли или создали сами.
Адлер уделяет большое внимание социальности чувств как важному критерию
психического здоровья: здоровый образ жизни направлен на достижение компетентности
и успеха в обществе через общественно полезную деятельность. Концепция нормального
развития включает обособленный, последовательный, активный и созидательный образ
жизни, стремление к субъективно определенной цели, врожденные общественные
интересы и способность к социальному общению.
Предрасположенность к неврозу создается в детстве при слишком сильной опеке или
заброшенности, или при наличии того и другого вместе. Это приводит к отрицательной
самооценке, чувству беспомощности и созданию образа социальной среды, как исходно
враждебного, тяжелого, чуждого, требовательного и вызывающего фрустрацию
окружения. В результате неуверенный в себе индивид формирует управляемый,
замкнутый и необщительный образ жизни, а не тот, который более соответствует
здравому смыслу и открыт интересам общества. Адлер подробно рассмотрел различные
формы и проявления "частной логики", т.е. логики людей, страдающих неврозами и
психозами, наркоманов и преступников. Вообще говоря, его всегда больше интересовали
наблюдения и описания, касающиеся необычных личностей, а не диагностические
категории и клинические классификации. По его мнению, человек, страдающий
неврозом, не может справиться со своими проблемами и получать удовольствие от
социального общения потому, что на основании опыта, полученного в детстве, у него
сформировался частный комплексный план, в основе которого лежит защитная функция.
В плане этом есть внутренняя связность, и он сопротивляется изменениям, потому что
представляет единственную форму адаптации, которую человек сумел для себя создать.
Индивид боится столкнуться с новым, побуждающим к пересмотру взглядов опытом и
продолжает считать свои идиосинкразические и ошибочные представления о людях и
окружающем мире правильными и в целом обоснованными. В то время как невротик
страдает от чувства реальной или воображаемой неудачи, больной психозом не признает
социальную реальность окончательным критерием; вместо этого он погружается в мир
своих фантазий, компенсирующих чувство беспомощности и отчаяния, возникшее из-за
неудач в реальном мире.
В своей терапевтической практике Адлер уделял большое внимание активной роли
врача. Он разъяснял пациенту общественные законы, анализировал его цели и образ
жизни, предлагал конкретные изменения, подбадривал, внушал надежду, восстанавливал
уверенность в себе, помогал осознать свои силы и способности. Главное для успешного
восстановления пациента он видел в том, чтобы его понимал терапевт; проникновение в
свои собственные мотивы, намерения и цели не являлось необходимым условием
терапевтических изменений. Фрейдовскую концепцию переноса Адлер считал ошибочной
и вводящей в заблуждение, видел в ней дополнительное препятствие на пути к
излечению. Он подчеркивал, что врач должен быть приветливым, надежным,
заслуживающим доверия и постоянно заинтересованным в благополучии пациента.
Данные, полученные при работе с ЛСД и в других эмпирических подходах, по-новому
высветили теоретические разногласия между Адлером и Фрейдом. В основном,
расхождение базируется на ошибочной уверенности в том, что сложную совокупность
психических процессов можно свести к нескольким простым основополагающим
принципам. С этим краеугольным камнем механистической науки в настоящее время
расстались даже физики - в том. что касается материального мира; примером этому
служит "бутстрапная" философия Джеффри Чу (Chew, 1968). Человеческий разум
настолько сложен, что можно создавать множество теорий, каждая из которых будет
логичной, последовательной и отражающей некоторые серьезные данные, но в то же
время, эти теории окажутся несовместимыми и фактически противоречивыми.
Конкретнее, расхождение между психоанализом и индивидуальной психологией отражает
непонимание того, что сознание имеет несколько уровней. В этом смысле обе системы
несовершенны и поверхностны, так как обе работают исключительно на биографическом
уровне и не признают перинатальную и трансперсональную сферы. Поэтому проекции
различных элементов из этих забытых областей психики появляются в обеих системах в
искаженной и неясной форме.
Противоречие между акцентами на сексуальном влечении или на воле к власти и
мужском протесте кажется серьезным и непримиримым только до тех пор, пока
представления о психике ограничиваются биографическим уровнем и исключают
динамику перинатальных матриц. Как уже говорилось, сильное сексуальное возбуждение
(включая оральный, анальный, уретральный и генитальный компоненты) и чувство
беспомощности, чередующееся с попытками агрессивного самоутверждения,
представляют неотъемлемые составляющие динамики БПМ-III. Хотя в процессе смертивозрождения
в перинатальном развертывании может наблюдаться временное усиление
сексуального аспекта или аспекта власти, они неразрывно связаны. Исследование
сексуальных характеристик мужчин, находящихся у власти (Janus, Bess and Saltus,
1977), описанное ниже, можно привести здесь в качестве убедительного примера.
Глубокие корни сексопатологии обнаруживаются в третьей перинатальной матрице, где
сильный подъем либидо ассоциируется со смертельным страхом, болью, агрессией и
столкновением с биологическими отходами. Ощущения неполноценности, неадекватности
и недостаточного самоуважения можно найти за рамками биологической обусловленности
раннего детства - в беспомощном и смертельно опасном состоянии рождения. Таким
образом, в силу недостаточной глубины своих подходов Фрейд и Адлер избирательно
выделяли только одну из двух категорий психологических сил, которые на более
глубоком уровне составляют две стороны одного и того же процесса.
Осознание смерти, этой ключевой темы перинатального процесса, оказало сильное
воздействие на мышление обоих исследователей. Фрейд в своих окончательных
теоретических построениях постулировал существование инстинкта смерти, который
является в психике решающей силой. Ориентация на биологические факторы помешала
ему увидеть возможность психологической трансценденции смерти, и он создал мрачный,
пессимистический образ человеческого существования. Тема смерти играла важную роль
и в его личной жизни - он страдал танатофобией в тяжелой форме. На жизнь и работу
Адлера проблема смерти тоже оказала очень сильное влияние. В невозможности
предотвратить или контролировать смерть он видел глубинную основу чувства
неполноценности. В этой связи интересно, что Адлер знал: его собственное решение
стать врачом - представителем профессии, которая пытается победить смерть, - было
вызвано тем, что он чуть не умер в возрасте пяти лет. Вероятно, этот же фактор стал той
призмой, в которой сфокусировались его теоретические воззрения.
С точки зрения наблюдений, полученных в глубинной эмпирической терапии,
детерминированное стремление к достижению внешних целей и упорное желание
добиться успеха в жизни не имеют большого значения для преодоления чувства
неполноценности и недостаточного самоуважения, каков бы ни был практический
результат этих устремлений. От чувства неполноценности нельзя избавиться,
мобилизовав все силы на его сверхкомпенсацию; это возможно, только при встрече с ним
в переживании лицом к лицу и полной отдаче ему. Тогда оно поглощается процессом
смерти-возрождения Эго, а из осознания собственной космической идентичности
рождается новый образ себя. Подлинное мужество состоит не в героических усилиях,
направленных на достижение внешних целей, а в решимости пройти через ужасный опыт
столкновения с самим собой. До тех пор, пока индивид не найдет свою истинную
сущность в себе самом, любые попытки продать жизни смысл через манипуляции во
внешнем мире и достижение внешних целей останутся бесплодным и в конечном счете
обреченным на поражение донкихотством.
Другой известный отступник в истории психоанализа - австрийский психиатр и
политический деятель Вильгельм Райх Поддерживая главный тезис Фрейда о
первостепенной значимости сексуальных факторов в этиологии неврозов, он существенно
изменил его тем, что выделил "сексуальную экономию" - баланс энергетической зарядки
и разрядки, сексуального возбуждения и облегчения. По мнению Райха, именно
подавление сексуальных побуждений вместе с сопутствующими характерологическими
установками конституирует настоящий невроз, а клинические симптомы - это всего лишь
внешние проявления. Первичные травмы и сексуальные импульсы удерживаются вне
сознания при помощи сложных паттернов хронического мышечного напряжения
"характеристической брони". Термин "бронирование" относится к функции защиты
индивида от мучительных и опасных внутренних и внешних переживаний. Для Райха
решающим фактором, способствующим незавершенному сексуальному оргазму и
закупорке биоэнергии, является репрессивное влияние общества. Невротик поддерживает
баланс сексуальных сил, связывая излишнюю энергию мышечным напряжением и
ограничивая тем самым возбуждение У здорового человека нет подобных ограничений,
его энергия не сдерживается мышечной броней и может высвобождаться
беспрепятственно.
Вклад Райха в терапию (Reich, 1949) имеет огромное значение и непреходящую
ценность. Неудовлетворенность методами психоанализа привела его к созданию системы,
которую он назвал "анализом характера", а позднее - "аналитической вегетотерапией
характера". Это было радикальным отклонением от классического метода Фрейда, так как
система подразумевала лечение неврозов с биофизических позиций и содержала
физиологические элементы. Райх использовал гипервентиляцию, разнообразные
физические упражнения и непосредственный телесный контакт для мобилизации
сдавленных энергий и снятия блокировок. По его мнению, цель терапии состоит в
восстановлении способности больного полностью подчиниться тем спонтанным и
непроизвольным движениям, которые в норме сопровождают дыхательный процесс. Если
это удается, респираторные волны вызывают волнообразные движения тела, которые
Райх называл "рефлексом оргазма". Он считал, что пациенты, которым удается этого
достичь в процессе терапии, способны потом целиком отдаваться сексуальной ситуации и
получать всеобъемлющее удовлетворение. Полный оргазм разряжает всю избыточную
энергию в организме, избавляя пациента от симптомов.
По мере развития теории и реализации своих идей Райх все больше противоречил
самому себе. Рассматривая подавляющую роль общества как один из основных факторов
эмоциональных расстройств, он сочетал новаторскую работу в психотерапии с
радикальной политической деятельностью в коммунистической партии. В конце концов,
это привело к разрыву и с сообществом психотерапевтов и с коммунистическим
движением. После конфликта Райха с Фрейдом его имя было вычеркнуто из списка
членов Международной психоаналитической ассоциации. За публикацию свирепой
критической статьи о массовой психологии фашизма его исключили из коммунистической
партии. В последние годы Райх все больше убеждался в существовании изначальной
космической энергии, которая является источником трех обширных сфер экзистенции,
возникающих из нее в сложном процессе дифференциации: механической энергии,
неорганической массы и живой материи (Reich, 1973). Эту энергию, которую Райх
называл оргоном, можно увидеть, определить термическим и электроскопическим путем
или при помощи счетчика Гейгера. Она отличается от электромагнитной энергии, одним
из ее основных свойств является пульсация. По мнению Райха, в динамике оргона и во
взаимоотношениях между "оргоновой энергией, не обладающей массой" и "оргоновой
энергией, ставшей материей" - суть истинного понимания Вселенной, природы и
человеческой психики. Поток оргона и его динамические наслоения могут объяснить
такие несхожие явления, как рождение субатомных частиц, происхождение форм жизни,
рост, движение, половую активность и процессы воспроизводства, психологические
явления, шквалы, северное полярное сияние и образование галактик.
Райх сконструировал специальные аккумуляторы оргона-ящики, собирающие, как он
утверждал, и накапливающие оргон для использования с терапевтической целью.
Оргоновая терапия базируется на предположении, что телесное и психическое берут
биоэнергетическое начало в пульсирующей системе удовольствия (кровь и вегетативный
аппарат) -именно к этому общему источнику психологических и соматических функций
она и обращена. Таким образом, оргоновая терапия не является ни психологическим, ни
химико-физиологическим методом лечения; это биологический метод, занимающийся
нарушениями пульсации в автономной системе. Постепенно внимание Райха
перемещалось с оригинального и новаторского терапевтического эксперимента во все
более далекие области; он начал заниматься физикой, биологией, клеточной биопатией,
абиогенезом, метеорологией, астрономией и философией. Завершилась его бурная
научная карьера трагически. Он сам использовал генераторы оргона и призывал к их
использованию других, а так как они были запрещены Агентством по пищевым продуктам
и лекарственным препаратам, возник серьезный конфликт с правительством США. После
нескольких судебных разбирательств его дважды приговорили к тюремному заключению,
и в конце концов он умер в тюрьме от сердечного приступа.
С точки зрения концепций, изложенных в нашей книге, главными заслугами Райха
являются по-видимому исследования биоэнергетических процессов, а также
психосоматическая корреляция генезиса эмоциональных расстройств и методов их
лечения.
Он прекрасно знал о мощных энергетических потоках, лежащих в основе
невротических симптомов, и понимал бесполезность одних лишь вербальных методов их
лечения. Его представления о мышечной броне и о роли мускулатуры в развитии
неврозов имеет непреходящее значение. Наблюдения во время сеансов с "ЛСД
подтверждают основные идеи Райха об энергостазисе и о задействованности мышечной и
вегетативной систем в неврозах. Эмпирическая конфронтация пациента со своими
психологическими проблемами обычно сопровождается сильной дрожью, судорогами,
подергиваниями, долго сохраняющимися странными позами, гримасничанием,
отдельными звуками, иногда рвотой. Совершенно ясно, что психологические аспекты
этого процесса (его перцептуальные, эмоциональные и понятийные элементы) и ярко
выраженные физиологические проявления тесно связаны между собой и представляют
две стороны одного и того же явления. Главное различие между моим представлением и
теорией Райха состоит в интерпретации этого процесса.
Райх настойчиво выделял постепенное накопление и закупорку сексуальной энергии в
организме вследствие отрицательного влияния социума на достижение полного оргазма
(Reich, 1961). В результате неполного ее разряжения, либидо раз за разом сдавливается
и в конце концов находит девиантный канал для выхода в разнообразной
психопатологии, от психоневрозов до садомазохизма. Поэтому для эффективного лечения
требуется освободить запертую либидозную энергию, разрушить "телесную броню" и
добиться полного оргазма. Наблюдения при помощи "ЛСД ясно показывают, что
скапливание этой энергии не является результатом хронического сексуального стазиса.
из-за неполного оргазма. По большей части она представляет мощные силы
перинатального уровня бессознательного Энергия, высвобождаемая во время терапии,
лучше всего будет понятна как запоздалый выход чрезмерного нейронного возбуждения,
вызванного стрессом, болью, страхом и удушьем в ходе биологических рождения.
Глубочайшим основанием для появления "брони характера" является интроецированное
динамическое столкновение потока нейронной сверхстимуляции при рождении и
беспощадными тисками родового канала, не допускающими адекватной реакции и
периферийной разрядки. Уничтожение брони в большой мере совпадает с завершением
процесса смерти-возрождения; однако некоторые ее элементы коренятся еще глубже, в
трансперсональных сферах.
Перинатальную энергию можно действительно перепутать с зажатым либидо, потому
что в БПМ-II есть существенный сексуальный компонент, а паттерн рождения во многом
подобен сексуальному оргазму. Активированная перинатальная энергия ищет
периферийной разрядки, а гениталии являются для этого одним из наиболее логичных и
естественных каналов. По-видимому это и составляет основу порочного круга:
агрессивность, страх и вина, связанные с третьей перинатальной матрицей, мешают
полноценному оргазму, и наоборот, отсутствие или незавершенность оргазма блокируют
важный предохранительный клапан выхода родовой энергии. Таким образом ситуация
оказывается противоположной тому, что предполагал Райх. Дело вовсе не в том, что
социальные и психологические факторы, препятствующие достижению полного оргазма,
приводят к накоплению и стазису сексуальной энергии, а в том. что глубоко спрятанная
перинатальная энергия препятствует полноценному оргазму и создает психологические и
межличностные проблемы. Чтобы исправить ситуацию, эту мощную энергию необходимо
разрядить в несексуальном терапевтическом контексте и понизить ее до такого уровня,
когда пациент вместе с партнером смогут справиться с нею уже в сексуальном контексте.
Многие обсуждаемые Райхом явления - начиная с садомазохизма и кончая массовой
психологией фашизма - можно объяснить более адекватно, исходя из перинатальной
динамики, а не из неполного оргазма и закупоренной сексуальной энергии.
Необычные и иногда беспорядочные рассуждения Райха по сути вполне соответствуют
последним научным достижениям. В своих воззрениях на природу он заметно
приблизился к представлению о мире, предложенному квантово-релятивистской физикой,
стержнем которого является лежащее в основе всего единство, а фокусом - не субстанция
и жесткая структура, но процесс и движение вместе с признанием активной роли
наблюдателя (Reich, 1972). Идеи Райха о совместном происхождении неорганической
материи, жизни, сознания и знания в чем-то напоминают философские рассуждения Д.
Бома (Воhm, 1980). А его возражения против универсальной действенности принципа
энтропии и второго закона термодинамики по сути сходны с результатами глубокой и
тщательной работы Пригожина и его сотрудников (Prigogine, 1980).
В области психологии Райх близко подошел теоретически и практически к открытию
перинатальной сферы бессознательного. В его исследовании мышечной брони,
размышлениях об опасности внезапного сброса этой брони и в концепции тотального
оргазма уже проступают важные черты перинатальной динамики. Однако он решительно
отказывался признавать ее самый важный элемент а именно психологическую
значимость опыта рождения и смерти Это явствует из того, как яростно он защищал
первостепенную роль генитальности и отрицал концепцию Ранка о родовой травме
рассуждения Фрейда о смерти и идеи Абрахама о психологической потребности в
наказании.
Во многих вопросах Райх колебался на самых подступах к трансперсональной сфере.
Он явно был близок к космическому осознаванию, что отразилось в его рассуждениях об
оргоне. Подлинной религией он считал раскрепощенное океаническое слияние с
динамикой вселенской оргоновой энергии. Впрочем, его понимание космической энергии
резко контрастировало с "вечной философией" и было совершенно конкретным: вопервых,
оргон можно, по мнению Райха, количественно измерить, во-вторых, у него есть
определенные физические свойства. Райху так и не удалось по-настоящему понять и
оценить великие религиозные философии мира. В своих яростных критических
выступлениях, направленных против религиозности, он был склонен путать мистицизм с
некоторыми поверхностными и искаженными версиями главенствующих религиозных
учений. Поэтому в своей полемике он обрушился на слепую веру в дьяволов с копытами
и хвостами, ангелов с крыльями, бесформенных серо-голубых призраков, страшных
монстров, небеса и ад (Reich, 1972). Он опровергал все это как проекции
неестественных, искаженных данных чувственного восприятия и, в конечном счете, как
искаженное восприятие универсального потока оргоновой энергии. Еще Райх резко
выступал против интереса Юнга к мистицизму и его склонности наделять психологию
духовностью.
По мнению Райха, мистические наклонности отражают закрепощение и серьезную
деформацию оргонной экономии. Поэтому мистические изыскания можно свести к
неправильно понятым биологическим потребностям. Он писал: "Страх смерти и умирания
- то же самое, что бессознательный оргазм, бессознательная тревога и пресловутый
инстинкт смерти. Стремление к растворению, к небытию - это бессознательное
стремление к оргазмическому облегчению" (Reich, 1961). "Бог-это репрезентация
естественных жизненных сил, биоэнергии человека, и нигде он не проявляется так ясно,
как в сексуальном оргазме. Тогда дьявол - это репрезентация бронирования, которое
приводит к извращению и деформации этих жизненных сил" (Reich, 1972). Райх
утверждал (и это прямо противоречит данным психоделических исследований), что
мистические переживания исчезают, если при терапии удается разрушить броню. По его
мнению, "способность к оргазму столь же редка среди мистиков, как мистицизм редок у
тех. кто способен к оргазму" (Reich, 1961).
Система психологии и психотерапии, разработанная Отто Ранком, в значительной
степени расходится с основным направлением психоанализа Фрейда. Концепции Ранка
вообще гуманистичны и волюнтаристичны, в то время как подход Фрейда имеет
редукционистский, механистический и детерминированный характер. Если же говорить
конкретнее, основные различия состоят в том, что Ранк больше опирался на значение
родовой травмы, чем на сексуальную динамику, отрицал решающую роль эдипова
комплекса и видел в Эго автономное представительство воли, а не раба Ид
(подсознания). Ранк предложил внести изменения в технику психоанализа, и они были
столь же радикальны и решительны, как его теоретические выводы. Он предполагал, что
вербальный подход имеет в психотерапии весьма ограниченное значение, и внимание
следует перенести на непосредственный опыт. По его мнению, главная цель терапии -
добиваться, чтобы пациент заново прожил родовую травму, без этого лечение нельзя
считать завершенным .
Что касается значимости родовой травмы в психологии, то сам Фрейд первым обратил
внимание на то, что она может быть прототипом и источником всех будущих тревоги
беспокойства. Он рассматривал этот вопрос в ряде своих работ, но отказался принять
крайние суждения Ранка по этому поводу. И еще одно серьезное различие в отношении
родовой травмы у учителя и ученика: Фрейд выделял в качестве источника тревоги
экстремальные физиологические трудности в процессе рождения, а Ранк связывал
тревогу с отделением от материнской матки, т. е. от райского состояния, в котором все
потребности удовлетворялись сразу и без приложения каких-либо усилий.
Ранк рассматривал родовую травму в качестве первопричины того, что разлука
воспринимается как самое болезненное и пугающее человеческое переживание. По его
мнению, во всех более поздних фрустрациях частичных влечений можно узнать
производные этой первой травмы. Большинство событий, которые индивид переживает
как травматические, обязано своей патогенностью сходству с биологическим рождением.
Весь период детства можно рассматривать как ряд попыток отреагировать эту травму и
психологически справиться с ней. Детскую сексуальность можно поэтому
интерпретировать как желание ребенка вернуться в матку, тревогу по этому поводу и
любопытство относительно того, откуда он появился на свет.
Но Ранк на этом не остановился; он посчитал, что вся ментальная жизнь человека
зарождается в первичной тревоге и в первичном вытеснении, ускоренном родовой
травмой. Центральный человеческий конфликт происходит из желания вернуться в матку
и сопутствующего этому желанию страха. В результате любая смена приятной ситуации
неприятной будет вызывать чувство тревоги. Ранк также предложил объяснение
сновидений, отличающееся от интерпретации Фрейда. Состояние сна сходно с
внутриматочной жизнью, а сновидения можно рассматривать как попытки заново
пережить родовую травму и вернуться в пренатальную ситуацию. И они даже в большей
степени, чем само состояние сна, представляют психологическое возвращение в матку.
Анализ сновидений самым надежным образом подтверждает психологическое значение
родовой травмы. Подобно этому, и эдипов комплекс - краеугольный камень теории
Фрейда - перетолковывается с акцентом на родовой травме и желании вернуться в матку.
В сердцевине мифа об Эдипе лежит тайна происхождения человека, которую Эдип
пытается разгадать, возвращаясь в материнское чрево. Это происходит не только
буквально, путем женитьбы на матери и полового акта с нею, но и символически, когда
слепой герой исчезает в расщелине, ведущей в преисподнюю.
По психологической теории Ранка родовая травма и в сексуальности играет ключевую
роль, основанную на глубоком, управляющем всей психикой желании индивида
вернуться к внутриматочному существованию. Различия между полами можно по большей
части объяснить тем, что женщина способна повторять репродуктивный процесс в
собственном теле и находить свое бессмертие в деторождении, тогда как для мужчины
секс символизирует смертность, и поэтому его сила лежит в несексуальной
созидательности.
Анализируя общечеловеческую культуру, Ранк пришел к выводу, что травма рождения
является мощной психологической силой, лежащей в основе религии, искусства и
истории. Любая форма религии в пределе стремится к воссозданию исходной
поддерживающей и защищающей первоситуации симбиотического союза в чреве матери.
Глубочайшие корни искусства уходят в "аутопластическую имитацию" вырастания и
высвобождения из материнского чрева Представляя реальность и одновременно отрицая
ее, искусство является особенно мощным средством психологической адаптации к этой
первичной травме. История человеческих жилищ. начиная с поисков примитивного крова
и кончая сложными архитектурными сооружениями, отражает инстинктивные
воспоминания о матке - о теплом, защищающем от опасностей убежище. Использование
боевых средств и вооружения основано при самом тщательном рассмотрении на
неукротимом стремлении проложить себе наконец дорогу в чрево матери.
ЛСД-психотерапия и другие формы глубинной эмпирической работы в значительной
степени подтвердили главный тезис Ранка о первостепенном психологическом значении
родовой травмы. Однако, для большего соответствия современным клиническим
наблюдениям в ранкианский подход нужно внести существенные поправки. Теория Ранка
выделяет разлуку с матерью и утрату матки в качестве основных травмирующих аспектов
рождения. Суть травмы для него в том, что постнатальная ситуация куда менее
благоприятна, чем перинатальная. Вне матки ребенок вынужден столкнуться с
нерегулярностью питания, частым отсутствием матери, колебаниями температуры, шумом.
Он должен самостоятельно дышать, глотать пищу и выводить отработанные вещества.
При работе с ЛСД ситуация оказывается еще более сложной. Рождение травмирует не
потому, что ребенок от райского блаженства в чреве матери переходит к
неблагоприятным условиям внешнего мира, а потому, что само прохождение через
родовой канал связано с чрезвычайно высоким эмоциональным и физическим стрессом и
неимоверной болью. Этот факт подчеркивался в первоначальных рассуждениях Фрейда о
рождении, но почти никак не отражен у Ранка. В каком-то смысле концепция Ранка о
родовой травме применима к случаю, когда ребенок появился на свет при помощи
кесарева сечения, а не путем физиологических родов
Все же большинство психопатологических заболеваний коренится в динамике БПМ-II и
БПМ-III, где отразился опыт тех часов, которые отделяют безмятежное состояние внутри
матки от постнатального существования во внешнем мире. В процессе повторного
проживания и интеграции родовой травмы индивид может стремиться к возврату в матку
или. наоборот, к завершению рождения и выходу из родового канала - это зависит от
стадии развертывания перинатального процесса. Тенденция к эсктериоризации и
разряжению запертых во время битвы рождения чувств и энергий становится глубокой
мотивационной силой, которая обусловливает широкий спектр человеческого поведения.
Это главным образом относится к агрессивности и садомазохизму - к тем двум
состояниям. для которых интерпретация Ранка выглядит особенно неубедительной.
Системе Ранка так же недостает настоящего понимания трансперсональной сферы, как и
у Фрейда, Адлера и Райха. Но. несмотря на все эти недостатки, установленная Ранком
психологическая релевантность родовой травмы и ее многочисленных последствий была
действительно выдающимся достижением, на несколько десятилетий предвосхитившим
результаты исследований с применением ЛСД.
Интересно отметить, что некоторые другие исследователи-психоаналитики тоже
признали значение различных аспектов родовой травмы. Нандор Фодор в своей
новаторской работе "Поиски возлюбленного" подробно описал связь между различными
аспектами рождения и многими психопатологическими симптомами (Fodor. 1949), и в
этом описании есть глубокое сходство с результатами, полученными при использовании
ЛСД. Литарт Пирболт выпустил в свет обширный труд "Пренатальная динамика"
(Peerbolte, 1975), в котором подробно изложил свои уникальные догадки о
психологической релевантности пренатального существования и опыта рождения. Этой
теме было также уделено много внимания (хотя больше умозрительного, чем основанного
на клинических результатах), в ряде оригинальных и увлекательных книг Фрэнсиса
Мотта (Моtt 1948; 1959).
Список знаменитых отступников психоанализа будет неполным без Карла Густава
Юнга, одного из лучших учеников Фрейда и всеми признанного "наследного принца"
психоанализа. Изменения. внесенные Юнгом, были наиболее радикальными, а вклад его
действительно революционным. Мы нисколько не преувеличим, если скажем, что его
работа продвинула психиатрию настолько же дальше теории Фрейда, насколько
последняя обогнала свое время.
Аналитическая психология Юнга это не просто вариант или модификация
психоанализа, она стала совершенно новой концепцией глубинной психологии и
психотерапии. Юнг очень хорошо понимал, что его результаты невозможно привести в
соответствие с ньютоно-картезианской философией, ибо они требуют решительного
пересмотра фундаментальных философских взглядов западной науки. Он серьезно
интересовался революционными разработками в области квантово-релятивистской
физики и поддерживал плодотворные связи с некоторыми из ее основоположников.
В отличие от всех других теоретиков психоанализа Юнг обладал глубокими знаниями
мистических традиций и с большим уважением относился к духовным аспектам психики и
человеческого существования. Его идеи намного ближе излагаемой здесь концептуальной
системе, чем концепции любой другой западной школы психотерапии. Юнг был первым
психологом-трансперсоналистом. хотя сам себя так не называл. Его труды мы обсудим в
разделе, посвященном трансперсональным подходам в психотерапии.
Будет логичным завершить это обозрение мира психотерапии упоминанием о еще
одном выдающемся новаторе, тоже входившем когда-то во внутренний круг венской
группы Фрейда, -о Шандоре Ференчи. Хотя его обычно не включают в число
реформаторов психоанализа, его размышления выходят далеко за рамки традиционного
подхода. Он поддержал в свое время Ранка и тем самым показал, что не является
послушным и со всем согласным последователем Фрейда. В своей теоретической системе
он серьезно рассмотрел не только перинатальные и пренатальные события, но и
элементы филогенетического развития. Будучи одним из немногих учеников Фрейда,
сразу принявших его концепцию Танатоса. Ференчн тоже ввел в свою концептуальную
систему анализ смерти.
В замечательном очерке "Таласса" (Ferenczi, 1938) он описал всю сексуальную
эволюцию как попытку вернуться в материнское чрево. По его мнению, во время
полового акта взаимодействующие организмы соучаствуют в удовлетворении
зародышевых клеток. У мужчин есть привилегия реально и непосредственно проникать в
материнский организм, в то время как женщины занимают себя фантазиями или
отождествляются со своими детьми в период своей беременности. Это суть "регрессивной
тенденции Талассы", желания вернуться к изначальному водному существованию, от
которого человек отказался в первобытные времена..0колоплодные воды представляют в
предельном смысле воды океана, интроецированные в материнское чрево. Согласно этой
точке зрения, в каждой клетке млекопитающих обитателей суши заложено глубоко
мотивированное стремление изменить принятое когда-то решение отказаться от
океанической жизни и выбрать новую форму существования. Иным, например, было
решение, действительно принятое миллионы лет назад предками современных китов и
дельфинов.
Однако, конечной целью всей жизни может быть достижение состояния, для которого
характерно отсутствие чувствительности к раздражениям и. в конечном счете, инертность
неорганической материи. Возможно, смерть и умирание не абсолютны, а семена жизни и
регрессивные тенденции глубоко спрятаны даже в неорганической материи. И тогда
можно представить весь органический и неорганический мир как систему, постоянно
колеблющуюся между волей к жизни и волей к смерти, причем ни жизнь, ни смерть не
могут получить абсолютного превосходства. Таким образом. Ференчи близко подошел к
концепциям "вечной философии" и мистицизма, хотя его рассуждения были выражены на
языке естественных наук.
Исторический обзор концептуальных разногласий на ранних этапах развития
психоанализа представляет большой интерес с точки зрения идей, развиваемых в этой
книге. Очевидно, что многие из концепций, которые на первый взгляд кажутся новыми,
не имеющими аналогов в западной психологии, на самом деле в той или иной форме
серьезно рассматривались и горячо обсуждались первыми последователями Фрейда.
Главная задача книги состоит, следовательно, не в том, чтобы создать совершенно новую
систему, а в том, чтобы переоценить различные подходы в свете результатов
современных исследований сознания, интегрировать и синтезировать их в духе
спектральной психологии.
Экзистенциальная и гуманистическая психотерапия
К середине XX века психиатрия и психология в США находились под преобладающим
влиянием двух теорий - психоанализа и бихевиоризма. Но все большее число известных
клиницистов, исследователей и философов испытывало неудовлетворенность
механистической направленностью этих школ. Внешним выражением этого недовольства
стало возникновение экзистенциальной психотерапии во главе с Ролло Мэем (May, 1958)
и развитие гуманистической психологии. Поскольку и экзистенциальная и
гуманистическая психология первостепенное внимание отводят свободе и значимости
индивидуальностей, в этих двух ориентациях проявлялось достаточное сходство. Оба
направления весьма интересны для нашего обсуждения, так как являются связующим
звеном между главенствующей академической психотерапией и воззрениями, которые
представляет эта книга.
Экзистенциальная психотерапия уходит своими корнями в философию Серена
Киркегора и феноменологию Эдмунда Гуссерля. Она подчеркивает, что каждый человек
уникален и непостижим с точки зрения какой бы то ни было научной или философской
системы. У человека есть свобода выбора, что делает его будущее непредсказуемым и
тревожащим. Центральная тема экзистенциальной философии - неизбежность смерти.
Наиболее отчетливое выражение этот факт нашел в книге Мартина Хайдеггера "Бытие и
время" (Heidegger, 1927). По его описанию, заброшенные в недружественный мир люди
отчаянно пытаются достичь каких-то целей, релевантность которых безжалостно
уничтожается смертью. Можно попытаться не думать о своем конце и жить привычными
поверхностными представлениями, однако это придает жизни качество неподлинности,
неаутентичности. Единственный способ быть честным с самим собой - постоянно
осознавать неизбежность собственной смерти.
Здесь невозможно обсудить большие, сложные и часто противоречивые сочинения
философов и психотерапевтов-экзистенциалистов. Однако и без этого ясно, что их
направленность тесно связана с перинатальной динамикой. Индивиды, испытывающие
психологическое влияние БПМ-II, обычно глубоко переживают столкновение со смертью,
вообще смертностью и бренностью материального существования. Это сопровождается
глубоким экзистенциальным кризисом - чувством бессмысленности и абсурдности жизни
и отчаянными попытками найти все-таки смысл. С такой точки зрения вся жизнь
человека в прошлом кажется неаутентичной - существованием "белки в колесе" или
"тараканьими бегами" - и характеризуется тщетными попытками отрицать неотвратимость
смерти. Таким образом экзистенциальная философия дает яркое и точное описание
одного из аспектов перинатального уровня сознания . А главная ошибка
экзистенциального подхода состоит в том, что он обобщает свои наблюдения, представляя
их универсально значимыми прозрениями в природу человеческой ситуации. С позиции
глубинного эмпирического подхода, экзистенциализм ограничен перинатальным уровнем
сознания и теряет свою значимость в работе с опытом смерти и трансценденции Эго.
В экзистенциальном анализе Виктора Франкла, логотерапии (Frankl, 1956), основное
внимание уделяется смыслу жизни. Хотя Франкл не признает перинатальную динамику и
подразумеваемые ею родственные проблемы рождения и смерти, очень важно, что на
развитие его терапевтической системы во многом подействовал тяжелый опыт
пребывания в концентрационном лагере (FrankI 1962). Крайние страдания узников
концлагерей - характерная перинатальная тема, тоже можно говорить и о поисках
смысла. Однако, разрешение этих поисков, происходящее в контексте смертивозрождения,
сильно отличается от того, что предлагает Франкл. Вместо
интеллектуального построения осмысленной цели жизни процесс подвигает к
эмпирическому схватыванию философского и духовного пути бытия в мире,
принимающего жизнь такой, как она есть.
В пределе невозможно оправдать жизнь и найти в ней смысл при помощи
интеллектуального анализа и чистой логики. Необходимо попасть в такое состояние,
когда эмоционально и физиологически осознаешь ценность жизни и ощущаешь радость
от самого факта существования. В мучительных философских изысканиях смысла жизни
следует видеть не закономерную философскую тематику, а некий симптом,
показывающий, что динамический жизненный поток замутнен и блокирован.
Единственным эффективным решением проблемы будет не изобретение надуманных
целей жизни, а глубокая внутренняя трансформация и сдвиг в сознании,
восстанавливающий течение жизненной энергии. Человек, активно участвующий в
процессе жизни и испытывающий живой и радостный интерес к нему, никогда не
задастся вопросом, есть ли в жизни смысл. В этом состоянии существование
воспринимается как драгоценность и чудо, ценность его самоочевидна.
Недовольство механистической и упрощенной направленностью американской
психологии и психотерапии нашло наилучшее выражение в разработке гуманистической
и, позднее, трансперсональной психологии. Самым видным представителем и
выразителем этой оппозиции стал Абрахам Мэслоу (Maslow, 1962; 1964; 1969). Его
проницательная критика психоанализа и бихевиоризма послужила мощным стимулом для
развития всего направления и обеспечила основу для кристаллизации новых идей.
Мэслоу отверг мрачный и пессимистический взгляд Фрейда на человечество, безнадежно
задавленное базисными инстинктами. По Фрейду, такие явления, как любовь,
постижение прекрасного или справедливость. являются либо сублимацией этих
инстинктов, либо реакцией против них. Все высшие формы поведения рассматриваются
как приобретенные индивидом или навязанные ему, а вовсе не как присущие
человеческой природе. Мэслоу не согласился и с фрейдовским исключительным
вниманием к невротикам и психотикам. Он считал, что установка не на лучшее, а на
худшее в человечестве приводит к искаженной картине сути человека. Такой подход не
учитывает человеческих упований, осуществимых надежд, богоподобных качеств.
Критика бихевиоризма была столь же проницательной и резкой. Мэслоу счел
ошибочным воззрение на людей как на сложных животных, слепо реагирующих на
раздражители из внешней среды. Опора бихевиористов на эксперименты с животными
весьма спорна и имеет поэтому малую ценность. Такие исследования могут дать
информацию о характеристиках, которыми наделены и люди и животные, но бесполезны
в изучении чисто человеческих свойств. Если рассматривать только животных, это будет
означать пренебрежение теми аспектами и элементами общей картины, которые
уникально гуманистичны, т.е. совестью, виной, идеализмом, духовностью, патриотизмом,
искусством, наукой. Выраженный в бихевиоризме механистический подход можно в
лучшем случае принять в качестве стратегии для некоторых видов исследования, но он
слишком узок и ограничен, чтобы выдвигать его в качестве основополагающей или
всеобъемлющей философии.
В то время как бихевиоризм занимается почти исключительно внешними
воздействиями, а психоанализ - интроспективными данными, Мэслоу настаивает, что
психология должна сочетать объективные наблюдения с интроспекцией, и подчеркивает,
что источником информации для психологии человека должны быть человеческие
данные. Особенная его заслуга в том, что он сосредоточился на психологически здоровых
и самоактуализирующихся личностях, на "растущей верхушке" популяции. В
многостороннем исследовании индивидов, испытавших спонтанные мистические
состояния ("пиковые переживания") Мэслоу показал (Maslow, 1962), что в таком опыте
нужно видеть не патологические, а скорее сверхъестественные явления, что эти явления
связаны с тенденцией к самореализации. Другим его важным вкладом была концепция о
"метаценностях" и "метамотивациях". Резко расходясь в этом вопросе с Фрейдом, Мэслоу
считал, что люди обладают врожденной иерархией высших ценностей и потребностей и
соответствующими стремлениями к их осуществлению (Maslow, 1969)
Идеи Мэслоу очень заметны среди главных формирующих влияний гуманистической
психологии или, как он сам говорил, "третьей силы в психологии". Центральную
значимость новое направление отводит людям как объектам исследования и
человеческим целям как критериям ценности исследовательских результатов. Высоко
ценными признаются личная свобода и умение индивида прогнозировать и
контролировать свою собственную жизнь. Это прямо противоречит бихевиоризму, цель
которого состоит в прогнозировании поведения других людей и в управлении им.
Гуманистический подход холистичен, он изучает индивидуальность как единый организм,
а не просто сумму отдельных составляющих.
Гуманистическая психотерапия базируется на положении, что люди стали слишком
интеллектуалистичными и технократичными, отдалились от эмоций и ощущений.
Терапевтические подходы разработаны в форме корректирующих эмпирических
процедур, направленных на излечение от существующего отчуждения и дегуманизации.
Основное внимание уделяется эмпирическим, невербальным и телесным средствам
личностного изменения, которые способствуют не адаптации и урегулированию, а
индивидуальному росту и самоактуализации. Гуманистическая психология предоставила
широкую основу для развития новых видов терапии и восстановления тех старых
методов, которые в какой-то мере преодолели ограничения и недостатки традиционной
психотерапии.
В гуманистических подходах сделан решающий шаг в направлении к холистическому
пониманию человеческой природы - особенно в сравнении с характерным для
традиционной психологии и психиатрии односторонним акцентом либо на теле, либо на
душе. Еще одна важная сторона гуманистической психотерапии - переход от
внутрипсихической или внутриорганизменной ориентации к признанию межличностных
отношений, семейных взаимосвязей, социальных структур и социокультурных влияний, а
также привлечение экономических, экологических и политических факторов. Диапазон
применения гуманистической терапии настолько широк, что здесь не хватит места на
описание, можно лишь перечислить и кратко охарактеризовать наиболее важные методы.
На телесный аспект движения за человеческие возможности большое влияние оказал
В. Райх, который первым использовал работу с телом для анализа неврозов характера.
Лучший из нео-райхианских подходов - биоэнергетика, терапевтическая система,
разработанная Александром Лоуэном и Джоном Пьерракосом (Lowen, 1976). В ней для
воздействия на ментальную функцию используются энергетические процессы в теле и
язык тела.
Биоэнергетический подход сочетает в себе психотерапию и большое количество
упражнений, включая дыхание, позы, движения и прямое мануальное вмешательство.
Терапевтические задачи Лоуэна гораздо шире поставленных в свое время Райхом,
единственной целью которого было сексуальное раскрепощение пациента. Сейчас упор
делается на интеграцию Эго с телом и с его стремлением к удовольствию. Речь идет не
только о сексуальности, но и о других основных функциях - о дыхании, движении,
чувствовании и самовыражении. При помощи биоэнергетики можно соединиться с
собственной "первой природой"- с состоянием бытия, свободным от сконструированных
телесных и психологических предпочтении, которое тем и отличается от "второй
природы", т. е. психологических установок и мышечной брони, навязанных индивиду и
мешающих ему жить и любить.
Еще один нео-райхианский подход - "Корневое напряжение" (Radix Intensive) -
разработан учеником Райха Чарлзом Келли и его женой Эрикой. В этой терапевтической
технике тонкость индивидуальной работы с энергетикой усилена групповой динамикой.
Супруги Келли используют широкий спектр методов, ориентированных на работу с телом,
в том числе на некоторые оригинальные находки Райха, биоэнергетику, сенсорное
осознавание и другие. Главное внимание уделяется освобождению от мышечной брони,
что дает выход сдерживавшимся с самого детства чувствам страха, гнева, стыда, боли или
печали. По мере принятия и проработки этих негативных чувств пациент открывает в
себе новую способность получать удовольствие, доверять и любить.
Если в неорайхианских подходах ярко выражен психотерапевтический компонент, то в
некоторых других важных методах, направленных на раскрытие человеческого
потенциала, на первый план выступает телесность. Это, конечно, относится к структурной
интеграции Иды Рольф, упражнениям Фельденкрайса, психофизической интеграции и
ментастике Милтона Трэйджера. Метод структурной интеграции, известный широкой
публике под названием рольфинга, был разработан Идой Рольф как средство улучшения
физической структуры тела, особенно в том, что касается его приспособленности к
гравитационному полю По мнению Рольф, человек, будучи существом двуногим, должен
равномерно распределять свой вес вдоль центральной вертикальной оси. А большинство
людей не придерживается идеального распределения, гарантирующего оптимальное
функционирование скелетно-мышечной системы и всего организма. В результате
перенапрягаются и укорачиваются фасции (соединительнотканные оболочки мышц) что
приводит к ограничению подвижности, ухудшению кровообращения, хроническому
мышечному напряжению, болям и к некоторым психологическим расстройствам
соматического происхождения. Рольфинг предназначен для облегчения такого состояния,
а именно для воссоздания правильной фасциальной структуры, перераспределения веса
по телу и восстановления нормального движения. Для этого в стандартной серии сеансов
специалист по рольфингу применяет мощное физическое воздействие.
Моше Фельденкрайс разработал программу регулярной коррекции и переучивания
нервной системы с использованием последовательностей движений, в которых
задействованы непривычные сочетания мышц (Feldenkrais, 1972). Так и называемые
"фельденкрайсовскими", упражнения нацелены на расширение возможностей
нейромышечной системы и ее привычных границ. Они снимают напряжение, повышают
гибкость и диапазон движений, улучшают осанку и выпрямляют позвоночник,
вырабатывают способы идеального движения, способствуют координации сгибательных и
разгибательных мышц, углубляют дыхание и дают возможность осознанно выполнять эту
телесную деятельность. Упражнения Фельденкрайса своей мягкостью и изяществом
выгодно отличаются от системы рольфинга, в которой используется сильное
надавливание и массаж и которая может быть очень болезненной, если обрабатываемая
зона заблокирована.
Психофизическая интеграция Мильтона Трейджера - еще один элегантный и
эффективный метод работы с телом, направленный на раскрытие человеческого
потенциала (Trager, 1982). После регулярных последовательностей пассивного
перекатывания, сотрясений и вибрации пациенты достигают состояния глубокого
телесного и психологического раскрепощения. Спектр техник, направленных на
раскрытие человеческих возможностей, останется неполным, если не упомянуть
различные формы массажа, приобретающего все большую популярность - начиная с
чувственных его форм и кончая техниками, при помощи которых осуществляется сильное
воздействие на телесную энергетику, например в полярном массаже.
Два новых вида эмпирической терапии заслуживают особого внимания, так как они
тесно связаны с предметом моих исследований. Во-первых, это гештальт-терапия,
разработанная Фрицем Перлзом и быстро ставшая одним из самых популярных подходов
в этой области (Peris, 1976a, 1976Ь). На Перлза большое влияние оказали концепции
Фрейда и Райха, экзистенциализм и особенно гештальт-психология. Немецкая школа
гештальта опирается на тот принцип, что люди не воспринимают вещи несвязанными и
изолированными, а организуют их в процессе восприятия в осмысленные целостности. В
гештальт-терапии подчеркивается холистичность; эта техника личностной интеграции
основана на идее о всей природе как едином и связном гештальте. Внутри этого целого
органические и неорганические элементы составляют непрерывные и постоянно
меняющиеся паттерны согласованной активности.
Главное внимание гештальт-терапия уделяет не интерпретации проблем, а повторному
проживанию конфликтов и травм здесь и теперь с внесением осознавания во все
телесные и эмоциональные процессы и завершением всех незаконченных в прошлом
гештальтов. Пациента побуждают принять на себя полную ответственность за процесс и
освободиться от всякой зависимости - от родителей, учителей, супруга и терапевта. Часто
в гештальт-терапии используется индивидуальная работа в групповом контексте. Под
особым контролем главные условия прогресса - дыхание и полное осознавание
собственных телесных и эмоциональных процессов. Терапевт уделяет большое внимание
тому, какими способами пациент прерывает свой опыт. Он устанавливает эти тенденции и
способствует свободному и полному переживанию и выражению развертывающихся
психологических и физиологических процессов.
Еще одной эмпирической техникой, представляющей большой интерес в свете нашего
обсуждения, является первичная терапия, разработанная Артуром Яновым (Janоv,
1970,1972а,19726). Истоки терапии были строго эмпиричными, эта система возникла
благодаря нескольким случайным наблюдениям огромного облегчения и изменения
фундаментальных установок у пациентов, позволившим себе издавать
нечленораздельные, примитивные звуки. По теории, построенной Яновым на основе
наблюдений за преднамеренно вызванными "примитивностями" ("primals"), как он это
назвал, невроз - это символическое поведение, защищающее от чрезмерной психобиологической
боли, связанной с травмами детства.
Первичная боль относится к ранним событиям жизни, которые остались
неотреагированными. Из-за этого эмоции и ощущения накапливаются в напряжениях или
преобразуются в защитные механизмы. Помимо нескольких слоев первичной боли,
связанной с различными периодами детства, Янов также признает боль, коренящуюся в
памяти о травматическом рождении. Все виды первичной боли выводятся из сознания,
потому что осознавание ее означало бы невыносимые страдания. Такая боль препятствует
аутентичности жизненного опыта и, по мнению Янова, мешает человеку "быть реальной
личностью".
Лечение направлено на преодоление защитной реакции и на проработку первичной
боли путем переживания в полном объеме как самой боли, так и воспоминаний о
событиях, которые были ее причиной. Главным результатом этого терапевтического
подхода является "первичный крик" - непроизвольный, сильный и глубокий звук,
который в сжатой форме выражает реакцию пациента на прошлые травмы. Янов считает,
что повторение первичного крика может постепенно, слой за слоем, снять боль, обратив
вспять процесс последовательного наложения, который ее создал. По мнению Янова,
первичная терапия разрушает "поддельную" психологическую систему, заставляющую
человека пить, курить, принимать наркотики, или делать что-то принудительное или
иррациональное в ответ на непереносимые внутренние страдания. Пациенты, прошедшие
курс первичной терапии и ставшие "реальными" -т. е. свободными от тревоги, вины,
депрессии, фобий, вредных привычек, - способны действовать, не испытывая навязчивой
необходимости удовлетворять свои и чужие невротические потребности.
Поначалу Янов делал крайне уверенные заявления об эффективности первичной
терапии, но они не выдержали проверку временем. Он утверждал, что гарантирует
стопроцентный успех для своих пациентов, это видно из названия его первой книги -
"Первичный крик: первичная терапия - средство от неврозов" (Janov, 1970).
Сенсационное улучшение эмоциональных проблем сопровождалось якобы столь же
потрясающими телесными изменениями. Говорилось об увеличении размера грудей у
плоскогрудых женщин, о росте волос у лысых прежде мужчин, об улучшении
кровообращения, повышении периферийной температуры тела, повышении сексуального
аппетита и способности к оргазму, улучшении игры в теннис. Хотя первичная терапия попрежнему
остается популярной формой лечения, результаты далеко не так блестящи, как
это утверждалось тогда. Многие пациенты подвергаются первичной терапии в течение
многих лет без сколько-нибудь заметного прогресса, а иногда наблюдается даже
ухудшение клинической картины вместо ее улучшения. Некоторые терапевты,
использовавшие методы первичной терапии, из-за серьезных расхождений как в теории,
так и в практике расстались с Яновым и его организацией, находящейся в ЛосАнджелесе,
и создали собственные независимые центры первичной терапии.
Движение за человеческие возможности объединяет также многие техники, в которых
используется групповая динамика. Появление гуманистической психологии стало
настоящим возрождением групповой терапии, и наряду с возобновленным интересом к
психодраме, например, разрабатываются новые групповые техники: Т-группы,
трансакционный анализ, группы встреч, сеансы марафона и марафона без одежды.
Интересно рассмотреть различные терапевтические методы этого направления с точки
зрения наблюдений, почерпнутых в исследованиях с ЛСД. Подход серьезно подкрепляет
критику академической психологии со стороны Мэслоу. Лишь на ранних стадиях лечения,
когда индивид имеет дело с биографическими проблемами и с некоторыми аспектами
перинатальной динамики, наблюдения действительно подтверждают представления
Фрейда о природе человека, в которой доминируют инстинктивные влечения -
сексуальность и агрессивность. Как только индивид выходит за рамки процесса смертивозрождения
и получает эмпирический доступ к сферам трансперсонального, он
подсоединяется к системе высших ценностей, которые приблизительно соетветствуют
метаценностям Мэслоу (Maslow, 1969). Таким образом, безостановочное погружение в
бессознательное вовсе не открывает, как это утверждают психоаналитики, все более
отвратительные и адские пространства, а расширяется в космические сферы
сверхсознания.
Точно так же, в сравнении с богатством различных эмпирических областей, лежащее в
основе повседневного опыта (как здорового, так и невротического или психического)
точка зрения бихевиоризма выглядит упрощенной и абсурдной. Вместо того чтобы, как
бихевиоризм, сводить уникальность человеческой психики к простым неврологическим
рефлексам крысы или голубя, эмпирические исследования обнаруживают за
существованием этих животных измерения космического сознания. Вообще говоря, у
всякого, кто серьезно познакомится с материалами, полученными на психоделических
сеансах, не останется сомнений, что субъективные данные в изучении человеческой
психики - самое главное.
Данные, полученные при проведении исследований с ЛСД, также ясно подтверждают
основной тезис гуманистической психологии о единстве ума и тела. Мощные
переживания, наблюдаемые на психоделических сеансах, всегда тесно связаны с
психосоматическими процессами. Разрешение психологических проблем сопровождается
как правило телесными проявлениями, и наоборот, устранению соматических блоков
всегда сопутствуют соответствующие изменения в психике. Такая взаимосвязь очевидна
при использовании методов раскрытия человеческого потенциала, ориентированных на
работу с телом. Скажем, структурная интеграция в своей оригинальной форме, как ее
разработала И. Рольф, являлась чисто телесной процедурой (Rolf, 1977). Однако, многие
из ее последователей отмечали, что их клиенты иногда испытывают яркое эмоциональное
облегчение и мощные переживания биографического, перинатального и даже
трансперсонального характера. В результате некоторые терапевты решили объединить
рольфинг с систематической психотерапевтической работой (Schutz and Turner, 1982).
Аналогичные изменения произошли с упражнениями Фельденкрайса, ментастикой
Трейджера, полярным массажем и даже акупунктурой.
Из всех терапевтических методов гуманистической психологии, вероятно, гештальтпрактика
Ф. Перлза ближе остальных подходит к системе, описанной в нашей книге.
Основное внимание он уделяет не воспоминаниям и не интеллектуальному анализу, а
полному спонтанному опыту со всеми его телесными, перцептуальными, эмоциональными
и понятийными характеристиками. Хотя гештальт-терапия создавалась для решения
проблем биографического плана, люди, систематически работающие с гештальтом,
способны иногда переживать перинатальный опыт и даже трансперсональные явления -
память эмбриона, предков или расы. идентификацию с животными или встречу с
архетипическими сущностями. Это может произойти даже при сидячем положении
клиента и использовании вербальных средств биографической ориентации, которые в
ходу у большинства гештальт-терапевтов. Важно подчеркнуть, что нет оснований
отказываться от применения основных принципов гештальт-терапии в работе над
перинатальными и трансперсональными вопросами, если они включены в
концептуальные рамки терапевта. Некоторые специалисты, практикующие гештальттерапию,
например Ричард и Кристина Прайс, уже сделали шаг в этом направлении -
позволили клиенту занимать полулежачее положение, ограничили вербальное общение в
определенных ситуациях и предоставили ему неограниченную возможность входить в
любые области опыта.
Следует отметить парадигму внутреннего и внешнего взрыва, от которой очень многое
зависит в практике гештальта; хотя обычно эта парадигма имеет место в биографическом
контексте, надо полагать, что она отражает более глубокую динамику перинатального
уровня. Другим наблюдением, имеющим непосредственную связь с нашим обсуждением,
является тот факт, что в ходе переживания сложных событий на психоделических сеансах
люди часто спонтанно отождествляются (одновременно или поочередно) со всеми
действующими лицами. Это именно то, к чему стремится гештальтная практика,
осуществляя специальное руководство и структурные последовательные взаимодействия,
особенно в работе со сновидениями и фантазиями. В основном, фундаментальные
принципы гештальт-терапии очень сходны с идея ми, изложенными в этой книге.
Главные же отличия -акцент гештальт-терапии на биографическом уровне и непризнание
ею перинатального и трансперсонального уровней бессознательного.
Первичная терапия Янова также заслуживает специального внимания. Его описание
наслоений первичной боли в значительной степени соответствует моей концепции систем
конденсированного опыта (СКО), которую я сначала наметил в препринте, изданном для
Международного конгресса по ЛСД-психотерапии в Амстердаме (Grof, 1966), и подробно
развил в книге "Области бессознательного" (Grof, 1975). Янов также признает
значимость родовой травмы, хотя в его понимании она носит чисто биологический
характер и гораздо уже концепции перинатальных матриц. Его методу недостает
признания трансперсональных измерений психики. Поэтому главное затруднение, с
которым ему приходится сталкиваться, состоит, наверное, в том, что используемая
техника достаточно сильна и не только вводит пациента в перинатальную сферу, но
вызывает трансперсональные явления - например воспоминания о прошлых
воплощениях, архетипические сцены, состояния одержимости и мистический опыт. А
теоретическая система Янова, будучи поверхностной, механистической и антидуховной,
не объясняет в полном объеме тот опыт, для которого его метод служит пусковым
механизмом, не говоря уже о том, чтобы как-то его оценивать. Все большее число
последователей Янова через несколько месяцев интенсивной терапии сталкивается с
неразрешимыми затруднениями и мучительным замешательством, из-за того что
использование первичной терапии проталкивает клиентов в трансперсональные сферы,
которые невозможно втиснуть в смирительную рубашку его теории. Внешне это
проявилось в глубоком расколе школы первичной терапии и в создании групп, занятых
поисками более открытых и свободных концептуальных рамок.
Перинатальные и трансперсональные переживания иногда наблюдались в группах
встреч, на марафонных сеансах и особенно во время марафонов без одежды и водноэнергетических
сеансов Пола Биндрима (Bindrim, n.d.). Достаточно часто такой опыт
происходит на сеансах возрождения через дыхание Леонарда Орра (Оrr 1977) и Элизабет
Феер (Feher, 1980).
Во многих отношениях эмпирическая техника гуманистической психологии сходна с
обосновываемым здесь подходом. Главное же отличие заключается в том, что у
большинства специалистов применяющих эти методы, остается поверхностное и неполное
представление о перинатальном уровне бессознательного, и часто они вообще не ведают
о трансперсональных областях. Этот недостаток был устранен с развитием
трансперсональной психологии - направления, которое всецело признает значимость
духовного измерения в человеческой жизни.
Методы психотерапии с трансперсональной ориентацией
В 60-е годы с бурным развитием гуманистической психологии становилось все более
очевидно, что в ее внутренних кругах возникает новая сила, для которой
гуманистическая установка на рост и самоактуализацию слишком узка и ограничена. Она
опиралась на признание духовности и трансцендентальных потребностей как
неотъемлемых аспектов человеческой природы и на право каждого индивида выбирать и
менять свой "путь". Многие ведущие специалисты по гуманистической психологии
выказывали растущий интерес к ряду ранее не попадавших в поле зрения
психологических областей и тем - к мистическому опыту, трансценденции, экстазу,
космическому сознанию, теории и практике медитации или к межличностной и
межвидовой синергии (Sutich, 1976).
Кристаллизация и консолидация ранее изолированных тенденций в новом движении, в
"четвертой силе", произошла главным образом благодаря усилиям двух людей - Энтони
Сутича и Абрахама Мэслоу; оба они, кстати, сыграли важную роль и в истории
гуманистической психологии. Хотя до конца 60-х годов трансперсональная психология не
оформилась как отдельная дисциплина, трансперсональные тенденции в психологии
существовали уже несколько десятилетий. Самыми видными представителями этого
направления были К. Г. Юнг, Р. Ассаджиоли и А. Мэслоу. Также следует упомянуть в этом
контексте очень интересные и спорные системы, разработанные Роном Хаббардом вне
круга специалистов, - дианетику и сайентологию (Hubbard, 1950). Мощным рычагом для
нового движения послужили клинические исследования с применением психоделических
препаратов, в особенности ЛСД-психотерапия и ставшие возможными благодаря ей новые
прозрения в человеческую психику.
Можно сказать, что Карл Густав Юнг был первым современным психологом; различия
между юнговскими теориями и фрейдовским психоанализом показательны вообще как
отличие современной психотерапии от классической. Фрейд и некоторые из его
последователей добились радикального пересмотра западной психологии, но только Юнг
сумел бросить вызов самой ее сути и философским основаниям - т. е. ньютонокартезианскому
мировоззрению. Как это ясно выразила Джун Сингер, он настаивал на
"преимуществе бессознательного над сознанием, таинственного над известным,
мистического над научным, созидательного над производительным, религиозного над
профаническим" (Singer, 1972).
Юнг уделял большое внимание бессознательному и его динамике, но его
представления о нем радикально отличались от фрейдовских. Он рассматривал психику
как комплементарное взаимодействие сознательного и бессознательного компонентов
при непрерывном обмене энергией между ними. Для него бессознательное не было
психобиологической свалкой отторгнутых инстинктивных тенденций, вытесненных
воспоминаний и подсознательно ассимилированных запретов. Он считал его творческим,
разумным принципом, связывающим индивида со всем человечеством, с природой и
космосом. По Юнгу, бессознательное не только подвластно историческому детерминизму,
у него есть и проективная, телеологическая функция.
Изучая специфическую динамику бессознательного, Юнг открыл функциональные
единицы, для которых подобрал название комплексов (Jung, 1973а). Комплексы - это
констелляции психических элементов (идей, мнений, отношений и убеждений)
объединяющихся вокруг какого-то тематического ядра и ассоциирующихся с
определенными чувствами. Юнгу удалось проследить комплексы от биологически
детерминированных областей индивидуального бессознательного до изначальных
мифопорождающих паттернов, которые он назвал архетипами. Он открыл, что в ядре
каждого комплекса архетипические элементы тесно переплетаются с различными
аспектами физической среды. Сначала он посчитал это знаком того, что проявляющийся
архетип создает предрасположенность к поведению определенного типа. Позже, исследуя
случаи необыкновенных совпадений, синхронносттей, которые сопровождают этот
процесс, он пришел к выводу, что архетипы должны каким-то образом влиять на саму
ткань феноменального мира. Поскольку они представлялись связующим звеном между
материей и психикой, он называл их психоидами (Jung, 1960a).
Юнговское представление о человеке это не образ биологической машины. Он
признавал, что в процессе индивидуации человек может трансцендировать узкие границы
Эго и личного бессознательного и соединиться с высшим "Я"", соразмерным всему
человечеству и всему космосу. Таким образом, Юнг может считаться первым
представителем трансперсональной ориентации в психологии.
Тщательно проанализировав свою собственную сновидческую жизнь, сновидения
своих пациентов, фантазии и иллюзии психотиков, Юнг выяснил, что в сновидениях
обычно содержатся образы и мотивы, характерные не только для мест, разделенных
большими расстояниями по всему миру, но и для различных периодов истории
человечества. Он пришел к выводу, что помимо индивидуального бессознательного
существует коллективное, расовое бессознательное, общее для всего человечества и
являющееся проявлением созидательной космической силы. Сравнительную религию и
всемирную мифологию можно поэтому рассматривать как уникальный источник
информации о коллективных аспектах бессознательного. По Фрейду мифы можно
интерпретировать с точки зрения характерных проблем и конфликтов детства, а в их
универсальности отражена общность человеческого опыта. Юнг же считал, что такое
объяснение неприемлемо; он часто наблюдал, что универсальные мифологические
мотивы (мифологемы) встречались в опыте людей, у которых всякое знание такого рода
вообще исключалось. Это навело его на мысль о мифопорождающих структурных
элементах в бессознательной психике, которые служат источником не только фантазий и
сновидений отдельных людей, но и мифологии народов. Таким образом, сновидения
можно считать индивидуальными мифами, а мифы - коллективными сновидениями.
В течение всей своей жизни Фрейд интересовался религиозными и духовными
вопросами. Будучи убежден, что вообще возможно рациональными средствами ухватить
иррациональные процессы он был склонен интерпретировать религию с точки зрения
неразрешенных конфликтов, возникших на инфантильной стадии психосексуального
развития. В отличие от него. Юнг признавал иррациональное, парадоксальное и даже
таинственное. У него самого было много случаев религиозного опыта, которые убедили
его в реальности духовного измерения в универсальной схеме вещей. Основное
предположение заключалось в том, что духовный элемент - это органичная и
неотъемлемая часть психики. А подлинная духовность - один из аспектов коллективного
бессознательного, и она не зависит ни от программирования в детстве, ни от культурной
и образовательной подготовленности индивида. И если самоисследование и самоанализ
достигают необходимой глубины, в сознании спонтанно появляются духовные элементы.
Юнг иначе, чем Фрейд, относился к основному понятию психоанализа - к либидо
(Jung, 1956). Он видел в нем не строго биологическую силу, направленную к
механической разрядке, но созидательную силу природы - космический принцип,
сравнимый с elan vital (жизненным порывом). Истинная оценка духовности и понимание
либидо как космической силы нашли свое отражение в уникальной концепции Юнга о
функции символов. Для Фрейда символ был аналогом чего-то уже известного или
аллюзией. В психоанализе один образ используется вместо какого-то другого, обычно
имеющего запрещенное сексуальное значение. Юнг не согласился с таким
употреблением термина "символ" и называл фрейдистские символы знаками. По его
мнению, настоящий- символ указывает вне себя, на более высокий уровень сознания.
Это лучший из возможных способов обозначения того, что неизвестно - некоего
архетипа, который нельзя выразить яснее или точнее.
Научный метод Юнга поистине делает его первым современным психологом. Подход
Фрейда был чисто историческим и детерминированным, он интересовался рациональным
объяснением всех психических явлений и искал их биологические корни по цепям
линейной обусловленности. Юнг же сознавал, что линейная причинность не является
единственным и обязательным связующим принципом в природе. Он ввел понятие
акаузального связующего принципа - синхронности, - которое обозначает осмысленные
совпадения событий, разделенных во времени и/или в пространстве (Jung, 1960a). Он
очень интересовался достижениями современной физики и поддерживал контакты с
выдающимися ее представителями . Готовность Юнга изучать область парадоксального,
таинственного и невыразимого выражалась и в его непредубежденном отношении к
великим восточным духовным философиям, к медиумическим явлениям, к И-Цзин и
астрологии.
Наблюдения из ЛСД-психотерапии неоднократно подтверждали большинство
блестящих прозрений Юнга. И хотя аналитическая психология не в состоянии полностью
охватить весь спектр психоделических явлений, она меньше всех других систем
глубинной психотерапии требует пересмотра и модификации. На биографическом уровне
описание Юнгом психологических комплексов (Joung, 1973а) почти аналогично
описанию СКО, хотя эти концепции не одинаковы. Он и его последователи осознавали
значимость процесса смерти-возрождения, обсуждали и анализировали транскультурные
примеры этого феномена от мистерий Древней Греции до ритуалов перехода,
существующих во многих туземных культурах. Но, конечно, наиболее весомый вклад
Юнга в психотерапию заключается в признании духовных измерений психики и его
открытиях в трансперсональных областях.
Материалы, полученные в психоделических изысканиях и при глубинной
эмпирической работе, явно свидетельствуют о существовании коллективного
бессознательного и о динамике архетипических структур, поддерживают представление
Юнга о либидо и о различиях между Эго и Самостью, о существовании креативной и
проективной функций бессознательного, а также концепцию индивидуации. Все эти
элементы можно независимо подтвердить даже в психоделической работе с
малообразованными испытателями, не знакомыми с теориями Юнга. Данные такого рода
часто появляются во время сеансов с ЛСД, проводимых под руководством терапевтов,
которые не являются последователями Юнга и не проходили обучения по его методикам.
Если говорить конкретнее, литература по аналитической психологии очень много дает
для понимания различных архетипических образов и мотивов, спонтанно всплывающих
на поверхность сознания во время эмпирических сеансов, отражая трансперсональный
уровень бессознательного. Кроме этого, глубинная эмпирическая работа дает
независимое подтверждение концепции Юнга о значении синхронности.
Различия между концепциями, представленными в этой книге, и теориями Юнга
невелики в сравнении с высокой степенью их соответствия. Уже говорилось о том, что
концепция СКО подобна, но не идентична описанию психологического комплекса у Юнга.
В психологической системе Юнга хорошо разработано обобщенное понимание процесса
смерти-возрождения как архетипической темы, но не признано особое положение этого
процесса и некоторые специфические характеристики, которые отличают его от всех
других. Перинатальные явления с их акцентом на рождении и смерти представляют
критическую грань между областями индивидуального и трансперсонального. Опыт
смерти и возрождения является поэтому средством философского отъединения индивида
от полного отождествления с единичностью эго-тела и с биологической системой.
Глубокое эмпирическое столкновение с этим уровнем психики обычно ассоциируете я с
чувством серьезной угрозы выживанию и с борьбой на грани жизни и смерти. В
переживаниях смерти-возрождения есть один важный биологический аспект; они обычно
сопровождаются целым спектром ярких физиологических проявлений - например
мощными моторными выплесками, ощущением удушья, расстройствами сердечнососудистой
системы, потерей контроля над мочеиспусканием, тошнотой и рвотой,
повышенным слюноотделением и обильным потением.
Юнгианский анализ, использующий более тонкую технику, чем психоделическая
терапия или некоторые из новых мощных эмпирических подходов, основное внимание
уделяет психологическим, философским и духовным измерениям процесса смертивозрождения;
при этом психосоматические компоненты исследуются редко, если
исследуются вообще. Равным образом, юнгианский анализ уделяет недостаточное, как я
полагаю, внимание актуальным биографическим аспектам перинатальных явлений. В
эмпирической психотерапии всегда приходится сталкиваться со смесью подробных
воспоминаний об ощущениях, действительно имевших место при рождении, и
сопутствующих им архетипических тем. В теории и практике аналитической психологии
воспоминания о конкретных событиях во время родов играют, по-видимому, ничтожную
роль.
Некоторые категории трансперсональной сферы опыта психология Юнга исследовала
очень подробно, но при этом совсем опустила некоторые другие. Среди областей,
открытых и серьезно изученных Юнгом и его последователями, - динамика архетипов и
коллективного бессознательного, мифотворческие свойства психики, определенные типы
медиумических явлений и синхронные связи психологических процессов с объективной
реальностью. Нет по видимому подлинного признания тех трансперсональных
переживаний, которые опосредуют связь с различными аспектами материального мира.
Сюда относится, например, аутентичное отождествление с другими людьми, животными,
растениями или с неорганическими процессами и опыт исторических, филогенетических
геофизических, астрономических событий, в котором возможен доступ к новой
информации о различных аспектах "объективной реальности". В свете глубокой
заинтересованности и больших познаний Юнга в восточных религиозных философиях
приходится удивляться, что он почти не обращал внимания на явления, связанные с
прошлыми воплощениями, а ведь они имеют ключевое значение в глубинной
эмпирической психотерапии. Последнее серьезное различие между анализом Юнга и
подходами, изложенными в этой книге (психоделической терапией и холономической
интеграцией), состоит в ориентации последних на непосредственный глубинный опыт с
психологическими и актуальными соматическими характеристиками. Хотя биологический
компонент наиболее ярко проявляется в связи с перинатальными явлениями,
разнообразные переживания биографического и трансперсонального характера могут
сопровождаться значительными соматическими проявлениями - это аутентичное детское
гримасничание, голос, поведение или появление сосательного рефлекса во время
возрастной регрессии; специфические позы, движения и звуки, сопровождающие
отождествление с животными; лихорадочные движения, "маска зла" или даже рвота
"фонтаном", связанные с демоническим архетипом. Но, несмотря на вышеперечисленные
различия, с концептуальной точки зрения юнгианцы, по-видимому, наилучшим образом
подготовлены к работе с материалами, изложенными в этой книге, при условии, что они
смогут привыкнуть к драматичной феноменологии психоделической терапии, сеансов
холономической интеграции или других видов эмпирической терапии.
Еще одна интересная и важная трансперсональная система психотерапии -
психосинтез - разработана недавно умершим итальянским психиатром Роберто
Ассаджиоли (Assagioli, 1976), который поначалу принадлежал к фрейдистской школе и
был одним из пионеров психоанализа в Италии. Однако, в своей докторской диссертации,
написанной в 1910 году, он высказал серьезные возражения против подхода Фрейда и
показал недостатки и ограниченность психоанализа. В последующие годы Ассаджиоли
наметил расширенную модель психики и разработал систему психосинтеза качестве
нового метода терапии и самоисследования. Его концептуальная система основана на
предположении, что индивид пребывает в постоянном процессе роста, актуализируя свой
непроявленный потенциал. Главное внимание в ней уделяется положительным,
творческим и радостным элементам человеческой природы, подчеркивается значимость
волевой функции.
Картография личности по Ассаджиоли имеет некоторое сходство с моделью Юнга, так
как включает духовные области и коллективные элементы психики. Система эта сложна и
складывается из семи динамических составляющих. Низшее бессознательное управляет
базовыми психологическими активностями, например, примитивными инстинктивными
потребностями и эмоциональными комплексами. Среднее бессознательное,
ассимилирующее опыт. прежде чем он достигнет сознания, соответствует в общих чертах
подсознанию Фрейда. Сфера сверхсознания - местонахождение высших чувств и
способностей, таких, например, как интуиция и вдохновение. Поле сознания включает
анализируемые чувства, мысли и побуждения. О точке ясного осознавания говорится как
о сознательной самости, а высшая самость - это тот аспект индивидуальности, который
существует отдельно от сознания ума и тела. Все эти компоненты входят в коллективное
бессознательное. Важным элементом психосинтеза Ассаджиоли является понятие
субличностей - динамических подструктур, которые обладают относительно независимым
существованием. Самые привычные субличности - те. что связаны с ролями, которые мы
играем в жизни, например, сына, отца, любимого, врача, учителя или служащего.
Терапевтический процесс психосинтеза включает четыре последовательных стадии. На
первой стадии пациент узнает о различных составляющих своей личности. Следующим
шагом будет отказ от отождествления себя с этими элементами и приобретение
способности их контролировать. После того, как пациент постепенно открывает свой
объединяющий психологический центр, можно достичь психосинтеза, для которого
характерна кульминация самореализации и интеграция всех самостей вокруг нового
центра.
Общими для подхода, описанного в этой книге, и для психосинтеза являются духовный
и трансперсональный акцент, концепции сверхсознания и коллективного
бессознательного и понятие о том. что определенные состояния, в настоящее время
считающиеся психотическимн. правильнее рассматривать как духовный кризис, в
котором заложена возможность роста и трансформации личности (Assagioli, 1977). Очень
сходна также концепция обретения контроля над различными аспектами психики путем
их полного переживания и отождествления с ними.
Основные различия между двумя подходами - в отношении к темным аспектам
личности. Я разделяю понимание Ассаджиоли творческого и лучезарного
сверхсознательного потенциала психики, но, по моему опыту, непосредственная
конфронтация с ее темными сторонами (как бы они ни проявлялись в процессе
самоисследования) благотворна для исцеления, духовного раскрытия и эволюции
сознания. И наоборот, односторонний акцент на светлой, беспроблемной и радостной
стороне жизни небезопасен. Если такая позиция используется для подавления "тени",
она затем может проявляться в менее привычных формах и обличиях и искажать процесс
духовного развития. Конечным результатом могут быть различные отклонения от
истинной духовности, начиная с неубедительной, напыщенной карикатуры на духовную
личность и кончая тиранией и контролированием других во имя трансперсональных
ценностей. Предпочтительней по-видимому подходить к самоисследованию в духе
"трансцендентального реализма", в готовности встретиться со всеми аспектами
собственной психики и Вселенной в их диалектическом и взаимодополняющем
взаимодействии противоположностей.
Как и в юнгианском анализе, в психосинтезе основное внимание уделяется
эмоциональным, перцептуальным и познавательным аспектам процесса, и так же
отсутствует адекватное признание биологических компонентов. Сосредоточившись на
символическом языке психики, представители этого направления игнорируют тот
трансперсональный опыт, который является непосредственным отражением
специфических элементов феноменального мира. Некоторые из субличностей (которые в
упражнениях по фантазированию могут принимать вид более или менее абстрактных
интрапсихических структур) в ходе самоисследования с использованием психоделиков
или контролируемого дыхания и музыки отражают подлинные древние,
филогенетические, расовые и реинкарнационные матрицы или аутентичный опыт
вхождения в сознание других людей, животных и иных составляющих феноменального
мира. Таким образом, индивидуальная психика не только шутя комбинирует
человеческие, животные или природные символические формы, Но по-видимому также
способна получать голографически записанную информацию обо всем феноменальном
мире - о его настоящем, прошлом и будущем.
С практической точки зрения, основным различием между психосинтезом Ассаджиоли
и стратегиями, предложенными в этой книге, является степень формализма и руководства
со стороны терапевта. Если психосинтез предлагает исчерпывающую систему четко
структурированных упражнений, описываемый здесь подход делает упор на
произвольную активацию бессознательного и на спонтанный выход материала,
отражающего автономную динамику психики пациента.
Первым принципы трансперсональной психологии явным образом сформулировал
Абрахам Мэслоу (его роль в развитии гуманистической и трансперсональной
психологии уже обсуждалась). Здесь уместно поговорить о тех аспектах его работы,
которые имеют непосредственное отношение к трансперсональной теории, сравнить их с
данными, полученными в психоделической терапии и глубинной немедикаментозной
эмпирической работе.
Одним из крупнейших достижений Мэслоу является проведенное им исследование
опыта индивидов, у которых были спонтанные мистические или, как он их назвал,
"пиковые" переживания (Maslow, 1964). В традиционной психиатрии к любому
мистическому опыту обычно относятся как к серьезной психопатологии, считают
признаком психотического процесса. В своем обширном и подробном исследовании
Мэслоу показал, что спонтанные "пиковые" переживания часто оказывались
благотворными для испытавших их людей, впоследствии они выказывали отчетливую
тенденцию к "самореализации" или "самоактуализации". Он предположил, что такой опыт
относится к категории выше нормы, а не ниже или вне ее, и тем самым заложил основы
для новой психологии, исходящей из этой предпосылки.
Другим важным аспектом работы Мэслоу был анализ человеческих потребностей и
пересмотр теории инстинктов. Он считал, что высшие потребности представляют важный
и аутентичный аспект структуры человеческой личности, что их нельзя сводить к низшим
инстинктам или рассматривать как производные от них. По его мнению, высшие
потребности играют важную роль в психическом здоровье и развитии болезней. Высшие
ценности (метаценности) и стремление к ним (метамотивация) свойственны природе
человека; признание этого факта абсолютно необходимо для любой осмысленной теории
человеческой личности (Maslow, 1969).
Наблюдения из глубинной эмпирической терапии обеспечивают сильную поддержку
теории Мэслоу. Опыт экстатического единения, который наблюдается в этом контексте,
оказывает благотворное (при условии его правильного восприятия) воздействие, в
малейших деталях повторяющее описанные Мэслоу случаи, связанные со спонтанными
"пиковыми" переживаниями. Их целебный потенциал несравненно выше возможностей
того арсенала средств, которым располагает современная психиатрия, и нет совершенно
никакой причины считать их патологическими явлениями.
К тому же, разработанная Мэслоу базовая модель человеческой личности в большой
степени подтверждается результатами эмпирической терапии. Лишь ранние этапы этого
процесса, когда индивид сталкивается с травмами биографического и перинатального
характера, отвечают фрейдовской мрачной картине человека, движимого мощными
инстинктивными силами, которые поднимаются из темной бездны индивидуального
бессознательного. По мере преодоления опыта смерти Эго и выхода в трансперсональные
сферы, за экраном негативности открываются внутренние источники духовности и
космических чувств. Люди получают доступ к новой системе ценностей и мотиваций,
которая не зависит от базовых инстинктов и отвечает критериям метаценностей и
метамотиваций по Мэслоу (Maslow, 1969).
Много обнадеживающих параллелей можно указать в концепциях, изложенных в этой
книге, и в противоречивых системах дианетики и сайентологии, которые разработал Л.
Рон Хаббард (Hubbard, 1950). Сравнение двух систем (в которых много и различий и
сходства) потребовало бы специального исследования К сожалению, замечательные идеи
Хаббарда были дискредитированы их практическим применением в профессионально
подозрительной и скомпрометировавшей себя стремлением к власти организации. Однако
этот факт не должен преуменьшать ценность самих идей для прогрессивно мыслящего
исследователя, который найдет в сайентологии настоящую сокровищницу блестящих
находок. Сравнение результатов Хаббарда с наблюдениями психоделических
исследований приведено в специальной работе Клауса Гормсена и Йоргена
Лумби(Gormsen and Lumbay. 1979). Здесь достаточно вкратце привести некоторые из
основных положений Хаббарда.
Сайентология - это еще одна система, в которой подчеркивается психологическая
значимость телесных травм, которая уже доказана в исследованиях с ЛСД и в
холотропической терапии Хаббард различал "энграммы", т. е. ментальные записи времен
физической боли и бессознательного состояния, и "вторичности", ментальные образы,
содержащие такие эмоции, как горе или гнев. Вторичности возникают за счет энграмм,
которые лежат в их основе и являются самым глубоким источником психологических
проблем. Некоторое сходство концепций проявляется и в признании первостепенной
значимости родовой травмы и пренатальных воздействий (включая опыт зачатия), в
признании памяти предков и эволюции (или, как Хаббард ее называл, "опыта по
генетической линии"), а также в акценте на прошлых воплощениях.
В последнее десятилетие трансперсональная психология неуклонно развивалась и
расширялась. Яркими ее представителями выступают Эйнджелс Эрриен, Артур Дейкман,
Джеймс Фэйдмен, Дэниел Гоулмен, Элмер и Элис Грин, Майкл Харнер, Артур Хастингс,
Джин Хьюстон, Дора Халф, Джек Корнфилд, Стэнли Криппнер, Лоуренс Лешан, Ральф
Мецнер, Клаудио Нараньо, Томас Роберте. Джун Сингер, Чарлз Тарт. Фрэнсис Воон,
Роджер Уолш и Кен Уилбер. Каждому из них принадлежит значительной вклад в это поле
исследований, сообща они утвердили его в качестве респектабельного научного
предприятия. И если в первые годы транс персональное движение было довольно
изолированным, то сейчас установились богатые смысловые связи с революционными
направлениями в других дисциплинах. Эти связи нашли выражение в создании
Международной трансперсональной ассоциации (ITA) с ее междисциплинарной и
межнациональной направленностью.
Представляется уместным в заключение определить взаимоотношения
трансперсональной психологии и более традиционных психотерапевтических подходов.
Как очень ясно выразилась Ф. Воон (Vaughan, 1980), работу терапевта-трансперсонолога
характеризует не содержание, а контекст: содержание определяется клиентом. Терапевттрансперсоналист
берется за любую тему, возникающую в терапевтическом процессе, в
том числе за житейские дела. биографические данные и экзистенциальные проблемы.
Истинной отличительной чертой трансперсональной ориентации является модель
человеческой души, в которой признается значимость духовного и космического
измерений и возможностей для эволюции сознания. И на каком бы уровне сознания не
сосредоточился терапевтический процесс, трансперсоналист постоянно осознает весь
спектр Уровней и всегда готов последовать за своим клиентом в новые сферы опыта, если
им предоставится такая возможность.
4. АРХИТЕКТУРА ЭМОЦИОНАЛЬНЫХ РАССТРОЙСТВ
Наблюдения в ходе ЛСД-терапии и других методов переживания прошлого опыта без
фармакологических средств представили в новом свете концептуальные разногласия
среди соперничающих направлений глубинной психологии, позволив впервые
проникнуть в сложную и многоплановую структуру психопатологических синдромов
Быстрое, стихийное и спонтанное развертывание терапевтического процесса,
характерное для большинства новейших психотерапевтических подходов, сводит до
минимума искажения и ограничения, которые навязываются клиенту при вербальных
формах терапии. Надо думать, что бессознательный материал, всплывающий при
использовании этих новых подходов, более верно отражает действительные
динамические образования, лежащие в основе клинических симптомов, причем часто он
не укладывается в концептуальную схему терапевта и оказывается полной для него
неожиданностью.
В основном, структура психопатологии, выявляемая этими новыми методами, гораздо
сложнее и разветвленное, чем в моделях какой-либо из школ глубинной психологии. Хотя
любая из этих теоретических систем верна в определенных границах, ни одна из них не
обрисовывает доподлинно истинного положения дел. Для правильного отражения
бессознательных процессов, скрытых под психопатологическими состояниями, с
которыми сталкивается клиническая психиатрия, необходимо рассматривать их с позиции
описанной выше расширенной картографии психики; картография охватывает не только
биографический уровень анализа воспоминании, но и перинатальные матрицы и весь
спектр трансперсональных явлений.
Находки эмпирической психотерапии явно подсказывают, что лишь очень малое число
эмоциональных и психосоматических синдромов можно объяснить исключительно
динамикой индивидуального бессознательного. Так как психотерапевтические школы не
признают трансбиографические источники психопатологии, их модели сознания весьма
поверхностны и неполны. К тому же терапевты, принадлежащие к этим школам, не
добиваются полного эффекта в работе с пациентами, поскольку не используют мощные
терапевтические механизмы перинатального и трансперсонального уровней. Существует
ряд клинических проблем, глубоко коренящихся в динамике смерти-возрождения. Они
связаны по смыслу с родовой травмой и страхом смерти и поэтому поддаются
терапевтическому воздействию при эмпирической конфронтации с перинатальным
уровнем бессознательного. Таким образом, системы психотерапии, включающие в себя
перинатальный уровень, обладают при прочих равных условиях более высоким
терапевтическим потенциалом, чем те, что ограничиваются биографическим уровнем
исследования и воздействия.
Многие из эмоциональных, психосоматических и межличностных проблем тесно
увязаны с трансперсональными сферами человеческой психики. Успеха в лечении
расстройств из этой категории могут ожидать лишь те терапевты, которые знают о
целительной силе трансперсональных переживаний и учитывают духовные измерения
психики. Во многих случаях психопатологические симптомы и синдромы проявляют
сложную, многоплановую динамическую структуру и имеют глубокую связь с главными
областями бессознательного - биографической, перинатальной и трансперсональной. Для
эффективной работы с такого рода проблемами терапевт должен быть готов узнать
материал всех этих уровней и справиться с ним, это требует большой гибкости и
непривязанности к ортодоксальным концепциям.
Излагая новые идеи об "архитектуре психопатологии", я вначале остановлюсь на
проблемах сексуальности и агрессивности, потому что эти две стороны человеческой
жизни сыграли решающую роль в теоретических построениях Фрейда и многих его
последователей. В последующих разделах будут подробно описаны специфические
эмоциональные расстройства, в том числе депрессии, психоневрозы, психосоматические
заболевания и психозы.
Разнообразие сексуального опыта: дисфункции, отклонения и трансперсональные
формы Эроса
Половое влечение, или либидо, во всех своих разнообразных проявлениях и
трансформациях играет исключительно значимую роль в психоаналитических теориях.
Фрейд в своем классическом исследовании "Три очерка по теории сексуальности" (Freud,
1953a) проследил проблемы, связанные с сексуальностью, до их истоков на ранних
стадиях детского психосексуального развития. Он принял как факт, что ребенок
последовательно проходит несколько четко выраженных стадий образования либидо,
каждая из которых связана с одной из эрогенных зон. Входе психосексуальной эволюции
ребенок добивается простейшего инстинктивного удовлетворения, вначале от оральной
активности, позднее от выполнения анальной и уретральной функций во время
приучения к туалету С началом эдипова кризиса внимание, вызванное либидо,
перемещается на фаллическую область, пенис или клитор становятся главным его
объектом. Если развитие проходит нормально, частные влечения (оральное, анальное и
уретральное) на этой стадии объединяются под доминирующим влиянием генитального.
Из-за травм и психологических помех на разных стадиях этого развития могут
возникать фиксации и конфликты, приводящие впоследствии к нарушениям сексуальной
жизни и специфическим психоневрозам. Фрейд и его последователи разработали
сложную динамическую таксономию, в которой конкретные эмоциональные и
психосоматические расстройства связываются с фиксациями на различных стадиях
развития либидо и с историей развития Эго В повседневной психоаналитической
практике наличие таких фиксированных связей постоянно подтверждалось в свободных
ассоциациях пациентов. Любой теории, которая захотела бы поставить под сомнение
объяснительную систему психоанализа, пришлось бы ответить, почему сексуальность и
определенный вид биографических данных показывают уникальную причинноследственную
связь с различными психопатологическими синдромами, а также
предложить иную убедительную интерпретацию этого факта.
Пристальное изучение истории психоанализа показывает, что некоторые
последователи Фрейда испытывали потребность в пересмотре положений, выдвинутых им
в книге "Три очерка по теории сексуальности". Им стало ясно, что индивидуальные
стадии развития либидо и их значение для психопатологии описаны абстрактно и не
соответствуют в точности тому, что наблюдается в повседневной психоаналитической
практике. По действительной клинической картине, проблемы психиатрических больных,
связанные с различными эрогенными зонами, выступают не в чистом виде, а тесно
переплетенными между собой. Например, многие больные склонны блокировать
сексуальный оргазм из-за страха потерять контроль над мочевым пузырем; по
анатомическим причинам такой страх чаще бывает у женщин. В других случаях страх
отдаться оргазму связан с беспокойством по поводу нечаянного выхода кишечных газов
или даже потери контроля за опорожнением кишечника. У некоторых пациентов анализ
факторов, лежащих на основе неспособности достигать эрекции или оргазма, показал
глубоко укорененный, примитивный бессознательный страх, что потеря контроля за
какой-либо функцией может привести к пожиранию партнера или к риску быть
поглощенным самому.
Шандор Ференчи попытался объяснить эти и сходные клинические проблемы в своем
чрезвычайно любопытном эссе "Таласса" (Ferеnсzi, 1 938). Он утверждал, что исходно
раздельная в индивидуальных эрогенных зонах активность может затем сливаться и
приводить к частичному перекрыванию функций, которое он называл "амфимиксис". В
основном соглашаясь с теориями Отто Ранка (1929), Ференчи тоже считал, что для
полного понимания сексуальности с точки зрения психологии необходимо учитывать
бессознательную тенденцию отменить родовую травму и вернуться в материнское чрево.
Однако он пошел дальше Ранка, признав, что за регрессивной тенденцией возврата в
чрево стоит более глубокое филогенетическое желание вернуться к условиям, которые
существовали в первозданном океане.
Вильгельм Райх (Reich, 1961) в основном согласился с тем вниманием, которое Фрейд
уделял половому влечению, но понимал это влечение как почти гидравлическую силу,
которой для получения терапевтического эффекта надо дать выход через прямое
энергетическое действие. Следует упомянуть еще о двух случаях пересмотра теории
Фрейда его учениками. В психологии Альфреда Адлера (Adlег, 1932) первостепенное
значение уделялось комплексу неполноценности и воле к власти; для него сексуальность
оказывается подчиненной комплексу силы. Наиболее резко сексуальную теорию Фрейда
критиковал Карл Густав Юнr(Jung, 1956), считавший, что либидо - не биологическая
сила, а проявление космического принципа, сравнимого с elan vital (жизненным
порывом).
Наблюдения в ходе психоделической терапии и некоторых эмпирических методов
лечения без применения фармакологических средств представляют сексуальность и
сексуальные проблемы в совершенно другом свете; есть веские основания полагать, что
эти проблемы гораздо сложнее, чем подразумевалось в любой из прежних теорий. Пока
процесс самоисследования остается сосредоточенным на биографическом уровне,
эмпирический материал, появляющийся в ходе терапевтических сеансов, вполне
соответствует фрейдовской теории. Однако какие-либо значительные улучшения у
пациентов с сексуальными расстройствами и отклонениями при таком подходе слишком
редки. Пациентам, прорабатывающим свои сексуальные проблемы, рано или поздно
придется понять, что их трудности имеют более глубокие корни на уровне перинатальной
динамики или даже в различных трансперсональных сферах.
Состояние недостаточного или полностью отсутствующего либидозного влечения
(сексуального аппетита) типологически связано с глубокой депрессией . Это обычно
указывает на фундаментальную динамическую связь с БПМ-II, о чем мы будем говорить
позже. Человек, находящийся под влиянием второй перинатальной матрицы, испытывает
полную эмоциональную изолированность от окружающего и полную блокаду
энергетического потока; оба обстоятельства серьезно препятствуют развитию
сексуального интереса и переживанию полового возбуждения. В таких условиях
приходится часто слышать, что сексуальная активность - вообще последнее, о чем стоит
думать. Однако и в этом случае часто всплывает сексуальный материал из прошлой и
настоящей жизни, причем пациент относится к нему отрицательно, испытывает
отвращение и мучительное чувство вины. Иногда депрессивные состояния,
сопровождающиеся потерей интереса к сексу, могут иметь трансперсональные корни.
По большей части, серьезные сексуальные расстройства и отклонения
психогенетически связаны с БПМ-III; для понимания такой зависимости необходимо
выяснить взаимосвязь между паттерном сексуального оргазма и динамикой этой матрицы.
Одной из наиболее важных характеристик последних стадий процесса смертивозрождения
является чрезвычайное повышение либидозного напряжения и энергии
влечения вообще; то же самое составляет неотъемлемый интегральный аспект БПМ-III.
Такое напряжение может принимать форму недифференцированной энергии, которая
пронизывает весь организм и к тому же более ярко проявляется в отдельных эрогенных
зонах - оральной, уретральной, анальной или генитальной.
Как уже описывалось ранее, феноменология третьей перинатальной матрицы сочетает
в себе элементы титанической борьбы, тенденции к разрушению и самоуничтожению,
садомазохистскую смесь агрессивных и эротических побуждений, разнообразные
извращения полового влечения, демонические темы и скатологические склонности. К
тому же, в контексте глубокого противодействия смерти и повторного проживания
рождения необычайно богатое сочетание эмоций и ощущений вызывает крайнюю
физическую боль и смертельную тревогу. Вышеперечисленные связи дают естественную
основу для развития клинических состояний, при которых сексуальность тесно связана с
тревогой, агрессией, страданием, чувством вины (и словно загрязнена ими) или
сопровождается склонностью к таким биологическим отходам, как моча, фекалии, кровь
или выделения из половых органов. Одновременное возбуждение всех эрогенных зон в
контексте перинатальных переживаний может также объяснить, почему многие
клинические расстройства характеризуются частичным перекрытием функций оральной,
уретральной и генитальной зон.
Глубокая функциональная взаимосвязанность главных эрогенных зон при родах - и у
матери и у ребенка - отчетливо проявляется в тех случаях, когда в подготовке роженицы
не предусмотрена клизма или введение катетера. В таких условиях мать может не только
испытывать мощный сексуальный оргазм, но и выпускать газы, кал и мочу. Аналогичным
образом у ребенка будет происходить рефлекторное мочеиспускание, выделение
первородного кала, мекония. Если добавить сильное возбуждение оральной зоны и
вовлеченность жевательных мышц как у матери, так и у ребенка на последних стадиях
родов, а также вызванное удушьем и чрезмерной болью накопление и разрешение
сексуальной энергии ребенка, мы получим полное представление об общем
функциональном и эмпирическом сплаве всех главных видов активности, которые Фрейд
называет эрогенными .
Клинические данные, которые Шандор Ференчи пытался увязать со вторичным
слиянием частичных влечений, или с амфимиксисом, просто отражают тот факт. что
последовательное развитие активности фрейдовских эрогенных зон накладывается на
динамику перинатальных матриц, где все эти функции выполняются одновременно. Ключ
к более глубокому пониманию психологии и психопатологии секса в том, что на
перинатальном уровне бессознательного сексуальность тесно и неразрывно сплетена с
ощущениями и эмоциями, ассоциирующимися с рождением и смертью. Любой
теоретический или практический подход к сексуальным проблемам, в котором не
признается эта основополагающая связь, а сексуальность рассматривается отдельно от
двух других фундаментальных аспектов жизни, обязательно будет неполным,
поверхностным и по своей действенности ограниченным.
Связь секса с рождением и смертью и глубокую завязанность сексуальной энергии в
психологическом процессе смерти-возрождения объяснить непросто. Но само
существование этой связи бесспорно, это можно показать на огромном количестве
примеров из антропологии, истории, мифологии и клинической психиатрии
Главенствующее положение триады рождения, секса и смести является как бы общим
знаменателем всех ритуалов перехода (в самых разных примитивных культурах),
храмовых мистерий ритуалов экстатических религий и посвящений в тайные общества В
мифологии мужские божества, символизирующие смерть и возрождение, такие как
Озирис и Шива, часто представлены с возбужденным половым членом; равным образом
есть и женские божества, функции которых отражают те же связи. В качестве примера
можно указать индийскую богиню Кали, ближневосточную Астарту, богиню Тласолтеотль
в доколумбовой Америке. Наблюдения за рожающими женщинами показывают, что опыт
деторождения содержит очень важный сексуальный компонент и сильный страх смерти.
Такая связь не кажется особенно таинственной, так как генитальная область
задействована при родах и прохождение ребенка, конечно, сопровождается
возбуждением матки и влагалища с мощным накоплением и последующим разрешением
напряжения. Также вполне логичен здесь элемент смерти, поскольку деторождение -
серьезное биологическое явление, которое иногда представляет угрозу для жизни матери.
Однако совсем не ясно, почему повторное переживание собственного рождения
включает сильный сексуальный компонент. Судя по всему, такая связь отражает
глубокий физиологический механизм, действующий в организме человека; это можно
показать на примерах из самых разных областей. Известно, что невыносимые физические
мучения (особенно те, что сопровождаются тяжелым удушьем), способны вызвать
сильное сексуальное возбуждение и даже религиозный экстаз. Многие психиатрические
больные, которые пытались повеситься и в последнюю минуту были спасены, потом
рассказывали, что при сильном удушье у них возникало исключительное сексуальное
возбуждение. И хорошо известно, что у преступников-мужчин, умирающих на виселице,
часто бывает эрекция и даже с эякуляцией во время смертной агонии.
Больные, страдающие так называемым "бандажным" синдромом, путают глубокую тягу
к сексуальному удовлетворению в условиях телесной сдавленности и удушья. Другие
пользуются разными приспособлениями, например, шарфами или петлями, привязанными
к гвоздям, дверным ручкам или веткам дерева, что позволяет им мастурбировать, когда
они задыхаются.
Можно думать, что все люди, подвергающиеся физическим и эмоциональным пыткам,
обладают способностью преодолеть боль и достичь состояния странного экстаза (Sargant,
1957). Это удостоверяется свидетельствами, полученными в нацистских
концентрационных лагерях, где люди подвергались бесчеловечным экспериментам,
материалами организации "Международная амнистия", а также сообщениями
американских солдат, которые столкнулись с пытками у японцев во время второй
мировой воины или побывали в плену во время войны в Корее и во Вьетнаме. То же
происходит с членами религиозной секты флагеллантов, которые во все века подвергали
себя и своих товарищей тяжким пыткам, чтобы пробудить сильное половое возбуждение,
войти в состояние экстатического восторга и в конечном счете испытать единение с
Богом. Эмпирическая трансценденция нечеловеческого страдания во время истязаний за
веру и смерть мучеников тоже попадают в эту категорию. Можно привести еще много
примеров духовной патологии, когда членовредительство, пытки, жертвы, сексуальность,
вызывающие ужас обряды и скатологические процедуры соединяются в странной
эмпирической амальгаме, органично вплетаются в религиозные или полурелигиозные
церемонии.
Дополнительные данные того же рода связаны с психологией войн, революций и
тоталитарной политики. Так, атмосфера смертельной опасности в кровавой битве будет
вызывать сексуальное возбуждение у многих солдат. В то же время выход агрессивных и
сексуальных порывов в условиях боевых действий связан, по-видимому, с
перинатальными элементами. Речи военачальников и правителей, объявляющих войну и
вдохновляющих массы на кровавые революции, изобилуют метафорами из контекста
биологического рождения. Атмосфера концентрационных лагерей самым причудливым
образом сочетает в себе сексуальные, садистские и скатологические элементы.
Социополитические следствия всего этого подробно обсуждаются в главе восьмой.
Возможно, нейрофизиологической основой таких явлений являются анатомическое
строение и функциональные характеристики лимбической системы головного мозга. В
этой архаической части центральной нервной системы области, отвечающие за
самосохранение организма и поэтому имеющие отношение к агрессивности, близко
соседствуют с областями, которые играют важную роль в сохранении вида и поэтому
имеют отношение к сексуальности. Понятно, что такие центры могут возбуждаться
одновременно, или же возбуждение одного центра может передаваться на другой.
Разнообразный спектр явлений, связанных с человеческой сексуальностью.
невозможно правильно описать и объяснить, если в теоретических рассуждениях попрежнему
ограничиваться элементами биологической природы и психологическими
факторами, определенными биографией. Данные психоделической терапии доказывают
без всякого сомнения, что можно субъективно переживать сексуальность на различных
уровнях сознания и в разнообразных формах, хотя стороннему наблюдателю ее
биологические, физиологические и поведенческие проявления будут казаться
одинаковыми. Исчерпывающее понимание сексуальности невозможно без сокровенного
знания динамики перинатального и транс персонального уровней бессознательного.
Далее я сосредоточусь на различных видах сексуального опыта и поведения, буду
обсуждать их в свете данных, полученных в новейших исследованиях сознания,
проводившихся как с помощью психоделических препаратов, так и без них.
Затрагиваемые здесь проблемы попадают в следующие тематические категории:
(1) "нормальная" сексуальность;
(2) расстройства и нарушения сексуальной жизни;
(3) сексуальные вариации, отклонения и извращения;
(4) трансперсональные формы сексуальности.
1. "Нормальная" сексуальность. Хотя вообще признаете я, что полноценный
сексуальный опыт - это всегда больше, чем просто адекватное биологическое
функционирование, современные медицинские критерии сексуальной нормы в какой-то
мере механистичны и ограничены. В них не включены такие элементы, как глубокое
уважение к партнеру, состояние синергии и эмоциональной взаимности, чувства любви и
единства в повседневных взаимоотношениях партнеров или во время полового акта.
Обычно для признания половой функции адекватной считается вполне достаточным, если
мужчина способен на эрекцию и на ее поддержание в течение приемлемого количества
времени до эякуляции. Равным образом от женщины ожидается, что она будет
реагировать на сексуальную ситуацию выделением соответствующих веществ в половых
органах и будет способна достичь вагинального оргазма. В понятие нормы для
представителей обоих полов также входят гетеросексуальное предпочтение и достаточная
степень сексуального аппетита для полового сношения с частотой, соответствующей
среднестатистическим данным.
Пациенты ЛСД-терапии и эмпирической психотерапии часто испытывают в ходе
лечения глубокие сексуальные перемены. Рано или поздно их представление о
сексуальности значительно расширяется, и они обнаруживают, что прежние критерии
поверхностны, недостаточны и сомнительны. Они узнают, что сексуальный оргазм и у
мужчин, и у женщин - это не событие по типу "все или ничего", что у него много
степеней, отличающихся как по интенсивности переживания, так и по полноте
разрешения. Во многих случаях лица, до терапии считавшие, что у них адекватный
сексуальный оргазм, сообщают об удивительном усилении потенции к оргазму. Обычно
это прямо связано с обретением способности отдаться процессу, что происходит
благодаря переживаниям смерти-возрождения и космического единства.
Еще одна важная находка состоит в том, что принятое ныне определение нормального
секса не исключает даже серьезного загрязнения сексуальных отношений, когда
партнеры заняты преимущественно главенством и подчинением, использованием
сексуальных отношений для достижения разнообразных целей, с сексом не связанных,
или маневрами, более существенными для самоутверждения, чем для сексуального
удовольствия. В нашей культуре люди обоих полов, говоря о половых отношениях, часто
используют военные принципы и терминологию. Они толкуют сексуальную ситуацию на
языке победи поражений, самоутверждения или краха, завоевания или проникновения в
партнера и, наоборот, поражения и обреченности насилию. Обеспокоенность тем, кто
кого соблазнил и кто от этого выиграл, способна в подобной ситуации только замутить
вопрос о сексуальном удовлетворении.
Сходным образом, материальный выигрыш или стремление к преуспеванию, высокому
положению, славе, власти могут совершенно заслонить истинно эротические мотивы.
Когда секс подчинен целям самоутверждения, сексуальный интерес к партнеру исчезает
совсем, после "победы", а число соблазненных партнеров становится важнее, чем
качество взаимоотношений Больше того, если желанный партнер недосягаем или глубоко
предан другому человеку, это может стать решающим фактором его сексуальной
привлекательности.
Согласно интуитивным догадкам, полученным в психоделической терапии, все этоконкуренция,
маневры, направленные на самоутверждение, неуважение к партнеру,
Эгоистичная эксплуатация или механическое стремление гасить напряжение во время
полового акта -означает серьезное искажение сексуального взаимодействия, отражает
трагическое непонимание его природы. Такое загрязнение сексуальных отношений имеет
обычно важные биографические причины, особые травмирующие воспоминания детства.
однако корни проблем всегда уходят глубоко в перинатальный уровень бессознательного.
Если перинатальные энергии разряжаются, и содержание перинатальных матриц
прорабатывается и интегрируется, человек автоматически приходит в понимании секса к
синергии и комплементарности.
Для личности, интегрированной таким образом, становится совершенно очевидным, что
в подлинных сексуальных отношениях не может быть отдельных побед или поражений. И
поскольку это по определению ситуация взаимодополнительности (комплементарности),
подразумевающая взаимное удовлетворение самых разнообразных потребностей, оба
партнера являются, в зависимости от обстоятельств, либо победителями, либо
побежденными. Сексуальность можно испытать в самых разных контекстах, и она
способна удовлетворить весь спектр иерархически выстроенных потребностей, начиная
от биологических и кончая трансцендентальными. Сексуальные отношения, основанные
только на примитивных нуждах, представляют не столько плод моральной
неполноценности, сколько проблему невежества и упущенных возможностей в высших
формах сексуального общения, удовлетворяющих весь диапазон человеческих
потребностей, обязательно присутствуют духовность и архетипические измерения, как
это происходит в океаническом и тантрическом сексе, описанном в следующих частях
этой главы.
2. Расстройства и нарушения сексуальной жизни. В ходе ЛСД-психотерапии и
других форм глубокого эмпирического лечения сексуальная жизнь пациентов
претерпевает драматические изменения. Речь идет и о сексуальных переживаниях, и о
поведении во время лечебных сеансов, и о динамических сдвигах, наблюдаемых в
периоды между курсами лечения. На определенных стадиях психотерапии различные
сексуальные расстройства могут смягчаться, полностью исчезать, резко
преобразовываться или видоизменяться. И наоборот, конфронтация с некоторыми
областями бессознательного может ассоциироваться с появлением новых симптомов и
осложнений в сексуальной жизни, которых прежде у пациента не было. Тщательное
наблюдение и изучение этих динамических перемен и колебаний дает редкую
возможность проникнуть в динамическую структуру сексуальной функции и ее
нарушений.
Уже упоминалось, что активное влияние БПМ-II связано с глубинным подавлением
половой жизни. Если пациент переживает элементы второй перинатальной матрицы в
конце терапевтического сеанса и не достигает разрешения, после сеанса у него могут
проявиться симптомы заторможенной депрессии, которая характеризуется полным
отсутствием либидо и потерей сексуального интереса. В таких обстоятельствах все
связанное с сексом будет восприниматься как непозволительное, грязное, греховное,
отвратительное и отягощенное виной. Хотя могут найтись более поверхностные
биографические причины, которые по-своему объяснят наличие этих проблем у пациента,
сам терапевтический контекст ясно указывает на их корни в БПМ-II.
Большинство функциональных сексуальных расстройств связано по-видимому с
динамикой третьей перинатальной матрицы, и их можно понять, исходя из основных
характеристик этой матрицы, описанных в главе второй. Если в конце лечебного сеанса
пациент находится под влиянием сексуального аспекта БПМ-III и не достигает
разрешения в переходе к БПМ-IV, это может вызывать грандиозное повышение
сексуального аппетита, которое в клинической терминологии называется "сатиризмом"
или "нимфоманией". В этом случае неутолимое влечение к половым сношениям связано
как правило с чувством неполного облегчения и отсутствием удовлетворенности после
сексуального оргазма. Таким образом, получается странная смесь гиперсексуальности и
неспособности к оргазму. При более тщательном рассмотрении становится ясно, что
ситуация лишь на первый взгляд выглядит сексуальной; на самом деле она
псевдосексуальна и имеет очень мало общего с сексом в прямом смысле. Суть проблемы
в том, что индивид буквально наводнен перинатальной энергией, которая ищет выхода
любыми возможными способами. Из-за сходства паттернов сексуального оргазма и
оргазма при рождении гениталии становятся в этом случае идеальным каналом для
периферийного высвобождения этой энергии. А так как запас перинатальных энергий
огромен, повторяющиеся половые сношения - и даже с оргазмом - не приносят ни
облегчения, ни удовлетворения.
Нередко в такой ситуации мужчина может иметь пятнадцать половых контактов в
течение одной ночи и каждый раз испытывать полный, но не удовлетворяющий его
оргазм. За несколько минут сразу после совокупления перинатальная энергия,
накопившаяся в огромном количестве, восстановит напряжение, достаточное чтобы
вызвать эрекцию и начать следующий половой акт. Повышенная сексуальность такого
типа - и у мужчин, и у женщин - часто приводит к неразборчивости в половых связях.
Это, видимо, связано с тем что из-за отсутствия полноценного оргазма, половой акт
нисколько не удовлетворяет, в чем часто обвиняют партнера, вместо того чтобы увидеть
реальную проблему в перинатальном сбросе энергии. Частая смена партнеров отражает,
вероятно, и тенденцию компенсировать крайне низкую степень самоуважения, которая
обычно связана с перинатальной тематикой, а также упорное влечение к сумасбродству
под действием хаотической энергии, ищущей выхода.
Если интенсивность перинатальных энергии слишком высока, возможность их
высвобождения может восприниматься как крайне опасная, хотя суть этой опасности
будет неясной. В этом случае индивид может испытывать глубокий страх потерять
контроль над этими стихийными силами и будет бессознательно блокировать сексуальные
переживания. Поскольку характер выхода перинатальной энергии самым тесным образом
связан с паттерном сексуального оргазма, страх в результате перейдет у мужчины в
неспособность к поддержанию эрекции, а у женщины - в отсутствие оргазма, т. е. в
состояния, которые в старой психиатрии и на общепринятом жаргоне называются
"импотенцией" и "фригидностью". По традиции, импотенцию считают симптомом
энергетической недостаточности или отсутствия мужской силы, а фригидность -
отсутствием эротической чувствительности и сексуального реагирования. Эти
представления совершенно ошибочны и, собственно говоря, наиболее далеки от
действительности.
Психогенные импотенция и фригидность происходят как раз от обратного - от
огромного избытка всколышенной сексуальной энергии. И дело не только в избытке этих
чувств и ощущений, но также и в том, что они выражают не чисто сексуальную, а
сексуально окрашенную перинатальную энергию. Эта мощная энергетика ассоциируется
с садомазохистскими порывами, смертельной тревогой, глубоким чувством вины, со
страхом утратить самоконтроль и со всем диапазоном психосоматических симптомов,
которые характерны для БПМ-III. Сюда относятся и страх удушья, и расстройство
сердечно-сосудистой системы, болезненные спазмы мышц и кишечника, спазмы матки и
боязнь потерять контроль над мочевым пузырем или анальным сфинктером. В конечном
счете эта энергия демонстрирует собой незавершенный гештальт рождения и состояние
организма под угрозой гибели.
Таким образом, человек, страдающий импотенцией или фригидностью, вовсе не
испытывает недостатка в сексуальной энергии, а буквально сидит на вулкане
инстинктивных сил. Поскольку в таких условиях сексуальный оргазм невозможен
отдельно от этих сил, отпустить себя при оргазме - значит дать выход адским
переживаниям. И потому бессознательный страх оргазма и потери самоконтроля
равноценен страху смерти и уничтожения.
Новая интерпретация фригидности и импотенции подтверждается динамикой
терапевтических изменении, наблюдаемых при успешном лечении. Когда избыток
перинатальной энергии высвобождается в специально созданной, не связанной с сексом
ситуации, можно наблюдать временную гиперсексуальность - сатиризм или нимфоманию,
- до тех пор, пока пациент не достигнет состояния, при котором остаточную сексуальную
энергию можно будет спокойно удерживать в контексте сексуальных отношений. И,
наконец, когда в процессе смерти-возрождения индивид проживет заново элементы БПМIV
и БПМ-I, он обретает полную сексуальную компетентность, к тому же способность к
оргазму достигает необычайной высоты.
В литературе по психоанализу проблема импотенции тесно связывается с комплексом
кастрации и с концепцией vagina dentata, т. е. влагалища как опасного органа,
способного убить или кастрировать. Эти вопросы заслуживают особого внимания с точки
зрения более подробной картографии бессознательного, куда включен и перинатальный
уровень. Есть определенные аспекты у комплекса кастрации, которым классический
психоанализ со своей ориентацией на биографию не нашел удовлетворительного
объяснения. Комплекс кастрации бывает у представителей обоих полов;
Фрейд полагал, что мужчины испытывают настоящий страх потерять пенис, а женщины
бессознательно верят, что когда-то они его имели, но потеряли из-за того, что плохо себя
вели. Фрейд пытался связать это с мазохистскими тенденциями и с большей склонностью
чувствовать вину. что вообще характерно для женщин. Другим загадочным аспектом
комплекса кастрации является то. что бессознательно кастрация, вероятно,
приравнивается к смерти. Даже если признать что с физиологической точки зрения пенис
сильно переоценивается. его приравнивание к жизни бессмысленно. Более того, в
свободных ассоциациях пациентов психоанализа удушье, разлука и потеря контроля -
образы, тесно связанные с кастрацией (Fenichel, 1945).
Наблюдения из ЛСД-терапии дают неожиданное разрешение этих несообразностей; в
страхе кастрации словно под тонким биографическим наносом видна вторичная
проработка гораздо более серьезной проблемы. С углублением терапевтического
процесса при помощи катализирующего действия психоделических препаратов или
некоторых мощных безлекарственных методов неизбежно выяснится, что страх кастрации
коренится в обрезании пуповины. Значит, он является производным от фундаментальной
для человеческого существования биологической и психологической травмы относящейся
к жизни и смерти. Часто темы, типичные для кастрации, например, воспоминания об
обрезании крайней плоти или об операции по поводу ее срастания переходят в повторное
переживание обрезания пуповины. Это обычно сопровождается острой болью в пупке,
которая иррадиирует в тазовую полость, пенис, яички и мочевой пузырь . Симптомы
часто ассоциируются со страхом смерти, удушьем и странными анатомическими
изменениями. У женщин пупочный кризис обычно вызывает воспоминания об инфекциях
в системе мочеиспускания, абортах и выскабливании матки. Причина взаимоналожения и
смешения в перинатальном опыте ощущений пуповины и болей в мочеполовой системе
заключается по-видимому в неспособности точно определить, в каком месте тазовой
полости чувствуется боль; это верно вообще, а на ранних стадиях развития в
особенности.
Перерезание пуповины означает окончательное отделение от материнского организма
и, таким образом, является биологическим переходом фундаментальной значимости.
Организм ребенка должен полностью перестроиться анатомически и физиологически;
нужно создать собственные системы снабжения кислородом, выведения продуктов
жизнедеятельности и переваривания пищи. Если мы признаем, что страх кастрации
связан с реальным воспоминанием о биологическом событии, имеющем отношение к
жизни и смерти, а не с воображаемой потерей половых органов, нам легко будет понять
некоторые, иначе необъяснимые свойства этого страха, о которых уже упоминалось.
Сразу ясно, почему этот страх присущ обоим полам, тесно связан с тревогой разлуки,
взаимозаменим со страхом смерти и уничтожения, почему он предрасполагает к сбоям в
дыхании и удушью.
Знаменитая концепция Фрейда о "зубастом влагалище" также приобретает новый
смысл, когда картография выходит за рамки биографической сферы и включает
перинатальные матрицы. Бессознательное представление о влагалище как об опасном
органе, который может травмировать, кастрировать или убить, обсуждается в
психоаналитической литературе словно абсурдная и бессмысленная фантазия наивного
ребенка. А стоит лишь признать возможность того, что память о рождении сохраняется в
бессознательном, это становится просто реалистичной сценкой. Роды - серьезное и
потенциально опасное событие, во время родов женские половые органы убили или
довели почти до смерти довольно много детей.
Для мужчин, у которых воспоминание о родовой травме расположено в самых верхних
слоях бессознательного, образ влагалища как органа-убийцы настолько силен, что они не
способны относиться к нему как к источнику наслаждения. Чтобы расчистить себе дорогу
к женщине как объекту сексуального влечения, необходимо пережить и проработать
такое травмирующее воспоминание. Женщине, психологически близкой к воспоминаниям
о собственном рождении, будет трудно признать свою принадлежность к женскому полу,
свою сексуальность и детородную функцию, так как для нее женственность и обладание
влагалищем ассоциируются с пыткой и убийством Чтобы вполне освоиться с ролью
женщины и соответствующим сексуальным поведением, необходимо проработать
воспоминание о родовой травме.
3. Сексуальные вариации, отклонения и извращения. Включение перинатальной
динамики в картографию бессознательных процессов дает неожиданное решение
проблем, которые были настоящим бедствием для психоанализа почти с самого начала.
Ключом к такому новому пониманию служит феноменология БПМ-III. матрицы, которая
подразумевает тесную связь сексуального возбуждения с тревогой, физической болью,
агрессией и скатологией. Именно существование садомазохизма подорвало убежденность
Фрейда в главенстве принципа удовольствия в человеческой психике. Если бы
стремление к удовольствию было единственным ведущим принципом и побуждающей
силой в ментальной жизни, конечно было бы трудно объяснить характерное для
мазохистов упорное стремление к физическим и душевным страданиям. Этот вопрос стал
основным затруднением в теоретических построениях Фрейда в конце концов он был
вынужден целиком изменить структуру психоанализа и включить в свою систему
сомнительную концепцию инстинкта смерти, Танатоса.
Рассуждения об инстинкте смерти в связи с садомазохизмом отражали интуитивную
догадку Фрейда о том, что суть этого клинического феномена заключается в
релевантности жизни и смерти. Следовательно, его нельзя объяснить исходя из
сравнительно тривиальных биографических ситуаций, где были тесно связаны активная
агрессивность и боль. Объяснения, предложенные некоторыми психоаналитиками,
сосредоточиваются на травмах и не дают поэтому убедительной модели для
интерпретации глубинных садомазохистских побуждений. Примером этого служит теория
Кучеры (Kucera 1959), в которой садомазохизм связывается с прорезыванием зубов,
когда активные попытки ребенка укусить становится болезненными. Однако психоанализ
не смог разобраться не только сочетанием активной и пассивной деструктивности в
садомазохизме. но и со странным сплавом агрессивности и сексуальности. Модель
перинатальных матриц дает весьма логичное объяснение наиболее интересных аспектов
этого расстройства.
В процессе погружения в перинатальный опыт садистские и мазохистские
переживания проявляются с большим постоянством и вполне естественным образом
увязываются с определенными характеристиками рождения. В БПМ-III физическая боль,
тревога и агрессивность сочетаются с сильным сексуальным возбуждением, суть и
происхождение которого уже обсуждались. В памяти о рождении интроецированный
натиск сил. заставляющих матку сокращаться, совпадает и чередуется с активной
агрессией, направленной вовне, что означает реакцию на смертельную угрозу. Этим
объясняется не только сплав сексуальности и агрессивности но и то что садизм и
мазохизм суть две стороны одной медали и попа дают поэтому в одну клиническую
категорию - садомазохизм.
Потребность создавать садомазохистские ситуации и экстериоризовать
вышеупомянутый бессознательный комплекс переживаний может проявляться не только
как симптоматичное поведение, но и как попытка перечеркнуть и интегрировать
изначальное травматичное впечатление. Причина, по которой такие попытки безуспешны
и не приводят к самоисцелению, заключается в отсутствии интроспекции, интуиции и
осознания природы самого процесса. Индивид исполняет свой комплекс переживаний,
привязывая его к внешней ситуации, вместо того чтобы разобраться во внутренней и
узнать в нем разыгрывание прошлого события.
Лица, переживающие элементы БПМ-III, выказывают все типичные признаки
садомазохизма, например чередование ролей страдающей жертвы и жестокого мучителя,
потребность в физической зажатости и боли, взрывы особого вулканического экстаза, то
есть смесь агонии и интенсивного сексуального наслаждения. Ранее уже упоминалось,
что возможности для преодоления крайнего страдания и для достижения экстаза присущи
по-видимому самой структуре человеческой личности - хотя наиболее ярко это
проявляется у пациентов с садомазохистическими склонностями.
В некоторых предельных случаях преступной сексуальной патологии - например
изнасилований, садистских убийств или некрофилии - ясно видно их перинатальное
происхождение. Лица, переживающие сексуальные аспекты БПМ-III, часто сообщают о
том, что эта стадия процесса рождения имеет много общего с изнасилованием. Такое
сравнение весьма оправданно, если рассмотреть несколько существенных эмпирических
черт, характерных для изнасилования. Для жертвы это серьезная опасность, смертельная
угроза, чрезвычайная боль, телесная сдавленность, яростные попытки освободиться, сбои
дыхания и навязанное сексуальное возбуждение. Переживание насильника включает
резко противоположные элементы - запугивание, угрозы, причинение боли, сдавливание,
удушение и принуждающее сексуальное возбуждение. То, что испытывает жертва, имеет
очень много общего с переживаниями ребенка в родовом канале, насильник же
экстериоризует и воплощает интроецированные силы родового канала, одновременно
осуществляя своими действиями месть той, кто заменяет ему мать. Из-за сходства
переживаний при изнасиловании и рождении жертва страдает от психологической
травмы, которая обусловлена не только воздействием данной ситуации, но и
разрушением защитных механизмов, изолирующих сознание от воспоминаний,
относящихся к процессу биологического рождения. Продолжительные эмоциональные
срывы, которые часто являются следствием изнасилования, вероятно связаны с прорывом
в сознание перинатальных эмоций и психосоматических проявлений.
Влияние третьей перинатальной матрицы еще более очевидно в случаях садистских
убийств, которые по характеру очень близки к изнасилованиям. Кроме одновременного
высвобождения сексуальных и агрессивных импульсов в этих действиях присутствуют
элементы смерти, увечья, расчленения тела и скатологическое удовольствие от крови и
нечистот; все это не что иное как обобщенная характеристика повторного проживания
последних стадий рождения. Как будет показано ниже, кровавое самоубийство
родственно по динамике садистскому убийству, а их единственное различие в том, что
самоубийца играет роль жертвы, убийца - роль агрессора. В конечном же счете обе роли
являются разными аспектами одной и той же сущности, -т. е. на агрессора падает
интроекция сжимающих и разрушительных сил родового канала, а на жертву - память
эмоций и ощущений ребенка во время родов.
Подобное сочетание элементов, но только в несколько иной пропорции, лежит повидимому
в основе клинической картины некрофилии. У этого извращения широкий
спектр проявлений - от сексуального возбуждения при виде трупов до явной сексуальной
активности с мертвыми телами в моргах, похоронных домах и на кладбищах. Анализ
некрофилии обнаруживает все ту же странную смесь сексуальности, смерти, агрессии и
скатологии, столь характерную для третьей перинатальной матрицы.
Хотя всегда можно обнаружить в личной истории специфические события, из-за
которых как будто развивается некрофилия, они являются не причиной ее, а только
необходимыми условиями или факторами, способствующими ее развитию. Настоящее
понимание связанных с этим проблем невозможно без признания главенствующей роли
перинатальной динамики.
Некрофилия встречается во множестве различных форм, от степеней совершенно
безвредных до резко криминальных. Наиболее легкие разновидности включают
сексуальное возбуждение, вызванное видом трупов, или влечение к кладбищам, могилам
и объектам, связанным с ними. Более серьезные формы некрофилии характеризуются
страстным желанием осязать и обонять трупы, пробовать их на вкус и наслаждаться
видом гниения и разложения. Следующей стадией является манипуляция с трупами в
сексуальных целях, кульминирующая в фактическом совокупление с мертвецом. В
крайних случаях этого сексуального извращения сексуальное осквернение трупов
сочетается с актами увечья, расчленения тел и с каннибализмом.
Наблюдения в клинической работе с ЛСД позволяют по-новому осмыслить такие
своеобразные сексуальные отклонения, как копрофилия, копрофагия и уролагния.
Люди, склонные к подобным отклонениям, находят удовольствие в биологических
веществах, обычно считающихся отталкивающими, сексуально возбуждаются ими и
пробуют совместить функции испражнения со своей половой жизнью. В крайних случаях
такие действия, как покрытие себя испражнениями, поедание экскрементов и питье
мочи, могут стать необходимым условием для достижения сексуального удовлетворения.
Сочетание сексуального возбуждения и скатологического удовольствия довольно часто
встречается - причем и у психиатрических пациентов, и у нормальных субъектов - на
последней стадии процесса смерти-возрождения. Такой опыт отражает по-видимому тот
факт, что при старой акушерской практике, не применявшей катетеры и клизмы, многие
новорожденные испытали непосредственный контакт с калом и мочой, а кровь, слизь и
зародышевая жидкость, конечно же, - самые обычные биологические вещества в
процессе деторождения.
Мой клинический опыт с пациентами этой категории ясно показывает, что глубинные
корни проблемы лежат в фиксации воспоминания о моменте рождения. Единственная
основа этих крайне причудливых отклонений - непосредственно пережитый
новорожденным оральный контакт с калом, мочой, кровью и слизью в тот миг, когда
после многих часов агонии и борьбы за жизнь голова освобождается от хватки родового
канала. Интимный контакт с этими веществами становится таким образом символом
фундаментального оргазмического переживания.
Согласно психоаналитической литературе, младенца изначально привлекают
различные виды биологических веществ, и только потом развивается отвращение к ним в
результате родительского и социального влияния. Наблюдения из психоделических
исследований позволяют предположить, что это не обязательно так. Глубинное
отношение к биологическим веществам закладывается, вероятно, в процессе рождения. В
зависимости от обстоятельств, это отношение может быть в высшей степени позитивным
или негативным.
Очевидно, есть разница в том, встречается ли ребенок со слизью и фекалиями просто
как с символами и спутниками физического и эмоционального освобождения, или же он
покидает родовой канал, задыхаясь в этих отходах, и должен быть освобожден от них с
помощью искусственного дыхания. В некоторых случаях домашних родов без
медицинского контроля пациенты оставались в физиологической среде длительное время,
пока не приходила помощь, - точность этих воспоминаний, вновь пережитых в ходе
психоделических сессий, позднее подтвердилась в беседе с матерями пациентов. Значит,
в ситуации родов заложена возможность как для позитивного, так и для негативного
столкновения с биологическими отходами, а индивидуальные особенности переживания
становятся в дальнейшем основой для биографической разработки.
Те же факторы, что составляют основу описанных выше отклонений, действуют в
слабой форме и на обстоятельства повседневной жизни. Так, память о встрече с
биологическими веществами в момент рождения может определять расположенность
мужчины к орально-генитальному сексу. Хорошо известно, что отношение к
канилингусу изменяется в широком диапазоне от интенсивного неприятия и отвращения
до предпочтения и неодолимой привлекательности. Вне сомнения, на самом глубоком
уровне это отношение определяется опытом орального контакта с материнским
влагалищем во время родов. Точно так же, реакция у обоих полов на контакт со
слизистой оболочкой рта и языка при поцелуе окрашена не только памятью
вскармливания, но и памятью контакта со слизистой оболочкой влагалища при рождении.
Женская нетерпимость к телесной тяжести партнера во время соития или к тесным
объятиям вызвана нежеланием встретиться с комбинацией ощущений, характерных для
БПМ-III. Соответственно, одна из важных причин глубокого отвращения к феляции
лежит по-видимому в воспоминании о сочетании сексуального возбуждения и удушья во
время рождения.
Богатым источником иллюстраций и примеров для многих из этих вопросов является
книга "Сексуальный профиль влиятельных мужчин" (Janus, Bess & Saltus, 1977).
Исследование построено на результатах опросов "девушек по вызову" высшего класса с
Восточного побережья США (общая длительность бесед составила более семисот часов). В
отличие от многих других, авторы интересовались не личностями проституток, а
склонностями и привычками их клиентов, среди которых были многие выдающиеся
представители американской политики, бизнеса, правосудия и юстиции.
В беседах выяснилось, что лишь незначительному меньшинству нужны были обычные
сексуальные занятия, но почти всех интересовали различные эротические отклонения и
"вычурный секс": обычным требованием, например, было связывание, побои и другие
виды пыток. Некоторые клиенты изъявили желание заплатить высокую цену за
разыгрывание сложных садомазохистских сцен, вроде той, где американского летчика,
схваченного в нацистской Германии, подвергают изощренным пыткам развратные
сотрудницы гестапо. Часто заказывались и высоко оплачивались "золотой" и "коричневый
душ" - мочеиспускание и испражнение на клиента в сексуальном контексте . Сразу
после оргазма многие из этих весьма степенных и влиятельных мужчин возвращались в
младенческое состояние, желали лежать на руках и сосать грудь проститутки -
поведение, резко контрастирующее с впечатлением, которое они пытаются производить
публично.
Сами авторы предлагают строго биографическое и фрейдистское объяснение, соотнося
пытки с родительским наказанием, "золотой" и "коричневый душ" с проблемами
приучения к туалету, кормление с фиксацией на матери и т.д. Однако при более близком
рассмотрении обнаруживается, что высокопоставленные клиенты скорее воплощали
классические перинатальные темы, чем постнатальные события детства. Сочетание
телесного принуждения, боли и мучений, сексуального возбуждения, скатологического
влечения с последующей регрессией орального поведения несомненно указывает на
активизацию БПМ-III.
Выводы Ожейнеса, Бэсса и Салтуса заслуживают особого внимания. Они призвали
американскую общественность не ожидать от своих политиков и других видных фигур
образцов поведения в области секса. В свете их исследований исключительные
сексуальные влечения и тяга к отклонениям неразрывно связаны с крайней степенью
честолюбия, необходимой для успеха общественной фигуры в нынешнем обществе.
Авторы, таким образом, предлагают разрешение старого спора между Фрейдом и
Адлером (признать ли главенствующей силой в психике секс или желание власти),
утверждая, что речь на самом деле идет о двух сторонах одной медали. Это полностью
соответствует перинатальной модели. В контексте БПМ-III чрезмерное сексуальное
влечение и импульс к самоутверждению, компенсирующие чувство беспомощности и
неадекватность, представляют две стороны одного и того же переживания.
Гомосексуализм имеет множество типов, подтипов и, несомненно, множество
различных определяющих факторов, поэтому здесь невозможно привести какое-либо их
обобщение. К тому же мои клинические наблюдения гомосексуальности несколько
односторонни, они почти полностью ограничены лицами, добровольно согласившимися на
лечение, так как считали гомосексуальность проблемой и имели в связи с ней серьезные
затруднения. А есть большая категория людей с явными гомосексуальными
предпочтениями, которые находят удовольствие в таком образе жизни - их главной
проблемой является скорее конфликт с нетерпимым обществом, а не внутрипсихическая
борьба. Мои пациенты гомосексуалисты обычно испытывали другие клинические
проблемы, такие как депрессия, склонность к самоубийству, невротические симптомы или
психосоматические проявления. Это следует иметь в виду при подходе к наблюдениям,
изложенным далее.
Многие из гомосексуалистов-мужчин, с которыми я работал, поддерживали добрые
социальные отношения с женщинами, но совершенно не умели относиться к ним
сексуально. В ходе лечения эту проблему можно было проследить назад к тому, что
психоанализ назвал бы "страхом кастрации"; я уже указывал выше, что комплекс
кастрации и фрейдовский образ зубастого влагалища можно расшифровать в ходе
психоделической терапии как страх перед женскими гениталиями, основанный на памяти
родовой травмы. Кроме этой проблемы, которую следует интерпретировать как
бессознательный страх попадания в роль рождающегося, мужская гомосексуальность
подразумевает еще один элемент, основанный, очевидно, на отождествлении с рожающей
матерью. Речь идет о специфическом сочетании ощущений, характерных для БПМ-III, в
первую очередь ощущения биологического объекта в своем теле, а также смеси
удовольствия и боли, сочетания сексуального возбуждения с анальным давлением. В том
факте, что при анальном сношении будет проявляться сильный садомазохистский
оттенок, можно увидеть дополнительную иллюстрацию глубокой связи между мужской
гомосексуальностью и динамикой третьей перинатальной матрицы.
На более поверхностном уровне мои пациенты-мужчины часто выказывали глубокое,
страстное восхищение мужской фигурой. Реальную подоплеку этого "желания составляет
потребность ребенка в отцовском внимании, а для взрослого единственным способом
удовлетворить его становятся гомосексуальные отношения. Я встречал также
гомосексуалистов с минимальными затруднениями в половой жизни, которые были
способны проследить свои сексуальные предпочтения до их корней в трансперсональных
сферах, таких как незавершенный гештальт предыдущего женского воплощения, или
мужское воплощение с гомосексуальными склонностями в античной Греции.
Комментарии, касающиеся лесбийских тенденций, следует предварить теми же
оговорками, что и для мужского гомосексуализма, поскольку мое представление о них так
же ограничены и односторонни. Вообще говоря, женский гомосексуализм имеет,
видимо, менее глубокие психологические корни, чем мужской. Одним из важнейших
факторов наверняка служит неудовлетворенная потребность в интимном контакте с
женским телом, отражающая период суровой эмоциональной депривации в раннем
детстве. Интересно, что женщины часто испытывают гомосексуальные страхи, когда - при
глубокой регрессии в детство - подходят к периодам эмоционального голода и начинают
страстно желать контакта с женщиной. Когда они осознают, что для маленькой девочки
желание телесной привязанности к женщине вполне нормально и естественно, эти страхи
обычно исчезают.
Другим важным компонентом лесбиянства является тенденция психологически
возвращаться к воспоминанию освобождения в момент рождения, происходившего в
тесном соприкосновении с женским гениталиями. Этот фактор по существу тот же, что и
обсуждавшийся ранее в связи с мужским гомосексуальным предпочтением оральногенитального
секса. Другим элементом, относящимся к памяти рождения, может быть
страх подавления, подчинения чужой воле и насилия во время полового акта. Очень
часто негативные переживания из детства, связанные с образом отца, дают
дополнительные мотивы к тому, чтобы искать женщин и избегать мужчин. Обобщая,
можно сказать, что женский гомосексуализм меньше связан с перинатальной динамикой
и вопросами жизни и смерти, чем гомосексуализм мужчин, с которыми я работал.
Лесбийские наклонности отражают позитивный перинатальный компонент привязанности
к материнскому организму, в то время как мужская гомосексуальность ассоциируется с
памятью об угрожающем жизни зубастом влагалище. Большая терпимость общества к
лесбиянству, чем к мужским гомосексуальным проявлениям, очевидно, поддерживает эту
точку зрения.
Несмотря на то, что особое значение в интерпретации вышеописанных сексуальных
вариаций и отклонений придается перинатальной динамике, это вовсе не означает, что
биографические события не влияют на развитие этих феноменов. Кстати говоря,
психогенные факторы, обсуждаемые в психоаналитической литературе, постоянно
подтверждались и в работе с психоделиками и в эмпирической немедикаментозной
терапии. Единственное различие между фрейдовской точкой зрения и нашими
объяснениями в том, что биографические события рассматриваются не как причина этих
проблем, а как условие их развития. Биографические факторы значимы потому, что они
избирательно усиливают некоторые аспекты, перинатальной динамики или же серьезно
ослабляют защитную систему, которая обычно препятствует проявлению в сознании
перинатального опыта и соответствующей энергии. Важно также добавить, что во многих
случаях некоторые из описанных выше обстоятельств содержат важные
трансперсональные составляющие. Они не поддаются систематическому описанию и
должны поэтому исследоваться в каждом отдельном случае при условии непредвзятого и
открытого подхода к эмпирической работе.
4. Трансперсональные формы сексуальности. В сексуальном опыте, имеющем
трансперсональные измерения, индивид ощущает выход за пределы самоидентичности и
Эго, как они определены в обычном состоянии сознания. Это может быть переживанием
себя в разнообразном историческом, этническом или географическом контексте или
полным отождествлением с другими личностями, животными или архетипическими
сущностями. Переживания такого рода могут оставаться целиком внутрипсихическими,
когда испытывающий их не включен фактически в сексуальную деятельность, а погружен
в процесс самоизучения, или же они могут происходить как часть реального сексуального
взаимодействия с партнером. Во втором варианте измененное состояние сознания может
предшествовать любовному акту как у партнеров, занимающихся сексом под
воздействием марихуаны или ЛСД, или может быть им подстегнуто.
В соответствующей сексуальной ситуации можно либо переживать только собственные
чувства, либо одновременно с этим войти в эмоциональное состояние и телесные
ощущения партнера. Так, иногда люди под воздействием ЛСД испытывали то, что было
судя по всему сексуальными ощущениями их матерей во время симбиотического союза,
обусловленного беременностью, родами и кормлением. Иногда к внутриутробным
переживаниям присоединялось свидетельствование родительского совокупления с точки
зрения плода; это ассоциировалось с собственным отчетливым сексуальным
переживанием. Реже случается, что личность в измененном состоянии сознания заново
переживает сексуальный опыт своего предка. Иногда это относится к ближайшим
предкам, к матери, отцу или их родителям, в других случаях эти эпизоды приходят,
вероятно, из весьма удаленных исторических периодов и имеют качество расовой памяти.
В некоторых случаях под действием ЛСД люди переживали участие в сложных
сексуальных ритуалах и церемониях различных культур, таких, как праздники
плодородия, обряды перехода, античная храмовая проституция или сцены фаллического
культа. Опыт подобного рода часто содержит весьма специфическую и детальную,
исторически и антропологически верную информацию, которая индивиду ранее не была
доступна. Когда в таких переживаниях чувство фактической биологической связи с
участниками не выражено, лучше описывать их в терминах юнговcкого коллективного
бессознательного. Иногда они могут сопровождаться ощущением идентичности и
глубокой духовной связи с протагонистом и переживаться как воспоминание. Это
характерно для одной из наиболее важных групп трансперсональных переживаний -
кармической памяти, или памяти прошлых воплощений.
Удивительной категорией трансперсональных сексуальных переживаний, является
полное отождествление с различными животными формами. Будь то млекопитающие,
низшие позвоночные или беспозвоночные (насекомые, моллюски и медузы), все эпизоды
включают соответствующий образ тела, эмоциональные и другие эмпирические реакции,
характерные особенности поведения. Ощущения отличаются высокой подлинностью; они
всегда специфичны, уникальны для данного вида и обычно превосходят все, на что может
быть способна фантазия неинформированного человека. Подобно опыту коллективного и
расового бессознательного, этот опыт часто дает большое количество точной
информации, резко превышающее образовательный уровень вовлеченных в него людей.
Новые прозрения, приобретенные в таких переживаниях, могут затрагивать не только
психологию животного, динамику его инстинктов, особенности брачного поведения, но и
детали сексуальной анатомии, физиологии, иногда даже химии. Обычно происходит
отождествление с какой-то одной формой жизни, но иногда в одном составном
переживании объединяется несколько форм. Результатом этого может быть картина, как
бы представляющая архетип любовного акта в природе, выражающая и иллюстрирующая
потрясающую мощь и красоту сексуального соединения. Опыт подобного рода может
стать частью океанического секса, переживания божественного слияния типа ШиваШакти
(то и другое будет описано ниже) или контекста открытия второй чакры, когда
сексуальная энергия проявляется как господствующая сила во вселенной. В некоторых
случаях ЛСД вызывает сексуальные ощущения при отождествлении с растениями,
например сознательное переживание, связанное с опылением.
Еще одна важная трансперсональная форма сексуального опыта - божественное
соединение. Есть два варианта этого в высшей степени интересного явления. В первом
человек испытывает сексуальное общение с божеством, но сохраняет при этом свою
индивидуальность. Можно упомянуть экстатические восторги св. Терезы Авильской как
пример безмедикаментозного переживания подобного рода. Сходные духовные состояния
встречаются также в практике приверженцев бхакти-йоги. Второй вариант подразумевает
сексуальное переживание при полном отождествлении с божественным существом. Это
может происходить в более или менее абстрактной форме как космическое единение
мужского и женского принципов -наподобие божественной игры Инь и Ян в даосской
традиции. В числе более изощренных архетипических проявлений нужно упомянуть
мистический брак, (иерогамию), алхимические misterium coniunctionis (мистерии
слияния) или отождествление с богом или богиней, в сексуальном единении с
соответствующим супругом (Шива и Шакти, Аполлон и Афродита или тибетские
тантрические божества и их шакти).
Три другие трансперсональные формы сексуальности настолько выделяются из всего
прочего, что требуют отдельного рассмотрения: это сатанинская, океаническая и
тантрическая. Сатанинская сексуальность психологически соотносится с рождением и
особенно с БПМ-III. Образы и переживания сатанинских оргии очень часто проявляются
на финальных стадиях развертывания перинатальной памяти. Для них характерна
своеобразная смесь смерти, секса, агрессии, скатологии и религиозных чувств. Важный
вариант этой темы заключается в том, что люди видят или даже ощущают себя
участниками сложного ритуала Черной мессы. Стихия смерти задана самим местом
проведения этих церемоний - это кладбища с разверстыми могилами и гробами. Ритуалы
включают в себя дефлорацию девственниц, принесение в жертву животных или
младенцев, совокупления в могилах и гробах или в неостывших еще внутренностях
жертвенных животных. Еще один частый мотив - дьявольский пир, в меню которого
входят экскременты, менструальная кровь и разрезанные зародыши. Тем не менее, там
царит атмосфера не разнузданной оргии, а странного религиозного ритуала жуткой силы,
атмосфера служения Богу Тьмы. Многие пациенты ЛСД-терапии независимо друг от друга
сообщали, что феноменология этого переживания включает в себя те же элементы, что и
на финальных стадиях рождения; наверное, в этом соответствии заложен особый смысл.
Общие черты для сатанинских оргий и для кульминации биологического рождения -
садомазохизм, сильное сексуальное возбуждение неестественной природы, присутствие
омерзительных биологических отходов, атмосфера смерти и мрачного ужаса, но в то же
время ощущение близости божественного.
Другой вариант той же темы - картина Шабаша ведьм, или Вальпургиевой ночи, и
связанные с ней переживания. Этот архетип, доступный в измененных состояниях
сознания, имеет исторические прецеденты в европейском средневековье, когда на своих
сборищах ведьмы пользовались секретом психоактивных зелий и мазей.
Среди растений, употреблявшихся для этих снадобий, следует выделить - белладону
(Atropa belladonna), белену (Нуоscyamus niger), дурман (Datura stramonium) и
мандрагору (Мап-dragora officinarum), иногда добавлялись животные ингредиенты, такие
как кожа жаб и саламандр . Приняв зелье или смазав кожу и вагину мазью, ведьмы
воспроизводили опыт участия в шабаше.
Это явление надежно подтверждено историческими документами, но все равно
удивительно, насколько схожи с ним переживания, встречающиеся спонтанно на
некоторых стадиях психоделического процесса или в ходе немедикаментозной
эмпирической психотерапии. Общая атмосфера шабаша ведьм - это дикое возбуждение и
подъем обычно запретных инстинктивных влечений. Сексуальный элемент представлен в
садомазохистской, кровосмесительной и скатологической формах. Глава шабаша - дьявол
в образе огромного черного козла по имени Мастер Леонард. Он ведет болезненный
ритуал дефлорации девственниц своим гигантским чешуйчатым пенисом, совокупляется
без разбора со всеми присутствующими женщинами, принимает почтительные поцелуи в
анус и побуждает участников к диким кровосмесительным оргиям.
Матери и сыновья, отцы и дочери, братья и сестры вовлекаются в ходе этого странного
и зловещего ритуала в необузданное сексуальное взаимодействие.
Скатологический элемент присутствует в форме странного дьявольского пира,
включающего такие биологические вещества, как менструальная кровь, сперма,
экскременты и разрезанные зародыши, приправленные специями. Характерным аспектом
шабаша является богохульство, осмеяние и извращение христианского символизма.
Маленькие дети играют с уродливыми жабами в лужах святой воды, жаб одевают в
лоскуты пурпурной материи, изображающие кардинальское облачение, и кормят святым
причастием. Шутовское причастие для шабаша приготовлено из теста, которое месят на
ягодицах голой девушки.
Важной частью церемонии становятся принятие у новичков отречения от Христа и всех
христианских символов. Этот элемент представляет, наверное, особый интерес, поскольку
в перинатальном развертывании отождествление с Христом и его страданиями составляет
следующую архетипическую ступень в процессе смерти-возрождения, когда
испытывающий освобождается от кошмарной атмосферы сатанинских оргий или
Вальпургиевой ночи и сам становится связующим звеном на переходе к чистому
духовному раскрытию. Отречение от христианства, таким образом, обрекает участников
шабаша на вечное повторение их ужасных действий, задерживает архетипическое
развертывание и мешает им достичь духовного освобождения.
Звучание музыкальных инструментов, сделанных из костей, шкур и волчьих хвостов,
дополняет причудливую атмосферу этих ни с чем не сравнимых ритуалов. Как и в
сатанинских оргиях, описанных выше, смесь дикого возбуждения, извращенного секса,
агрессии, скатологии и духовного элемента в форме богохульственного извращения
традиционного религиозного символизма выдает глубокую связь этого эмпирического
паттерна с третьей перинатальной матрицей. В отличие от адских элементов БПМ-II, это
не опыт жертвы, преследуемой злыми силами, а прежде всего искушение высвободить в
экстатической оргии все запретные внутренние импульсы. Опасность здесь скорее в
возможности самому стать злом, чем оставаться беспомощной жертвой зла.
Интересно, что многие из процедур, применявшихся инквизицией и к действительным
сатанистам и ведьмам, и к тысячам ни в чем не повинных жертв, имеют странное
сходство с ритуалами ведьмовского шабаша. Дьявольски изощренные пытки и другие
садистские процедуры, массовые аутодафе, бесконечные допросы о сексуальных
аспектах шабаша и сатанинских оргий или о сексуальной анатомии и физиологии
дьявола, осмотр гениталий подозреваемых ведьм в поисках знаков совокупления с богом
тьмы (signa diaboli) - все это проделывалось с религиозным пылом, а не в духе
извращенности немыслимого масштаба. Проблески интуиции в психоделическом процессе
показывают, как мало различий в состояниях сознания инквизиторов и сатанистов; их
поведение мотивируется одними и теми же глубинными силами подсознания, связанными
с БПМ-III. Преимущество Святого Ордена инквизиции было только в том, что его практику
поддерживали законы и государственная власть.
Элементы этих архетипических паттернов в более мягких формах можно найти в
разнообразных отклонениях и нарушениях сексуальной жизни и, до некоторой степени,
даже в сексуальной активности, которая по теперешним критериям может считаться
"нормальной". Все сексуальные феномены, которые мы до сих пор обсуждали, имеют
общий базис в сексуальном опыте, полученном во время борьбы на грани жизни и смерти
с материнским организмом. У тех, чей опыт связан с элементами БПМ-IV и БПМ-I,
развивается совсем иное отношение к сексуальности. Оно основано на памяти
внутриутробного и постнатального состояния, когда либидозные чувства переживаются в
синергическом и дополняющем взаимодействии с другим организмом. Такие формы
сексуальности обладают явно выраженным качеством божественного или духовного;
наиболее важные примеры из этой категории - океанический секс и тантрический подход
к сексуальности.
Океанический секс - это концепция сексуальности, подход к ней и переживание ее,
диаметрально противоположные тому что вытекает из динамики третьей перинатальной
матрицы. Я ввожу новый термин, потому что не смог найти в литературе ни подходящего
названия для этой формы сексуальности, ни даже ее описания. Ее развитие относится к
переживанию космического единства и, на более поверхностном уровне, к
экстатическому симбиотическому единству ребенка и материнского организма в течение
беременности и в период вскармливания (опыт хорошей матки и хорошей груди). В этой
форме будут спонтанно проявляться новое понимание и новая стратегия сексуальности
после опыта полного противостояния БПМ-IV и БПМ-I. Однажды пережитые, они будут
проявляться неявно и в повседневной жизни - если не как реальный опыт, то как
философская концепция или идеал.
В океаническом сексе основная модель сексуального взаимодействия с другим
организмом - это не освобождающий сброс и облегчение после периода напряженных
усилий и борьбы, а легкий и взаимопитающий поток и обмен энергией, напоминающий
танец Целью взаимодействия становится потеря собственных границ, слияние с
партнером и растворение в состоянии блаженного единства. Генитальное соединение и
оргазмическая разрядка, пусть даже мощно переживаемые, считаются здесь
второстепенными в сравнении с предельной целью -достижением трансцендентного
слияния мужского и женского принципов. Хотя на восходящей дуге оргазма можно при
этой форме сексуальности достичь божественного или архетипического измерений, сам
оргазм не считается единственной или конечной целью. Некоторые из тех, кому довелось
ее испытать, на вопрос, какую функцию выполняет в ней генитальный оргазм, отвечали,
что он служит для "удаления биологического шума из духовной системы". Если два
сексуально заряженных партнера попытаются слиться, то после некоторого периода
взаимодействия они начнут испытывать локализованное генитальное напряжение. Это
напряжение снимается в генитальном оргазме- и тогда возможен более полный,
растворяющий опыт объединения.
Характерной чертой такого подхода к сексу является желание партнеров оставаться в
близком физическом контакте и любовном негенитальном взаимодействии долгое время
после оргазма. Интенсивные формы океанического переживания всегда содержат
мощный духовный компонент; сексуальный союз воспринимается как таинство отчетливо
божественного качества. Партнер может восприниматься как представитель всех существ
его пола в архетипическом образе. Сексуальное взаимодействие двух людей становится
проявлением союза мужского и женского начал на космическом уровне в духе полярности
китайских Инь и Ян. В то же самое время партнеры могут пребывать в мифологических
измерениях, переживая себя и друг друга как божественных персонажей или
воспроизводя различные филогенетические матрицы. Во втором случае соитие
испытывается как очень сложное, многоуровневое и многомерное событие, в котором
сексуальность предстает как потрясающая природная сила космического масштаба.
Партнеры, занимаясь любовью, могут также осознавать, что движение их тел отражает
рисунок и ритм, танцев ухаживания и брачного поведения других видов и форм жизни по
всей шкале эволюции.
Последняя особая трансперсональная форма сексуальности это тантрический секс.
Главное в нем - опыт трансценденции и просветления, а гениталии и сексуальная
энергия используются просто как подходящие средства. Вряд ли нужно вообще
рассматривать эту форму взаимодействия как сексуальную, так как это духовная техника
йоги, а не активность, направленная на удовлетворение биологических потребностей.
Генитальное соединение используется для активации сил либидо, но не ведет к
оргазмическому разряду и эякуляции; по сути дела, биологическое удовлетворение через
сексуальный оргазм считалось бы здесь неудачей.
Последователи Вама марга (Vama marga), или тантрического "пути левой руки",
принимают участие в тщательно разработанных ритуалах, называемых "Панча-макара"
(Pancha makkara). Это название обозначает пять важнейших компонентов этого обряда,
все они начинаются с буквы "М": madya (вино), mamsa (мясо), matsya (рыба), mudra
(выпеченный хлеб) и maithuna (сексуальное соединение). Ритуальное соединение
происходит коллективно в особом месте и в точно выбранное гуру особое время. В
церемонии большое значение придается эстетике, используется очищение, ритуальное
купание, свежие цветы, красивые костюмы, тонкие благовония и духи, музыка, пение и
специально приготовленные пища и вино. Аюрведические снадобья, в которых
сочетаются мощные сексуально возбуждающие и психоделические средства, составляют
важную часть ритуала (Mookerjee, 1982).
В то время как практика "пути правой руки", Дакшина марга (Dakshina marga),
остается на уровне символов и метафор, "путь левой руки" в проведении ритуала
конкретен и буквален. Его основной принцип заключается в том, что духовное
освобождение может быть достигнуто не в отказе от желаний и страстей, а в
преобразовании тех самых элементов, которые обычно ведут нас к грехопадению. На
кульминационной стадии ритуала партнеры принимают специальные сексуальные
йогические позы, тантра-асаны. Они вместе дышат и созерцают в полном генитальном
единении и концентрированном усилии, чтобы продлить и использовать для своего опыта
самое последнее мгновение перед оргазмическим разрешением.
Эта активность пробуждает и поднимает дремлющую в нижней, сакральной части
позвоночника духовную энергию, названную в тантрической литературе Кундалини -
Змеиной Силой. В своей активной форме, называемой Шакти, эта энергия течет вверх по
позвоночнику через каналы тонкого тела, называемые Ида (Ida) и Пингала (Pingala), и
вызывает раскрытие и активизацию семи центров психической энергии, чакр. При этом
тантрические партнеры испытывают космическое единство мужского и женского
принципов, переживают живую связь с трансцендентным божественным источником
(Здесь описана тантрическая практика в индуизме, которую не следует путать с
буддийской. - Прим. ред.).
В отличие от океанического секса, где локализованное сексуальное напряжение
разряжается до момента слияния мужского и женского начал, здесь генитальное
соединение и напряжение используется как средство, а сексуальная энергия
трансформируется в духовный опыт. Во многих случаях принимавшие ЛСД совершенно
спонтанно обнаруживали тантрический подход к сексу во время психоделических сессий
и продолжали практиковать его в повседневной жизни, обычно в сочетании с
океаническим сексом или даже с общепринятыми формами сексуальности.
Трансперсональный сексуальный опыт и глубокие изменения в сексуальной жизни могут
также иметь место в контексте различных эмпирических методов без применения
психостимуляторов.
Корни насилия: биографические, перинатальные и трансперсональные источники
агрессии
В свете ежедневных клинических наблюдений за ходом психоделической терапии и
других форм эмпирического самоисследования, я все более убеждался, что объяснения,
предложенные аналитически ориентированной психиатрией магистрального направления
для большинства эмоциональных расстройств, поверхностны, неполны и неубедительны.
Это особенно поражает в случаях крайних форм насилия и саморазрушительной
психической деятельности. Становится очевидным, что из психодинамического
материала, каким бы травматическим он не был, нельзя получить адекватного
объяснения таких серьезных и радикальных психопатологических явлений, как
самоувечье, кровавое самоубийство, садомазохизм, зверское умерщвление или
беспорядочные импульсивные убийства, наблюдаемые в случаях буйной одержимости.
История эмоциональной депривации в детстве, болезненный рост зубов или даже
телесные оскорбления со стороны родителей и их заместителей в качестве адекватного
психологического мотива леденящих кровь случаев криминальной психопатологии,
конечно, никого не убедят.
Последствия этих действий есть вопрос жизни и смерти, следовательно, силы, скрытые
в их основе, должны быть такого же масштаба. Объяснения, базирующиеся только на
анализе биографического материала, представляются еще более абсурдными и
неадекватными, когда их применяют к крайним проявлениям социальной психопатологии
- к безумию массового уничтожения и геноцида, апокалиптическим ужасам
концентрационных лагерей, коллективной поддержке целыми нациями грандиозных и
мегаманиакальных планов автократических тиранов, жертвоприношению миллионов во
имя наивных утопических видений или бесцельным жертвам войн и кровавых революций.
Трудно принимать всерьез психологические теории, которые пытаются соотнести
массовую патологию такой глубины с историей родительских шлепков или подобными
эмоциональными или телесными травмами. Инстинктивистские рассуждения таких
исследователей, как Роберт Одри (Ardrey, 1961; 1966), Десмонд Моррис (Morris, 1967) и
Конрад Лоренц (Lorenz, 1963), предположивших, что деструктивное поведение
запрограммировано филогенетически, мало чему помогают, поскольку природа и размах
человеческой агрессивности не имеют параллелей в мире животных.
Рассмотрим некоторые наиболее важные наблюдения, полученные в глубинной
эмпирической работе с применением и без применения психоделиков, имеющие, судя по
всему, непосредственную связь с проблемой человеческой агрессии. Этот клинический
материал согласуется в основном с работами Эрика Фромма (Fromm, 1973) и ясно
показывает необходимость отличать оборонительную, доброкачественную
агрессивность, которая служит выживанию индивида и вида, от злобной
разрушительности и садистской жестокости. Последнее, видимо, специфично для
человека и имеет тенденцию возрастать, а не уменьшаться с развитием цивилизации.
Именно эта злостная форма агрессии - не имеющая каких-либо существенных
биологических или экономических причин, неадаптивная и непрограммируемая
филогенетически - составляет реальную проблему человечества. С появлением мощной
современной технологии в последние десятилетия злостная агрессия представляет
серьезную угрозу уже не только существованию человеческого вида, но и сохранению
жизни на планете. Поэтому, согласно Фромму, важно отличать агрессивность
инстинктивной природы от других форм деструктивности, коренящихся в структуре
личности; последние можно описать как "неинстинктивные страсти, укорененные в
характере".
Клинические наблюдения из психотерапии с применением ЛСД и других эмпирических
техник добавили несколько новых измерений к этому интуитивному пониманию. По ним
видно, что паттерны злостной агрессии понятны в терминах динамики бессознательного,
если к модели человеческого сознания добавить перинатальный и трансперсональный
уровни. У этого открытия есть несколько далекоидущих теоретических и практических
следствий. Злостная агрессия уже представляется не фатальной сущностью органики
центральной нервной системы и ее жестких инстинктивных программ, а проявлением
гибких и изменчивых функциональных матриц, т.е. "программного обеспечения" мозга.
Далее, с открытием расширенной модели сознания злостная агрессия попадает в
контекст процесса смерти-возрождения и таким образом связывается с жаждой
трансценденции и мистическими поисками. Воспринятый внутренне и проработанный в
безопасных, организованных и социально санкционированных условиях, опыт злостной
агрессии и самодеструктивности может стать важным инструментом в процессе духовного
преображения. С этой точки зрения многое в бессмысленном насилии, как в
индивидуальном, так и в коллективном бессознательном оказывается результатом
недопонимания и извращения духовных побуждений. Во многих случаях в ходе терапии с
применением надлежащей техники эта энергия может быть перенаправлена к духовным
целям. Здесь полезно более подробно рассмотреть источники злостной агрессии и ее
клинические и социальные проявления.
Судя по всему, агрессивность по большей части относится к травматическому
материалу из детства и другим биографическим факторам, что в основном согласуется с
психоаналитической концепцией. Это обычно связано с повторным проживанием
воспоминаний, касающихся помех в удовлетворении желания безопасности у ребенка, с
вытекающей отсюда фрустрацией. Конфликты вокруг достижения удовольствия в
различных либидных зонах, эмоциональная депривация и отвержение со стороны
родителей или лиц, их замещающих, грубое телесное надругательство - вот самые
типичные примеры таких ситуаций. Задействованность оральной и анальной зон, повидимому,
особенно значима с этой точки зрения. Если психотерапевтический процесс
использует технику, несколько ограниченную по способности проникать в
бессознательное (например беседы лицом к лицу или фрейдовские свободные
ассоциации), всякая агрессия покажется связанной с биографическим материалом,
пациент, так же как и терапевт, никогда не достигнет более глубокого понимания этих
явлений. А вот при помощи психоделиков и некоторых видов мощной эмпирической
техники уже на ранних стадиях терапии начинает проявляться совершенно другая
картина.
Сначала индивид может испытывать агрессивность в связи с различными
биографическими событиями детства, но интенсивность разрушительных импульсов,
связанных с этими событиями, кажется избыточной и не соответствующей по значимости
природе и смыслу самих ситуаций. В некоторых случаях различные психологические по
виду травмы получают свою эмоциональную силу от физических травм, с которыми они
соотносятся тематически. Но даже и этот механизм сам по себе не дает полного и
удовлетворительного объяснения. По мере углубления процесса эмпирического
самоисследования становится очевидным, что секрет огромной мощности вовлеченных
эмоций и ощущений таится на перинатальном уровне и в тематических связях между
биографическим материалом и специфическими чертами родовой травмы, что и является
истинным источником этих агрессивных импульсов.
Так, в оральной агрессии с убийственными побуждениями и ожесточенным
стремлением кусать, которую ребенок обычно переживает в связи с некоторыми
неудовлетворительными аспектами кормления, неожиданно всплывает еще и его гнев в
отчаянной борьбе за жизнь и дыхание в тисках родового канала. Эмоции и ощущения,
первоначально приписываемые травме обрезания и связанным с ней страхом кастрации,
осознаются теперь как вызванные пугающим отделением от матери в момент перерезания
пуповины при родах. Сочетание яростных агрессивных импульсов, анальных спазмов и
страх перед биологическими отходами, которое казалось связанным с суровостью в
приучении к туалету, заново интерпретируется как реакция, вызванная борьбой на грани
жизни и смерти в финальных стадиях рождения. Подобно этому, ассоциируемый с
удушьем гнев, который на биографическом уровне казался метафорой соматической
реакции на принуждающую, сдерживающую и "душащую" опеку доминирующей матери, в
опыте связывается с буквально ограничивающим и сжимающим материнским организмом
во время биологического рождения.
Как только выясняется, что лишь малая часть убийственных агрессивных импульсов
относится к травматическим ситуациям из детства, а глубинные корни закладываются
родовой травмой, становятся понятными их размах, интенсивность и злокачественная
природа. Угроза жизни организма в процессе рождения, тягчайший физический и
эмоциональный стресс, мучительная боль, страх удушья характеризуют ситуацию
рождения как вероятный источник агрессивности. Понятно, что реактивация
бессознательной записи события, в котором жизнь подвергалась угрозе со стороны
другого биологического организма, может вылиться в агрессивные импульсы, создающие
опасность для жизни самого индивида и окружающих.
Явления, кажущиеся темными и загадочными до тех пор, пока мы пытаемся
рассматривать их только как биографически детерминированные, - самоувечье, кровавый
суицид, садистское убийство или геноцид, - несомненно станут более понятными, если
осознать, что их эмпирическим источником должен быть процесс сопоставимого масштаба
и значимости. В том факте, что все фрейдовские эрогенные зоны глубоко задействованы
в процессе рождения, виден естественный переход к более поздним травмам на
различных стадиях развития либидо. Тяжелые и болезненные переживания,
затрагивающие оральную, анальную, уретральную и фаллическую области и
соответственные функции, травматичны не только сами по себе, но и из-за близкой
тематической связи со специфическими перинатальными элементами. За счет этой связи
возникают эмпирические каналы, через которые различные аспекты перинатальной
динамики могут при некоторых условиях влиять на сознательные процессы. Детские
переживания, следовательно, не являются первичными источниками злостной агрессии.
Они только добавляются к уже существующему бездонному запасу перинатальной
агрессивности -ослабляя защиту, которая в норме предотвращает ее прорыв в сознание, и
специфически окрашивая ее индивидуальные проявления.
Связь между злостной агрессией и перинатальной динамикой находит важное
подтверждение в некоторых достаточно общих наблюдениях из психоделической терапии.
Если фармакологический эффект ЛСД ослабевает к тому времени, когда субъект попадает
под динамическое влияние БПМ-III, и переживание поэтому не достигает точки
разрешения в переходе к БПМ-IV, то чаще всего развивается очень характерная
клиническая картина. Речь идет о крайнем физическом и эмоциональном напряжении
общего характера с ощущениями огромного давления в различных частях тела, а также о
локализованном дискомфорте в некоторых эрогенных зонах. Специфический паттерн
этого состояния сильно видоизменяется в каждом отдельном случае в смысле
относительной включенности различных анатомических зон и физиологических функций.
Это состояние сочетается с переполняющим выплеском агрессивных импульсов в
сознание; часто требуется предельное усилие, чтобы сохранить самоконтроль и
удержаться от насильственных действий. В этих случаях люди описывают самих себя как
"бомбу с часовым механизмом", готовую взорваться в любую минуту. Деструктивная
энергия направлена как внутрь, так и вовне; стихийные саморазрушительные импульсы
и агрессия, направленная против других лиц и объектов, в этих условиях могут
существовать вместе или чередоваться в довольно быстрой последовательности. Если
этим вулканическим силам будет позволено проявить себя и прорвать защитные барьеры
индивида, самоубийство и убийство станут одинаково возможными исходами. Хотя всегда
присутствуют и разрушительные и саморазрушительные тенденции, в разных случаях
будет отчетливо доминировать то или другое стремление.
Эти наблюдения отмечают четкую психогенную связь между насилием, убийством,
саморазрушительным поведением и кровавым самоубийством, с одной стороны, и
динамикой третьей перинатальной матрицы, с другой. Они также весьма значимы для
понимания тех ситуаций, когда индивид совершает беспорядочные убийства и потом
прямо или косвенно совершает самоубийство. Феномен амока, культурно-ограниченный
синдром, встречающийся в Малайзии, - крайний тому пример. Даже беглый анализ жизни
убийц - таких, как Бостон Стрэнглер, техасский бандит Уайт или Чарлз Мэнсон -
обнаруживает, что их мечты и фантазии так же, как их повседневная жизнь, изобилуют
темами, прямо связанными с БПМ-III.
Одним из самых типичных проявлений БПМ-III является агрессия, направленная и
вовне и на себя самого. Это отражено на символическом автопортрете психиатрического
пациента, выполненном сразу после мощного перинатального ЛСД-сеанса.
Стилизованная хищная птица сжимает в когтях беспомощную мышь. Другая когтистая
лапа преобразилась в пушку, направленную в голову самого хищника. Старый
автомобиль вверху отражает игру слов (портрет себя = автопортрет), а также связь этого
типа агрессивности с безрассудной ездой и аварийностью.
Социокультурный пример поведения, психологически отражающего динамику БПМ-III,
- это воин камикадзе: он причиняет колоссальные разрушения и сеет смерть, а затем
умирает сам. В то же время его действие рассматривается в более широком духовном
контексте как жертва во имя высшего смысла и императора, который персонифицирует
божество. В мягких формах активация третьей перинатальной матрицы ведет к состоянию
раздражительности и гнева, выливается в тенденцию провоцировать конфликты,
притягивать агрессию других и ситуации самонаказания.
Подобные наблюдения позволяют также в новом свете увидеть различные формы
саморазрушительного поведения, приводящие к телесному самоувечью: как и в
предыдущих примерах, ключ к ним опять дает динамика БПМ-III. Когда пациенты
испытывают во время сеансов интенсивную боль, которая составляет существенную часть
битвы смерти-возрождения, им часто неудержимо хочется страдания привнесенного
извне и дающего ощущение, соразмерное с переживанием. Так, человек, испытывающий
мучительную боль в шее или в нижней части спины, может просить о болезненном
массаже этих мест. Сходным образом, чувство удушья поведет к просьбам или попыткам
удушения. В крайних случаях, индивид, испытывающий мучительную боль в разных
частях тела, может увериться, что их необходимо отрезать или проткнуть острым
предметом и тем самым облегчить непереносимые страдания. Во время некоторых
психоделических сеансов такого рода, ассистентам приходилось по-настоящему
предохранять пациентов от нанесения вреда самим себе - от опасных поз, способных
повредить шею, от ударов головой о стену, от царапания лица или выкалывания глаз.
Более глубокий анализ обнаруживает, что эти явления, внешне предполагающие
серьезную психопатологию, мотивируются попытками самоизлечения. Когда пациент
переживает интенсивную боль или сильную негативную эмоцию без адекватного
внешнего стимула, это указывает на то, что травматический материал поднимается из
бессознательного. В этом случае те же самые неприятные эмоции и телесные ощущения
предстают с интенсивностью, превосходящей пережитое пациентом сознательно. Когда
природа и интенсивность сознательного переживания в точности совпадут с
бессознательным гештальтом, проблема будет решена и произойдет излечение.
Значит, догадка о том, что для достижения разрешения нужно испытать тот же самый
дискомфорт, в сущности точна. Однако, чтобы это произошло, эмпирический паттерн
должен быть внутренне завершен, а не просто отыгран в действии. Пациент должен снова
прожить исходную ситуацию во всей ее полноте и с полной сознательной интуицией;
переживание ее видоизмененной копии, без доступа к тому уровню бессознательного, к
которому она принадлежит, только отягощает проблему, а не решает ее. Главная ошибка
тех, кто пытался себя увечить, в смешении внутреннего процесса с элементами внешней
реальности. Это та же ошибка, что и в случае, когда индивид, повторно переживающий
болезненный процесс рождения, ищет открытое окно, рассчитывая найти в нем спасение
из тисков родового канала. Приведенные примеры показывают, что на сеансах
обязательно должен присутствовать опытный ассистент, который сумеет создать
безопасное окружение и предотвратить возможные несчастные случаи из-за
неадекватного отношения к реальности, в которую погружен испытатель.
Когда сеанс, в котором доминирует БПМ-III, завершен плохо, склонности к самоувечью
могут на неопределенное время перенестись в повседневную жизнь. Состояния такого
рода иногда неотличимы от тенденции к самоувечью, наблюдаемой в
психопатологических состояниях естественного происхождения. Если это так, необходимо
возобновить незавершенную работу с применением различных эмпирических техник,
способствующих разрешению ситуации. Если этого недостаточно, нужен еще один
психоделический сеанс и как можно скорее. В некоторых случаях различные степени
самоувечья отражают не наличие специфических ощущений в бессознательном, а как раз
их отсутствие. В этом случае индивид будет пытаться бить, ранить, резать или жечь себя,
стараясь преодолеть этим физическую или эмоциональную анестезию, чтобы испытать
хоть какие-то чувства. В конечном счете, даже эта проблема отражает, как правило,
присутствие мощных сил, действующих в бессознательном. Отсутствие чувств часто
означает не потерю чувствительности, а столкновение конфликтующих сил, которые
взаимно нейтрализуются. Динамический конфликт такого рода очень часто имеет
перинатальные корни.
Мы уже обсуждали в предыдущем разделе некоторые психопатологические явления,
включающие агрессивность в сочетании с сексуальностью и скатологией, как
характерные проявления БПМ-III. Для садомазохизма, изнасилования, сексуального
убийства и некрофилии наличие сексуального и скатологического элементов настолько
существенно, что их, по-видимому, лучше исследовать в контексте сексуальности, а не
агрессивности.
Значение интуитивных находок глубинной эмпирической психотерапии для понимания
злостной агрессии становится еще более очевидным, когда мы переходим от
индивидуальной психопатологии в область массовой психологии и социальной патологии.
Новые знания по психологии войн, кровавых революции, тоталитарных систем,
концентрационных лагерей и геноцида настолько фундаментальны в своей теоретической
и практической значимости, что я предпочитаю рассмотреть их отдельно в главе восьмой,
посвященной человеческой культуре.
Хотя с практической точки зрения главные запасы агрессивных импульсов следует
искать в негативных перинатальных матрицах, многие трансперсональные переживания
могут становиться дополнительным источником разрушительной энергии. Так, большой
заряд враждебности зачастую ассоциируется с повторным проживанием различных
эмбриональных кризисов, особенно попыток аборта В некоторых случаях сильный, заряд
негативных эмоций может быть связан с травматической или фрустрирующей родовой,
расовой или коллективной памятью. Разнообразием специфических форм агрессии
сопровождается аутентичное отождествление с разнообразными животными формами, в
том числе принятие на себя роли сражающихся соперников одного вида или хищников
(животных, птиц, рептилий и других), преследующих и поедающих свои жертвы.
Другим важным источником агрессивных чувств являются живые травматические
воспоминания предыдущих воплощении. Здесь важно повторно прожить эти события, со
всеми эмоциями и физическими ощущениями, чтобы освободиться от пут гнева и других
негативных аффектов и обрести способность прощать и быть прощенным Мифология
изобилует темами, связанными с агрессией и насилием; во многих архетипических
сюжетах присутствуют ужасные демоны и гневные божества, яростные битвы богов,
героев и легендарных существ, а также сцены разрушения невиданных масштабов. Много
деструктивной энергии привязано к трансперсональным образам неорганических
процессов - вулканических извержений, землетрясений, океанских штормов, разрушения
небесных тел и черных дыр.
Трансперсональные сферы представляют, таким образом, богатый запас негативной
энергии различных видов и разной степени. Подобно биографическому и перинатальному
источникам, они весьма значимы для понимания психопатологии и для психотерапии. В
настоящей клинической работе трансперсональные корни агрессии иногда охватывают
глубочайший многоуровневый слой с биографическими и перинатальными компонентами;
в других случаях специфические трансперсональные формы непосредственно лежат в
основе эмоциональных и психосоматических симптомов. Так или иначе, клиническая
проблема с такой динамической структурой не разрешится до тех пор, пока пациент не
позволит себе испытать соответствующие трансперсональные гештальты.
Динамика депрессии, неврозов и психосоматических расстройств
Расширенная картография человеческой психики предоставляет новый базис для
углубленного понимания психопатологических состояний, встречающихся в
повседневной психиатрической практике. Там, где биографически ориентированные
теории предлагают динамические объяснения клинических явлений, новая модель
представляет интерпретацию более точную и законченную, а во многих случаях и более
простую. Она гораздо более адекватно описывает сложные взаимозависимости между
отдельными симптомами и синдромами и точнее отражает клинические наблюдения.
Кроме того, в модель вписываются некоторые синдромы или их аспекты, которые не
принимались в расчет старыми теориями или объяснялись только при помощи сложных,
запутанных и крайне неубедительных рассуждении. Это в особенности касается злостной
агрессии, садомазохизма, серьезных сексуальных извращений, различных форм суицида,
большинства психотических проявлений и примеров духовной патологии.
Концептуальная система, представленная здесь, описывалась и применялась с явным
знанием, что она всегда останется моделью, а не точным описанием реальности. И в
качестве таковой ей нет лучшего применения, чем для организации собранных ранее
наблюдений и данных, и ее нужно будет пересматривать, расширять или изменять, если
появятся новые данные или будут открыты новые принципы объяснения. Самыми
важными критериями достоверности служат ее способность принимать и синтезировать
данные из многих областей, новизна терапевтических механизмов и подходов, далеко
опережающих ранее существовавшие, и способность быть источником невероятных идей
для будущих исследований и поисков новых направлений. Если описания
биографического уровня бессознательного, полученные в ортодоксальном психоанализе,
требуют лишь небольших добавлений для объединения с представленной моделью, роль
перинатальной и трансперсональной динамики в понимании психопатологии еще требует
подробного обсуждения (как из-за ее новизны, так и из-за ее решающей важности).
Динамика перинатальных матриц имеет особую теоретическую и практическую
значимость. Перинатальные явления легко доступны, они проявляются постоянно в
сновидениях и даже в обстоятельствах повседневной жизни. Многим людям вообще
сложнее удержать эти силы под контролем, чем найти сознательный доступ к ним. При
наличии нового понимания, уверенности и ситуационной поддержки, достаточно бывает
интенсивного дыхания и музыки, чтобы обеспечить эмпирический доступ к
перинатальному материалу. Включение концепции перинатальных матриц и родовой
травмы в психиатрическую теорию открывает новые увлекательные перспективы. Теперь
с ее помощью можно получить естественные, логичные объяснения главных
психопатологических расстройств, базирующихся на связи этого уровня психики с
анатомией, физиологией и биохимией биологического рождения.
Выход за пределы узкой биографической ориентации имеет многообещающие
приложения и в терапии. В новом контексте, основанном на понимании перинатальной
динамики, стандартные психопатологические категории проявляются как относительно
стабильные, тяжелые стадии процесса преобразования и эволюции.
Когда терапевтическая стратегия основывается больше на активации и приятии, чем
на подавлении, становятся доступными механизмы самоизлечения и личностной
трансформации, превосходящие все известное в традиционной психотерапии и
психиатрии.
Проявления, относящиеся к динамике перинатальных матриц, обычно рассматриваются
психиатрами как признаки серьезных ментальных заболеваний, которые следует
подавлять всеми возможными средствами. Некритичное применение такой
терапевтической стратегии, непосредственно вырастающей из медицинской модели,
превращает многое в психиатрии в антитерапевтическую по существу силу, так как
стратегия эта обособляется в противоборстве с процессом, имеющим внутренние ресурсы
исцеления. Во многих случаях новое понимание процесса, с поощрением и облегчением
его психологическими или фармакологическими средствами следовало бы рассматривать
как лучший метод или, по крайней мере, как важную альтернативу.
Приглядимся теперь внимательнее к новому пониманию психопатологии, основанному
на концепции перинатальных матриц. Принято считать, что мышление в терминах четкого
и окончательного диагноза согласованной этиологии и патогенеза в психиатрии
неприемлемо. Некоторые исключения (ментальные дисфункции, связанные с общим
парезом, циркулярными и дегенеративными заболеваниями центральной нервной
системы, менингитом, энцефалитом или различными опухолями мозга), относятся
фактически к числу проблем, которые диагностируются и лечатся методами,
разработанными в нейрологии. Пациенты с этими нарушениями будут направлены к
психиатру, только если возникнут серьезные проблемы с содержанием их переживаний.
Для большинства же нарушений, с которыми психиатр сталкивается в своей
повседневной практике, более приемлемо мышление на языке симптомов и синдромов.
Симптомы - это эмоциональные и психосоматические проявления, представляющие
основные единицы, составные части или строительные блоки психопатологии. Синдромы
- типичные наборы или констелляции симптомов, встречающиеся в клинической
практике.
Тщательный анализ наблюдений, полученных в глубинной эмпирической
психотерапии, показывает, что концептуальная модель, включающая перинатальную
динамику, может логически вывести большинство психиатрических симптомов из
специфических характеристик процесса биологического рождения. Она в состоянии
также вполне естественно объяснить, почему отдельные психиатрические симптомы -
тревога, агрессивность, депрессия, комплекс вины, чувство неполноценности или
навязчивость и бред - имеют тенденцию объединяться в типичные синдромы.
Тревога, считающаяся вообще самым важным из психиатрических симптомов, логично
и естественно сопутствует процессу рождения, ведь роды - это критическая для
выживания ситуация, включающая предельный физический и эмоциональный стресс.
Возможность того, что всякая тревога происходит от травмы, которую ребенок получает в
родовом канале, была впервые отмечена 3. Фрейдом. Однако сам Фрейд не стал
разрабатывать эту идею, и теорией родовой травмы в качестве источника будущих
страхов занялся позднее его ученик-отступник О. Ранк. Три десятилетия спустя
теоретические рассуждения пионеров психоанализа подтвердились в психоделических
исследованиях.
Агрессивность крайних степеней также вполне соотносится с процессом рождения,
как реакция на чрезмерную физическую и эмоциональную боль, удушье и угрозу жизни.
Подобная жестокость по отношению к животному на воле привела бы к вспышкам ярости
и двигательной буре. А у ребенка, зажатого в узком пространстве родового канала, нет
способа вывести поток эмоциональных и моторных импульсов, так как он не может
двигаться, сопротивляться, выйти из ситуации и даже кричать. Понятно поэтому, что
огромный запас агрессивных импульсов и общего напряжения будет оставаться внутри
организма в ожидании высвобождения. Этот громадный резервуар задержанной энергии
может позднее послужить основой не только агрессивности и насильственных импульсов,
но и различных моторных явлений, которыми обычно сопровождаются многие
психиатрические нарушения, - таких как общее мышечное напряжение, тремор,
судороги, тики и припадки.
То, что закрытая система родового канала подавляет любое внешнее проявление
возникающей биологической ярости, делает ее как бы естественной моделью
фрейдовского понятия депрессии, т. е. агрессии, обращенной внутрь и направленной на
самого индивида. Эта связь ясно видна из того, что крайним исходом и депрессии и
агрессии будет убийство. Убийство отличается от самоубийства только направленностью
деструктивных импульсов. Следовательно, симптом депрессии также имеет свой
перинатальный прототип: для подавленной депрессии им становится безвыходная
ситуация второй перинатальной матрицы, где эффективно гасятся любые энергетические
разряды и потоки, а для возбужденной депрессии это третья перинатальная матрица,
позволяющая некоторые ограниченные проявления агрессии.
Психологические, эмоциональные и физические проявления у пациентов, страдающих
депрессией, представляют собой комбинацию элементов, одни из которых отражают роль
страдающей жертвы, тогда как другие - мощные силы сдерживания, подавления,
самонаказания. В ходе регрессивной эмпирической работы жертвенный аспект депрессии
может быть прослежен до переживаний во время родов, тогда как во враждебных,
принуждающих и саморазрушительных элементах можно узнать интроекцию маточных
сокращений и давления сжимающего родового канала. Перинатальные корни главных
типов депрессии могут объяснить многие эмоциональные, физиологические и даже
биохимические характеристики этих нарушений. Эту связь мы более подробно будем
рассматривать ниже.
Несколько сложнее проследить до момента рождения вину, другой базовый
психиатрический симптом. В работе с пациентами, испытывающими всепоглощающее
иррациональное чувство вины, обычно можно найти подходящие биографические
факторы, которые его как будто объясняют, - постоянные упреки от родителей, явные
продуцирующие вину замечания и даже общепринятые ссылки на родовые муки ("Если
бы ты знал, сколько я выстрадала, рожая тебя, то не вел бы себя так"). Однако такие
биографические факторы представляют только верхний слой; более глубокий источник -
резервуар прирожденной вины в метафизических измерениях бессознательного, тесно
связанный с перинатальными матрицами. Это соответствие можно иллюстрировать
мифологическими и архетипическими примерами. Так, библейский "первородный грех"
связывает вину с изгнанием из райской ситуации в Саду Эдема. Если говорить точнее,
Божье наказание Евы ясно подразумевает женские репродуктивные функции: "В болезни
будешь рождать детей".
Иногда пациенты во время ЛСД-терапии и других форм глубинной работы с
переживанием предлагают свою интерпретацию связи между виной и рождением, как они
видят ее во время сеанса. Некоторые соотносят вину с обращением причинноследственной
связи между утратой внутриутробного состояния и интенсивными
негативными эмоциями во время рождения. Агрессивные и другие инстинктивные силы,
восстающие во время биологического рождения, интерпретируются как унаследованное
зло, а потеря утробы и агония в родовом канале как наказание за него. Другие
чувствуют, что вина отражает ответственность за страдания матери во время родов. Но
самое общее и правдоподобное объяснение относит вину к узнаванию или осознанию
того, как много страдания записано в человеческом организме, как много мучений он
вынес. Поскольку большая часть эмоциональной и физической боли, которую индивид
испытывает за всю свою жизнь, связана с родовой травмой, кажется весьма логичным,
что чувство вины принимает огромные размеры, когда процесс самоисследования
достигает перинатального уровня.
У индивида, который приходит в эмпирическое соприкосновение со страданием,
связанным с памятью рождения, есть две возможности интерпретации. Первая - принять
факт, что мы живем в очень капризном мире, где самые ужасные вещи могут случаться с
нами без всякой причины, совершенно непредсказуемо и без малейшей возможности
контроля с нашей стороны. Альтернативная интерпретация чувства вины возникает, когда
индивид не способен или не хочет принять этот образ мира и имеет глубокую потребность
видеть космос как систему, управляемую фундаментальным моральным законом и
порядком. Интересно в этой связи, что люди, обнаруживающие у себя рак или какую-то
другую неизлечимую и мучительную болезнь, склонны относиться к ней с чувством вины:
"Что я сделал плохого? Чем я это заслужил? Почему "они" так со мной поступают?"
Логику, стоящую за этим отношением, можно выразить так: "Такая ужасная вещь не
произошла бы со мной, если бы я не сделал чего-то настолько же плохого, чтобы
заслужить это".
Судя по всему, степень бессознательной вины соответствует и прямо пропорциональна
заряду бессознательной боли. Хотя люди, вовлеченные в подобные переживания, часто
имеют тенденцию проецировать вину на специфические ситуации, которые они
вспоминают сознательно (на запрещенную сексуальную активность или различные
другие формы неприемлемого поведения), ее глубинная природа очень смутна,
абстрактна и бессознательна. Вина - это убежденность в том, что совершено некое
ужасное деяние, без малейшего представления о том, что именно это было. Есть смысл
поэтому рассматривать вину как результат отчаянного усилия рационализировать
абсурдность страдания, обрушившегося на человека без всякой разумной причины .
Приведенное выше объяснение правдоподобно для этого уровня сознания, но вовсе не
окончательно и не абсолютно. Когда процесс самоисследования достигает
трансперсонального уровня, возникают новые возможности, о которых индивид не
помышлял, будучи погружен в биографическую тематику или перинатальный процесс.
Травматический аспект рождения может вдруг идентифицироваться как действие
накопленной плохой кармы. Страдание видится тогда не абсурдным и беспричинным, а
отражающим индивидуальную кармическую ответственность за действия в предыдущих
воплощениях. Глубочайшие трансперсональные корни вины по-видимому отражают
узнавание своей идентичности с созидательным принципом, ответственным за все
страдание, заложенное в божественной игре существования. Это является ошибкой в
логической Цепи, поскольку этические стандарты, являющиеся частью творения,
оборачиваются против самого творца.
Мы уже детально разобрались, каким образом избыточное сексуальное возбуждение,
являющееся неотъемлемой частью третьей перинатальной матрицы, формирует
естественный базис различных сексуальных дисфункций и отклонений. Обсуждалось
и то, как необычное отношение к биологическим отходам и экскреторным
функциям можно вполне логично объяснить обстоятельствами, сопровождающими
биологическое рождение. Тот факт, что духовное раскрытие и подлинные мистические
чувства суть неотъемлемые аспекты перинатальной динамики, способствует новым
удивительным прозрениям в психопатологию религии, а также проясняет различные
клинические случаи с сильным духовным компонентом - неврозы навязчивости и
некоторые типы психозов. Эти вопросы будут рассмотрены позднее в связи со
специфическими психопатологическими нарушениями, новым пониманием психозов и
ролью духовности в человеческой жизни (обсессивно-компульсивные неврозы, психозы и
духовные кризисы будут обсуждены ниже в этой главе, духовность в человеческой жизни
обсуждается в главах пятой и шестой).
Эмоциональные нарушения почти всегда сопровождаются специфическими
психосоматическими проявлениями - это различные формы депрессии, психоневрозы,
алкоголизм и наркомания, пограничные психотические состояния, психозы и особенно
психосоматические заболевания. Природа и некоторые черты типичных соматических
проявлений, сопутствующих эмоциональным нарушениям, логично осмысливаются по их
отношению к опыту рождения. В прошлом органическая и психологическая школы в
психиатрии вели бесконечные споры о том, какие факторы играют главную роль в
эмоциональных нарушениях - биологические или психологические. Введение
перинатального уровня бессознательного в психиатрическую теорию в значительной
степени перекрывает зазор, разделяющий эти две крайние точки зрения, и предлагает
неожиданную альтернативу: поскольку переживание рождения это одновременно
эмоциональный, физиологический и биохимический процесс, вопрос о том, что первично,
а что производно, не имеет значения на этом уровне психики. Эмоциональные и
биологические явления представляют две стороны одного процесса и могут быть сведены
к общему знаменателю рождения.
Если рассматривать с этой позиции различные эмоциональные нарушения, становятся
более понятными их типичные телесные проявления. Сюда относятся опоясывающие
головные боли и мигрени, учащенное сердцебиение и другие кардиологические
недомогания; субъективное чувство нехватки кислорода и затрудненное дыхание при
эмоциональном стрессе; мышечные боли, напряжения, тремор, судороги и припадки;
тошнота и рвота; болезненные маточные сокращения; активизация желудочно-кишечного
тракта, ведущая к спазматическим запорам или поносам; обильное потение; вспышки
жара, сменяющиеся ознобом; изменение кожного кровообращения и различные
дерматологические проявления. Это верно и для некоторых крайних психиатрических
недугов, имеющих как эмоциональный, так и телесный аспекты, - например, для
ощущения переполненности мощной хаотичной энергией с потерей самоконтроля, для
страха смерти и неминуемого сумасшествия, для опыта умирания. Аналогичным образом,
частые у психиатрических пациентов ожидания катастрофы нетрудно понять в контексте
прорвавшейся памяти родовой травмы.
Таким образом, перинатальный уровень бессознательного представляет собой
многогранное и богатое вместилище эмоциональных состояний, телесных ощущений и
мощной энергии. По-видимому он функционирует как универсальная и относительно
недифференцированная потенциальная матрица для развития большинства форм
психопатологии. В той мере, в какой перинатальные матрицы отражают действительную
травму рождения, можно ожидать существенного варьирования общего объема
негативных элементов в разных случаях. Конечно же, имеется разница, между
стремительными родами в лифте или в такси по пути в родильный дом и родами
продолжительностью в пятьдесят часов с применением щипцов и других экстренных мер.
Впрочем, согласно представленной здесь модели, характер и длительность рождения
не единственный фактор в развития психопатологии. Понятно, что среди индивидов, чье
рождение было схожим, одни могут быть относительно нормальны, тогда как другие будут
проявлять психопатологию различного вида и разной степени. Вопрос заключается в том,
как согласовать эти вариации с очевидной значимостью перинатального уровня
бессознательного. Резерв тяжких эмоций и телесных ощущений, вытекающих из родовой
травмы, представляет только потенциальный источник ментальных нарушений;
разовьется ли психопатология, какую специфическую форму она примет и насколько
будет серьезной - все это решающим образом определится индивидуальной
постнатальной историей и, следовательно, природой и динамикой систем
конденсированного опыта (СКО).
Чуткое обращение с новорожденным, возобновление симбиотического взаимодействия
с матерью, достаточное время, затраченное на установление связи, - вот, наверное,
ключевые факторы, способные нейтрализовать вред родовой травмы. По данным
современных исследований сознания, основательный пересмотр прежних медицинских
подходов (а они сосредоточивались на безупречной телесной механике, но упускали
фундаментальную биологическую и эмоциональную связь между матерью и ребенком),
имеет решающее значение для душевного здоровья всего человечества. В этом смысле
нельзя переоценить важность альтернативных техник деторождения, которые пытаются
очистить нынешнюю ужасную ситуацию, - таких, как роды без насилия по методике
Фредерика Лебойера (Leboyer, 1975) и другие новые подходы, учитывающие потребности
матери, отца и ребенка.
Индивиды, заново пережившие свое рождение в психоделических сеансах или в
безмедикаментозной эмпирической работе неоднократно сообщали, что обнаруживают
глубокую связь обстоятельств и паттернов рождения с общим качеством всей их жизни.
Это выглядит так, будто опыт рождения определяет фундаментальные отношения к
существованию, мировоззрение, расположенность к другим людям, соотношение
оптимизма и пессимизма, всю стратегию жизни, даже такие специфические черты, как
доверие к себе и способность справляться с проблемами и проектами.
С точки зрения медицинской модели и расхожего здравого смысла, роды представляют
собой акт, по существу своему пассивный со стороны ребенка; вся работа совершается
матерью, сокращениями ее матки, в то время как ребенок перемещается как
неодушевленный объект. Главенствующее медицинское убеждение состоит в том, что
ребенок ничего не осознает и не испытывает боли. Нейрофизиологи отрицают
возможность вспомнить рождение, поскольку кора головного мозга у новорожденного
еще не развита и нейроны не имеют миелиновой оболочки. В свете клинических
свидетельств современных исследований сознания эта точка зрения предстает
результатом психологического вытеснения и предвзятого мышления, так что не нужно
считать ее научным фактом. Даже на поверхностном уровне этот подход значительно
расходится с экспериментами и наблюдениями, демонстрирующими удивительную
чувствительность плода в течение пренатального периода, и другими исследованиями,
предполагающими наличие примитивных форм памяти даже у одноклеточных организмов.
В любом случае, повторное проживание рождения в эмпирической клинической работе
ясно показывает, что этот процесс воспринимается и интерпретируется как суровое
испытание, требующее предельно активной борьбы и усилий, как истинно героическое
деяние. Например, сам момент рождения при нормальных условиях переживается как
личный триумф. Это можно иллюстрировать его характерной ассоциацией с картинами
победы в революциях, войнах или с убийством диких и опасных животных. Нередко в
контексте памяти рождения человек переживает в сжатой форме все свои жизненные
успехи. Опыт рождения, следовательно, функционирует психологически как прототип
всех будущих ситуаций, представляющих серьезный вызов для индивида.
Если ситуация рождения прошла без эксцессов и истощения, а постнатальный уход
был правильным и чутким, человек остается с "почти клеточным" ощущением веры в себя
в борьбе с препятствиями и в их преодолении. Те же, кто рождался в условиях тяжелой
общей анестезии, нередко связывают с этим свои нынешние трудности в завершении
каких-либо проектов. Они отмечают, что способны мобилизовать достаточно энергии и
полны энтузиазма на ранних стадиях любого большого начинания, но потом теряют
сосредоточенность и чувствуют, как энергия рассеивается и исчезает. В результате им
никогда не доводится испытать полную завершенность своего проекта и следующее за
этим удовлетворение. Мануальное вмешательство или применение щипцов для ускорения
родов приводит к образованию в чем-то схожего паттерна. Обладатели такого опыта
способны работать с адекватной энергией и энтузиазмом на начальных стадиях проекта,
но теряют веру в себя перед самым его завершением и вынуждены опираться на
внешнюю помощь для "последнего рывка". Те, чье рождение было стимулировано,
сообщают, что им не нравится, когда их подталкивают к завершению, пока они еще не
чувствуют свою готовность, или же они могут ощущать, что их толкают на что-то
нежелательное, даже если объективно это не так.
С точки зрения представленной модели, величайшую теоретическую и практическую
важность имеет, конечно, изучение опыта индивидов, рожденных с помощью кесарева
сечения. Следует отличать избираемое (неродовое) кесарево сечение от неотложного.
Первое планируется заранее по разным причинам (слишком узкий таз, слишком большой
плод, матка повреждена предыдущим кесаревым сечением) или же веяние моды может
побудить мать избрать кесарево сечение по косметическим соображениям. Ребенок,
рожденный этим способом, полностью минует ситуацию, характерную для БПМ-II и БПМIII.
Ему придется все же столкнуться с кризисом отделения от матери и перерезания
пуповины, вероятно, с действием анестезии. Неотложное кесарево сечение обычно
делают после многих часов травматических родов, когда становится очевидным, что их
продолжение будет опасным для матери и ребенка. В этом случае общая травма, как
правило, гораздо серьезнее той, которая сопутствует нормальный родам.
Поскольку я работал с немногими клиентами, рожденными избираемым кесаревым
сечением, у меня сложилось о нем только первое клиническое впечатление, требующее
дальнейшего подтверждения. Если у этих людей не происходит негативного
программирования обстоятельствами жизни, они вполне открыты духовному измерению
опыта и имеют легкий эмпирический доступ к трансперсональной области. Они
естественно принимают многие явления, представляющие для обычного человека
серьезные концептуальные затруднения, -возможность экстрасенсорного восприятия,
перевоплощение или мир архетипов. В психоделических сеансах они способны коротким
путем достигать трансперсонального уровня, причем характерно, что им не нужна встреча
с элементами БПМ-II и БПМ-III. Вместо этого, их эмпирическое воспоминание
биологического рождения включает переживания, характерные для кесарева сечения, а
именно хирургический разрез, мануальное извлечение из утробы, появление на свет
через кровавое отверстие и действие анестезии.
Достигнув эмпирически уровня рождения, те, кто был рожден избираемым кесаревым
сечением, сообщают о чувстве фундаментальной неправильности, как будто они
сравнивают способ, каким пришли в этот мир с какой-то филогенетической или
архетипической матрицей, показывающей, каким должен быть процесс рождения.
Удивительно, что им явно не хватает переживания нормального рождения -
содержащегося в нем вызова и стимула, столкновения с препятствиями, триумфального
выхода из сжимающего пространства. Они иногда просят ассистентов воспроизвести
сдавливающую ситуацию рождения, чтобы иметь возможность бороться за свое
освобождение. По-видимому из-за ускоренного разрешения они не готовы к будущим
превратностям жизни, лишены выносливости в борьбе и даже способности понимать
жизнь как последовательность проектов.
Кроме того, прохождение через сжатия родового канала задает, судя по всему, основу
чувствованию всевозможных границ. У рожденных избираемым кесаревым сечением
может отсутствовать ощущение их места в мире, они могут не представлять, чего следует
реально ожидать от окружающих. Похоже, будто они думают, что весь остальной мир
должен быть питающей утробой, которая обеспечивает безусловно все, в чем они
нуждаются. Им свойственно брать, и если они добиваются того. чего хотят, то требуют
большего. А так как мир существенно отличается от утробы, рано или поздно он им
отказывает, и уязвленный индивид ускользает в психологическую изоляцию. Жизненный
стиль рожденных кесаревым сечением может в крайних случаях стать чередой
беспорядочных чрезмерных требований и обиженных уходов .
Важно понять, насколько велика разница между нормальным рождением и кесаревым.
В ходе нормального рождения внутриматочные условия ухудшаются и становятся
невыносимыми, так что момент рождения переживается как освобождение, как
фундаментальное улучшение по отношению к прежнему. При избираемом кесаревом
сечении ребенок перемещается от симбиотических взаимоотношений в утробе прямо во
внешний мир, где должен столкнуться с отделенностью, голодом, холодом,
необходимостью дышать и другими трудностями. Ситуация явно худшая, чем
предшествовавшее внутриутробное состояние, хотя на стадии поздней беременности
матка не удовлетворяет нужд ребенка в той же степени, как на ранних стадиях
эмбрионального развития.
В том случае, когда после рождения младенец встречает любящее и чуткое отношение,
многое в травматическом воздействии этой угрожающей жизни ситуации будет
компенсировано или уравновешено. Это особенно верно, если беременность протекала
удовлетворительно, и у новорожденного хорошие психологические данные. Такой
ребенок провел девять месяцев в хорошей матке и потом был катапультирован в процесс
рождения. По моему убеждению. событие рождения так или иначе будет травматическим,
даже если роды продолжаются недолго, а рожает психологически устойчивая, любящая и
хорошо подготовленная мать. Все равно, сразу после рождения ребенка хорошо бы снова
положить на живот или на грудь матери для восстановления симбиотических
взаимоотношений. Комфортное воздействие физического контакта уже доказано
экспериментально, и хорошо известно, что звук сердечных сокращений является для
новорожденного существенной подпиткой.
Симбиотическая ситуация хорошей груди очень близка к тому, что переживается в
хорошей утробе. В этих обстоятельствах может произойти психофизиологическая сцепка,
которая, согласно некоторым недавним работам (Klaus, 1976; Quinn, 1982), оказывает
решающее влияние на все дальнейшие взаимоотношения между матерью и ребенком.
Если ребенка затем поместить в слегка подогретую воду, воспроизводящую
внутриматочные условия (как это делается в методе Лебойера), - это еще одно мощное
успокаивающее и излечивающее средство . Как будто ребенку говорят на языке,
доступном его пониманию: "Ничего ужасного и непоправимого не произошло; некоторое
время было трудно, но теперь, в общем и целом, ты там же, где был раньше. Такова
жизнь: она может быть грубой, но если проявить настойчивость, она снова станет
хорошей". Этот подход, надо думать, почти на клеточном уровне производит
впечатывание общего оптимизма и реализма по отношению к жизни, здорового доверия к
себе и способности встретить будущий вызов. На всю дальнейшую жизнь человеку дается
позитивный ответ на вопрос, который у Эйнштейна считался ключевой проблемой
существования: "Дружественна ли ко мне Вселенная?"
И наоборот, если ребенок сразу после рождения встречает нынешнее "отличное
медицинское обслуживание", психологическая ситуация будет совсем иной. Пуповина
обычно перерезается сразу же, респираторные пути прочищаются, ребенка еще и
шлепнут по ягодицам для стимуляции дыхания. Затем капля нитрата серебра вводится
ему в глаза, чтобы предотвратить возможное заражение гонореей от матери, и его спешно
моют и осматривают. Это почти все, что он получает от людей, чтобы справиться с самой
серьезной травмой в человеческой жизни - с которой сравнимы по глубине только
смертельно опасные ситуации и, в конечном счете, биологическая смерть. После того, как
ребенка покажут матери, его забирают в детскую, чтобы носить к ней потом по
спланированному акушерами научно обоснованному расписанию. Обслуживаемый таким
образом ребенок остается с глубоко укорененным убеждением, что внутриматочный рай
потерян навсегда, что ничего хорошего уже никогда не будет. Ощущение
психологического поражения и отсутствие уверенности при встрече с трудностями
запечатлены в самой сердцевине его существа.
Трудно поверить, что наука, известная своими дотошными исследованиями всех
возможных вариантов, сумела развить такой односторонний и искаженный подход к
фундаментальному событию человеческой жизни. Однако эта ситуация не единственная -
такие же условия созданы для умирания: механическая забота о продлении жизни
способна на все, кроме того чтобы заменить собой человеческие измерения переживания
смерти. Интеллектуальные знания и подготовка любой глубины и любого охвата не дадут
зашиты от эмоциональной предубежденности, а в отношении к таким потрясающим
событиям, как рождение и смерть, эта предубежденность является наивысшей. По этой
самой причине, во всем, что касается рождения и смерти, научные мнения и теории часто
становятся не отражением объективных фактов, а изощренной рационализацией
иррациональных эмоций и отношений.
Как радикальный, так и мягкий аспекты ситуации рождения представляют мощные
эмоциональные стимулы, особенно для тех, кто не сталкивался с этими переживаниями
по ходу работы с глубинным опытом. Повторное переживание рождения в групповой
ситуации станет ошеломляющим эмоциональным событием, способным вызвать глубокий
психологический процесс даже у ассистентов и наблюдателей. Кстати, многое в
отстраненном и слишком технологическом подходе современной медицины к рождению
происходит не столько из-за недостатка времени и денег, сколько из-за жесткости в
профессиональной подготовке, обучающей отстранению и защите от якобы излишней
эмоциональности.
Следовательно, патогенные последствия рождения определяются не только объемом и
характером родовой травмы, но и тем уходом, который получает ребенок сразу после
рождения. И это еще не все: эмоционально важные события последующей жизни (как
поддерживающие, так и травматические) также влияют на то, в какой мере динамика
перинатальных матриц перейдет в проявленную психопатологию. В этом смысле
психоаналитическая доктрина о значимости детских травм остается в силе и в новой
модели, несмотря на наше выделение родовой травмы и трансперсональных областей.
Однако специфические биографические события, описанные Фрейдом и его
последователями, видятся уже не как первопричина эмоциональных нарушений, а как
условия для проявления более глубоких уровней бессознательного.
Новое концептуальное обрамление предполагает, что хороший материнский уход,
удовлетворенность, безопасность и общее преобладание позитивных переживаний в
детстве могут создать динамическую буферную зону, предохраняющую индивида от
прямого возмущающего воздействия перинатальных эмоций, ощущений и энергии. И
наоборот, продолжение травматизации в детстве не только не даст этого защищающего
экрана, но еще и добавит материала к негативным эмоциям и ощущениям, накопленным
на перинатальном уровне. Из-за дефектов в защитной системе, перинатальные элементы
могут впоследствии прорваться в сознание в виде психопатологических симптомов и
синдромов. Содержательная специфика травматических переживаний детства и их
распределенность во времени будут в этом случае усиливать некоторые аспекты опыта
рождения или перинатальной динамики, определяя тем самым конечную форму
симптоматики, которая проявится в жизни индивида.
Так, травматические ситуации, в которых человек играл роль беспомощной жертвы,
избирательно усиливают динамическую релевантность БПМ-II. Речь идет о широком круге
эмпирики - от мучительных и угрожающих событий в жизни беспомощного младенца до
таких взрослых ситуаций, как несчастье побывать засыпанным под руинами во время
бомбардировки, почти задохнуться под лавиной или подвергнуться тюремному
заключению и пыткам со стороны нацистов или коммунистов. В более легких случаях
вторая перинатальная матрица может день за днем подпитываться психологической
обстановкой в семье, когда ребенка делают жертвой нападок и не оставляют ему
никакого выхода
Подобно этому, ситуации, включающие насилие, но позволяющие некоторую степень
активного сопротивления со стороны субъекта, будут усиливать БПМ-III. Изнасилование
будет избирательно усиливать сексуальный аспект третьей перинатальной матрицы,
поскольку его жертва испытывает комбинацию страха, агрессии. борьбы и сексуальности.
Детские переживания, в которых ребенок столкнулся с фекалиями или какими-то другими
биологическими отходами в болезненной, наказующей манере, будут избирательно
выделять скатологическую сторону БПМ-III. Есть еще много подобных примеров, но и
этих уже достаточно, чтобы выразить общие принципы задействованных механизмов.
Установив соотношение между перинатальными матрицами, родовой травмой и
психопатологией, я попробую теперь применить концепцию динамического
взаимодействия между перинатальными матрицами и СКО к самым важным категориям
эмоциональных нарушений и их специфическим формам. Эмоциональные,
психосоматические и межличностные проблемы часто имеют многоуровневую
динамическую структуру, включающую не только биографический и перинатальный
элементы, но и корни из трансперсональной области. Об этих глубоких связях я иногда
буду напоминать. В последующем обсуждении не надо усматривать спекулятивное
приложение новой модели к различным формам психопатологии. Это в основном
собрание интуитивных догадок, полученных от людей, которые в ходе работы с
глубинным опытом изучили и расшифровали динамическую структуру разных проблем,
отравлявших их жизнь.
Тяжёлые подавленные депрессии эндогенной и реактивной природы коренятся как
правило во второй перинатальной матрице. Феноменология сеансов по линии БМП-II, а
также индивидуальное самочувствие после сеансов, в котором преобладает эта матрица,
демонстрируют все существенные черты глубокой депрессии. Под влиянием БМП-II
индивид агонизирует в ментальных муках, испытывает отчаяние, всепоглощающие
чувства вины и неадекватности, глубокую тревогу, отсутствие инициативы, потерю
интереса ко всему и неспособность радоваться существованию. Жизнь предстаёт ему
бессмысленной, эмоционально пустой и абсурдной. Несмотря на крайнюю мучительность,
это состояние не сопровождается плачем или другими драматическими внешними
проявлениями, для него характерна общая двигательная заторможенность. Мир и
собственная жизнь видятся как бы через негативный трафарет - с избирательным
осознанием болезненных, плохих и трагических сторон жизни и слепотой ко всему
позитивному. Эта ситуация кажется и действительно ощущается непереносимой,
неизбежной и безнадёжной. Иногда это сопровождается потерей способности вдеть цвета
- весь мир тогда воспринимается как чёрно-белый кинофильм. Экзистенциальная
философия и театр абсурда, кажется, наиболее точно описывают такой жизненный опыт.
Для подавленных депрессий характерно не просто перекрытие потока эмоциональной
энергии, часто наступает полная энергетическая блокада с суровым угнетением главных
физиологических функций - пищеварения, выведения отходов, сексуальной активности,
менструального цикла и ритма сна. Это вполне отвечает пониманию этого типа депрессии
как проявления БМП-II. Её типичные соматические спутники - ощущения сдавленности,
зажатости и ограниченности, удушья, напряжения и давления, головные боли, задержка
жидкости и мочи, запоры, сердечные расстройства, потеря интереса к еде и сексу,
тенденция к ипохондрической интерпретации различных телесных симптомов.
Парадоксальные открытия биохимиков, позволяющие предположить, что у людей,
страдающих подавленной депрессией, высокий по содержанию катехоламинов и
стероидных гормонов уровень стресса, вполне соответствуют картине БМП-II, которая
отражает высокострессовую ситуацию без внешних действий и проявлений.
Теория психоанализа связывает депрессию с ранними оральными проблемами и
эмоциональной депривацией. Связь, очевидно, корректна, хотя она не учитывает важные
аспекты депрессии - ощущения застопоренности, безнадёжности и безвыходности,
энергетическую блокаду и большинство телесных симптомов, включая биохимические
данные. Наша модель показывает, что фрейдистское объяснение верно лишь отчасти. И
если глубинную природу подавленной депрессии можно понять только по динамике БМПII,
то связанные с ней способствующие её развитию СКО включают биографические
элементы, выделенные психоанализом.
Связь биографического материала с БМП-II отражает глубокую эмпирическую логику.
На этой стадии биологических родов маточными сокращениями прерывается
симбиотическая связь с материнским организмом, отрезаются все сколько-нибудь
значимые контакты, прекращается подача питания и тепла, исчезает защита от
опасностей. И понятно, почему типичные составляющие СКО, динамически связанные с
депрессией, включают отказ, отделение от матери и её отсутствие, чувство одиночества,
холод, голод и жажду в младенчестве и раннем детстве. Среди других важных
биографических детерминант - семейные ситуации подавления и наказания ребёнка, не
допускающие сопротивления или избавления. Они, таким образом, усиливают и
увековечивают характерную для БМП-II роль жертвы в безвыходной ситуации.
Важная категория СКО, задействованных в динамике депрессии, включает
воспоминания событий, угрожавших жизни или телесной целостности индивида, когда он
играл роль беспомощной жертвы. Это совершенно новое наблюдение, поскольку
психоанализ и ориентированная на терапию академическая психиатрия выделяют в
патогенезе депрессии лишь психологические факторы. Психотравматическй эффект
серьёзных заболеваний, повреждений, операций и несчастных случаев не
рассматривался и по большей части недооценивался. Новые наблюдения, согласно
которым первостепенное значение в развитии депрессии имеют физические травмы,
трудно совместить с психоаналитической теорией, которая настаивает на оральном
происхождении депрессии. И наряду с этим, они совершенно логичны в контексте
представленной модели, где ударение делается на комбинированной эмоциональнофизиологической
травме рождения.
Феноменология возбуждённой депрессии динамически ассоциируется не с БМП-II, а
с БМП-III, её основные элементы можно наблюдать во время эмпирических сеансов,
управляемых этой матрицей, и в промежутках между ними. Характерными чертами
депрессии этого типа являются высокий уровень напряжённости и тревоги, чрезмерное
психомоторное возбуждение и агрессивные импульсы, направленные внутрь и вовне.
Пациенты с возбуждённой депрессией плачут и кричат, катаются по полу, мечутся,
бьются головой о стену, царапают лицо, рвут на себе волосы и одежду. Типичные для
этого состояния телесные симптомы - это мышечное напряжение, тремор и болезненные
судороги, опоясывающие боли (и мигрени), маточные и кишечные спазмы, тошнота и
трудности с дыханием.
В СКО, связанных с этой матрицей, замешаны агрессия и насилие, жестокости разного
рода, сексуальные надругательства и нападения, болезненное медицинское
вмешательство и болезни, вызывающие асфиксию и затруднение дыхания. В отличие от
СКО, связанных с БМП-II, в этих ситуациях субъект не является пассивной жертвой; он
активно включён в попытки сопротивления, защиты себя, устранения преград или
бегства. Воспоминания о противодействии насилию со стороны родителей или братьев и
сестёр, о драках со сверстниками, сцены сексуального оскорбления и изнасилования,
эпизоды военных действий - вот типичные примеры этих попыток.
Среди психоаналитиков распространено твёрдое убеждение, что психодинамическая
интерпретация мании в общем гораздо менее удовлетворительна и убедительна, чем
депрессии. Однако большинство авторов согласны в том, что мания представляет средство
избежать осознания депрессии и что она включает в себя отрицание болезненной
внутренней реальности и бегство во внешний мир. Она отражает победу Эго над
Суперэго, решительное облегчение подавленности, повышение самооценки и избыток
чувственных и агрессивных импульсов. Несмотря на всё это, мания не производит
впечатления подлинной свободы. Психологические теории маниакально-депрессивных
расстройств выделяю резкую непоследовательность в поведении маниакальных
пациентов и указывают на тот факт, что чувства одновременной любви и ненависти
мешают их взаимодействию с другими людьми. Типичная маниакальная жадность к
вещам обычно рассматривается как проявление сильно выраженного орального мотива, а
периодичность мании и депрессии - как указание на связь цикла сытости и голода.
Многие загадки маниакальных случаев легко объясняются, если рассмотреть их с
точки зрения связи с динамикой перинатальных матриц. Мания психогенетически
относится к эмпирическому переходу от БМП-III к БМП-IV; в ней можно увидеть явное
указание на то, что индивид уже находится частично под воздействием четвёртой
перинатальной матрицы, но ещё не расстался с третьей. Оральные импульсы здесь
отражают не "фиксацию" на оральном уровне, а состояние, на которое нацелен, но
которого ещё не достиг маниакальный пациент. Релаксация и оральное удовлетворение
характерны для состояние сразу после биологического рождения. В типичных при мании
желаниях (оставаться в покое, спать и есть) проступают естественные цели организма,
ещё переполненного импульсами финальной стадии рождения.
В эмпирической психотерапии иногда можно наблюдать переходные маниакальные
эпизоды in statu nascendi (в момент образования) как указание на неполное повторное
проживание рождения. Это обычно случается, когда люди уже прошли через тяжкий опыт
борьбы смерти-возрождения и ощутили вкус высвобождения из родовой агонии. Однако,
в то же самое время они не хотят и не могут встретиться с оставшимся неразрешённым
материалом третьей перинатальной матрицы. В результате опасной привязанности к этой
непрочной и незначительной победе новые позитивные ощущения становятся
карикатурой. Образ проблеска света в полном мраке, видимо, очень хорошо передаёт это
состояние. Преувеличенный и принуждённый характер маниакальных эмоций и
поведения ясно выдаёт то, что они являются не выражением подлинной радости и
свободы, а реактивными формациями страха и агрессии.
ЛСД-пациенты, чьи сеансы заканчивались на стадии незавершённого рождения,
выказывали все типичные признаки мании. Они были гиперактивны, возбуждённо
расхаживали, пытались наладить социальные и дружеские отношения со всеми, кто
попадался навстречу, и непрерывно рассуждали о своём ощущении триумфа и
благополучия, о своём замечательном настроении и о великом переживании, через
которое они только что прошли. Они превозносили чудеса лечения с помощью ЛСД и
строили грандиозные мессионерские планы преобразования мира, когда подобный опыт
станет доступным каждому. Крайняя жажда стимулов и социальных контактов сочетается
у них с преувеличенной живостью, самолюбием и самоуважением, а также с потаканием
себе в разных аспектах жизни. Распад сдерживающих рамок Суперэго заканчивается
тягой к обольщению, к промискуитету, к непристойным разговорам.
Как установил Отто Феникел (Fenichel, 1945), эти аспекты мании связывают её с
психологией карнавалов - с санкционированным социально высвобождением запретных
в другое время импульсов, что ещё более подтверждает её глубинное отношение к
динамическому сдвигу от БМП-III к БМП-IV. В этой связи жажда стимулов, поиски драмы
и действия служат двойной цели погашения высвобождённых импульсов и вовлечения во
внешние ситуации, буйство которых совпадает с интенсивностью и качеством
внутреннего беспорядка.
Если убедить людей, пребывающих в этом состоянии, обратиться внутрь себя,
встретить тяжёлые эмоции, которые остались неразрешёнными, и завершить процесс
возрождения, маниакальное качество из их настроения и поведения исчезает.
Переживания БМП-IV в чистой форме характеризуются лучезарной радостью, возросшей
заинтересованностью, глубокой релаксацией, покоем и безмятежностью,
умиротворённостью и полным внутренним удовлетворением; в них нет возбуждения,
гротескного преувеличения и показных черт маниакальных состояний.
Наложившиеся на перинатальный механизм мании СКО будут скорее всего включать
эпизоды, в которых удовлетворению сопутствуют небезопасность и неуверенность в
подлинности и продолжительности удовольствия. Ожидание или требование внешне
счастливого поведения в ситуациях, которые не совсем этому соответствуют, тоже,
наверное, укладываются в маниакальный паттерн. Кроме того, в истории маниакальных
пациентов часто обнаруживаются влияния, обратные их самооценке, гиперкритическое и
подрывающее веру в себя отношение со стороны родителей, и это чередуется с
внутренней переоценкой, психологической накачкой и нереальными ожиданиями.
Чередующиеся переживания ограничения и свободы, характерные для традиционного
пеленания младенцев психологически тоже, наверное, относятся к мании.
Все наблюдения из эмпирической работы говорят о том, что память финальной стадии
рождения, т.е. внезапного сдвига от агонии к драматичному облегчению, представляет
естественную основу для чередующихся паттернов маниакально-депрессивных
нарушений. Это, конечно, не исключает участия биохимических факторов как важных
пусковых механизмов для этих психологических матриц. Однако даже открытие весомых
и значимых биохимических перемен само по себе не объясняет специфической природы
и психологических черт этого нарушения. Даже в ситуации, заведомо определённой
химически, - в ЛСД-сеансе - введение препарата не объясняет психологического
содержания, и случаи депрессивных или маниакальных состояний требуют дальнейшего
прояснения. Кроме того, всегда существует вопрос, являются ли биологические факторы
причиной нарушения или только сопровождающимися симптомами. Можно думать, что
физиологические и биохимические изменения при маниакально-депрессивных
нарушениях представляют собой воспроизведение организмом тех условий, которые
существовали в организме новорожденного.
Концепция базовых перинатальных матриц предлагает новое проникновение в
феномен суицида, который в прошлом серьёзно досаждал психоаналитически
ориентированным теоретикам. Всякая теория, пытающаяся объяснить это явление,
должна дать ответ на два вопроса. Во-первых, почему конкретный индивид хочет
совершить самоубийство, действие, которое нарушает непреложный во всем другом
диктат инстинкта самосохранения. И, во-вторых, не менее загадочный вопрос об
особенностях выбора средств самоубийства. По-видимому, должна существовать тесная
связь между состоянием ума депрессивной личности и типом самоубийства, которое он
обдумывает или пытается совершить. Побуждение состоит, следовательно, не просто в
том, чтобы прервать свою жизнь, но сделать это особым образом. Кажется естественным,
что тот, кто принимает смертельную дозу транквилизаторов или барбитуратов, не стал бы
прыгать с обрыва или под поезд. Однако избирательность в средствах работает и в
другую сторону: личность, выбравшая кровавое самоубийство, не станет использовать
фармакологические препараты, даже если они легко доступны .
Данные психоделических исследований и других форм работы с глубинными
переживаниями проливают новый свет на фундаментальные мотивы суицида и проясняют
интригующий вопрос о выборе способа самоубийства. Суицидальные идеи и стремления
можно наблюдать на всех стадиях ЛСД-терапии, но особенно часто они возникают, когда
испытатель встречается с бессознательным материалом, относящимся к негативным
перинатальным матрицам Наблюдения в ходе психоделических сеансов показывают, что
тенденции к самоубийству распадаются на две отдельные категории. весьма специфично
относящиеся к перинатальному процессу. Если мы согласимся с тем, что подавленная
депрессия есть проявление БПМ-II, а возбужденная депрессия вытекает из БПМ-III, тогда
различные формы суицидальных фантазий, стремлении и действии могут быть поняты
как бессознательно мотивированные попытки избежать этих невыносимых
психологических состояний. Для этого используется один из двух путей, в зависимости от
индивидуальной биологической истории.
Самоубийство первого типа, или ненасильственное самоубийство, основано на
бессознательной памяти о том, что безвыходной ситуации БПМ-II предшествовало
внутриматочное существование. Индивид, пытающийся избежать элементов второй
перинатальной матрицы, выбирает самый легкий в этом состоянии путь возврата в
исходное нераздельное единство пренатальных условий (первой перинатальной
матрицы). Поскольку уровень бессознательного, на котором принимается это решение,
обычно эмпирически недоступен, человека влекут те ситуации и средства в повседневной
жизни, которые, как ему кажется, включают похожие элементы. Главное
подразумеваемое тут намерение - снизить интенсивность болезненных стимулов и в
конце концов избавиться от них совсем. А конечная цель - забыть о болезненном
осознавании отдельности и индивидуальности и достичь недифференцированного
состояния "океанического сознания", которое характерно для эмбрионального
существования. Мягкие формы суицидальных идей этого типа проявляются в желании не
существовать, погрузиться в глубокий сон, забыть обо всем и никогда не просыпаться.
Действительные планы и попытки самоубийства включают применение больших доз
снотворного или транквилизаторов, вдыхание углекислого газа, утопление, вскрытие вен
в теплой воде и замерзание в снегу
Самоубийство второго типа, или насильственное самоубийство, бессознательно
следует паттерну, пережитому когда-то при биологическом рождении. Он тесно связан с
возбужденной формой депрессии и относится таким образом к БПМ-III. Для человека под
влиянием третьей матрицы возврат в океаническое состояние утробы невозможен,
поскольку путь туда лежит через адскую безвыходную ситуацию БПМ-II, которая
психологически хуже, чем БПМ-III. Но кое-что в качестве процедуры психологического
избавления доступно - это память о том, что некогда подобное состояние окончилось
взрывом облегчения и освобождением в момент биологического рождения. Как и в
ненасильственном самоубийстве, индивиды не имеют эмпирического доступа к
перинатальному уровню, они далеки от интуиции того, что психологическим решением
было бы повторное проживание рождения, внутреннее завершение процесса смертивозрождения
и соединение в переживании с постнатальной ситуацией. Вместо этого они
экстериоризируют процесс и стремятся воспроизвести во внешнем мире ситуацию,
которая включала бы те же элементы и имела бы такие же эмпирические свойства.
Основным стремлением здесь будет интенсификация напряжения и страдания,
доведение их до кульминационной точки и затем освобождение в контексте взрывного
разряжения разрушительных импульсов и в окружении различного рода биологических
отходов. Это относится в равной степени и к биологическому рождению и к
насильственному самоубийству; и то, и другое включает резкое прекращение
чрезмерного эмоционального и телесного напряжения, мгновенный разряд мощнейших
энергий, серьезное повреждение тканей и присутствие органических веществ - крови,
фекалий и внутренностей. В сопоставлении фотографий биологического рождения и тех,
что запечатлели жертв насильственного самоубийства, ясно видны глубокие формальные
параллели этих двух ситуаций. О сходстве между ними неоднократно сообщали люди,
проходившие психоделическую терапию и пережившие отождествление с самоубийцами
(опыт такого рода часто встречается в перинатальных сеансах).
Среди суицидальных фантазий и действий этой категории следует отметить смерть под
колесами поезда, в турбине гидроэлектрических агрегатов или в суицидальных дорожных
происшествиях; перерезание горла, выстрел в голову, закалывание себя ножом; прыжок
из окна, с башни или обрыва; некоторые экзотические формы самоубийства (харакири,
камикадзе и амок). Самоубийство через повешение по-видимому относится к ранней
фазе БПМ-III, характеризующейся чувствами зажима, удушья и сильного сексуального
возбуждения.
Работа с ЛСД тоже принесла удивительные прозрения в проблему выбора конкретного
типа и специфической формы самоубийства, что плохо понималось в прошлом.
Ненасильственный суицид отражает общую тенденцию снизить интенсивность
болезненных эмоциональных и физических раздражителей. Специфический выбор
средств определяется, судя по всему, неглубокими биографическими элементами.
Насильственное же самоубийство имеет механизм совершенно другого рода. Я уже
неоднократно отмечал, что индивиды, замышляющие какую-то определенную форму
самоубийства, уже знакомы с телесными ощущения и эмоциями, которые будут вызваны
ее конкретным воплощением.
Те, кого привлекают поезда и гидроэлектрические турбины, уже страдают от сильного
чувства разорванности на части и раздавленности - нетрудно проследить эти ощущения
назад, до перинатальных переживаний. Те, кто имеет тенденцию резать или колоть себя,
жалуются на невыносимую боль в тех частях тела, которые они намерены повредить.
Сходным образом, тенденции к повешению основаны на сильных и глубоких ощущениях
зажатости и невозможности дышать. И снова боль и удушье легко узнаются как элементы
третьей перинатальной матрицы. Таким образом, в специфическом выборе средства
насильственного самоубийства проглядывает особый пример фундаментальной
непереносимости когнитивно-эмоционального диссонанса; этот важный механизм,
лежащий в основе многих психопатологических явлений, обсуждается далее. Когда
индивид переполнен иррациональными эмоциями и непостижимыми телесными
ощущениями огромной силы, тогда даже действия, грозящие тяжелым самоувечьем или
саморазрушением, кажутся приемлемым путем к соответствию внутреннего опыта с
внешней реальностью.
Но есть и важные исключения из этого общего правила. Механизм насильственного
самоубийства требует относительно ясной памяти о внезапном переходе от борьбы в
родовом канале во внешний мир и о взрывном освобождении. Если этот переход смазан
тяжелой анестезией, индивид будет на почти клеточном уровне запрограммирован искать
выход из тяжелых стрессов в наркотическом состоянии. В этих обстоятельствах состояние,
характерное для БПМ-III, может привести к ненасильственному суициду.
Физиологический опыт рождения без анестезии (или с минимальной анестезией)
подготавливает индивида к будущим серьезным превратностям и создает глубокую веру в
свою способность справиться с ними. А при патологических обстоятельствах рождение
без серьезной фармакологии способно заложить паттерн для насильственного суицида.
Тяжелая анестезия может в свою очередь запрограммировать индивида на поиски
облегчения тяжелых стрессов в наркотических состояниях и наркотической смерти. При
изучении индивидуальных случаев суицида детальную проверку процесса рождения
следует дополнить биографическим анализом, так как постнатальные события могут
значительно переиначить и по-своему окрасить паттерн самоубийства.
Когда пациенты с тягой к самоубийству проходят психоделическую терапию и
завершают процесс смерти-возрождения, суицид видится им ретроспективно как
трагическая ошибка, основанная на недостаточном самопонимании. Человек, которому
неизвестно о возможности освобождения от непереносимого эмоционального и телесного
напряжения в символической смерти и возрождении, в восстановлении связи с
пренатальным существованием без мук и телесных повреждений, будет побуждаться
катастрофическими размерами своей агонии к воспроизведению в материальном мире
какой-то необратимой ситуации, содержащей те же элементы. Поскольку переживания
первой и четвертой перинатальных матриц не только представляют симбиотические
биологические состояния, но и несут в себе духовные измерения, суицидальные
тенденции обоих типов предстают, в свете приведенных выше наблюдений, искаженным
и неосознанным стремлением к трансценденции.
Лучшим лекарством от саморазрушительных тенденций и тяги к самоубийству будет
поэтому переживание смерти-возрождения Эго и космического единства. В этом процессе
не только поглощаются разрушительные энергии и импульсы, в ходе его индивид
связываете я с трансперсональным контекстом, в котором самоубийство уже не кажется
верным решением. Понимание бессмысленности самоубийства связано с интуитивным
постижением того, что преображения сознания и циклы смерти-возрождения продолжатся
после биологической смерти, или же, более конкретно, с осознанием невозможности
избежать собственных кармических паттернов.
В общем согласии с психоаналитической теорией, алкоголизм и наркомания
представляются тесно связанными с депрессией и суицидом. Фундаментальной
характеристикой алкоголиков и наркоманов, глубочайшим мотивом к принятию
токсических препаратов является, по всей видимости, всепоглощающая жажда пережить
снова блаженное недифференцированное единство. Чувства такого рода связаны с
периодами безмятежной внутриутробной жизни и хорошего ухода в младенчестве; выше
уже отмечалось, что этим состояниям свойственны божественные измерения. Алкоголики
и наркоманы испытывают предостаточно эмоциональных мук, вытекающих из СКО и, в
конечном счете, из негативных перинатальных матриц; речь идет о депрессии, общей
напряженности, тревоге, вине, низкой самооценке и т.д. Чрезмерная привязанность к
алкоголю или к наркотикам является по-видимому смягченным аналогом суицидальных
тенденций. Алкоголизм и наркомания часто описывались как растянутая во времени,
медленная форма самоубийства.
Для этих групп характерен тот же психологический механизм, что и при
ненасильственном суициде; он отражает бессознательную потребность отменить сам
процесс рождения и вернуться в утробу. Алкоголь и наркотики будут подавлять
различные болезненные эмоции и ощущения, приводить индивида в состояние
диффузного сознания и безразличия к настоящим и будущим проблемам. Склонные к
алкоголю и наркотикам пациенты, испытавшие на психоделических сеансах состояние
космического единства, сообщают об интуитивных прозрениях, весьма похожих на
интуицию пациентов с тягой к самоубийству. Они осознают, что стремились к
трансценденции, а не к наркотической интоксикации; эта подмена основана на
некотором поверхностном сходстве в действии алкоголя и наркотиков и переживании
космического единства.
Однако от сходства еще далеко до тождественности, и существуют некоторые
фундаментальные различия между трансцендентными состояниями и интоксикацией. В то
время как алкоголь и наркотики притупляют ощущения, путают сознание, мешают
умственной деятельности и вызывают эмоциональную анестезию, для трансцендентных
состояний характерны мощное усиление сенсорного восприятия, безмятежность, ясность
мышления, обилие философских и духовных прозрений и необычайное богатство эмоций.
Таким образом, вместо состояния космического сознания во всей полноте и со всеми
сущностными характеристиками наркотики создают его жалкую карикатуру. Тем не
менее, для страдающих людей, отчаянно ищущих помощи и неспособных к
проницательному различению, подобного сходства оказывается достаточно, и они
соблазняются к систематическому злоупотреблению этими средствами. Повторное
введение вызывает физиологическое привыкание и разрушает употребляющего их
физически, физиологически и социально.
Как уже отмечалось в связи с суицидом, должен существовать другой механизм,
лежащий в основе алкоголизма и наркомании, который отражал бы не естественную
динамику процесса рождения, а искусственное вмешательство.
Есть пациенты с явными признаками психологического влияния БПМ-III, все же
тяготеющие к алкоголю и наркотикам. Как правило, можно обнаружить, что во время их
рождения матери находились под тяжелой общей анестезией. И в результате они
вспоминают рождение не как взрывное освобождение, а как медленное пробуждение от
наркотической интоксикации. Вследствие этого возникает тенденция убегать от
мучительной схватки БПМ-III и сильных стрессов вообще в вызванную химически
анестезию - следуя шаблону, который показали им акушеры.
Переживание космического единства вызывает характерное негативное отношение к
состояниям сознания, отягощенным интоксикацией алкоголем и наркотиками. В нашей
работе с алкоголиками и заядлыми наркоманами резко охлаждение к алкоголю и
наркотикам часто наблюдалось даже после одного психоделического сеанса с высокой
дозировкой. После переживания смерти Эго и космического единства злоупотребление
алкоголем и наркотиками видится трагической ошибкой, вызванной неузнанным или
неправильно понятым стремлением к трансценденции; здесь очевидна поразительная
параллель с интуицией по поводу самоубийц, страдающих депрессией.
Надо думать, что коренной проблемой алкоголизма и наркомании является
всепоглощающая нужда в трансцендентном - сколь невероятным это не казалось бы тем,
кто хорошо знаком с личностью, моделью поведения и стилем жизни пациентов этой
категории. Ясной иллюстрацией этому служит статистика программ психоделической
терапии, проведенных в Центре психиатрических исследований в Мерилэнде (Балтимор).
У этих людей во время психоделических сеансов был самый высокий показатель
мистических переживаний из всех изучавшихся групп, включая невротиков,
психиатрический персонал и людей, умирающих от рака (Grof, 1980).
Обратим внимание на то, что перинатальная динамика при всей ее значимости сама по
себе не объясняет структуру личности алкоголика и наркомана или явление
злоупотребления наркотиками. Добавочные факторы психологического значения можно
найти в биографии пациентов; они в основном соответствуют тем, что приведены в
литературе по психодинамике. Так, связанные с алкоголизмом и наркоманией СКО
включают раннюю оральную фрустрацию, эмоциональную депривацию и жажду
аналитического удовлетворения. В некоторых случаях важные корни алкоголизма и
наркомании прослеживаются и в трансперсональной области.
Мой клинический опыт в лечении относительно редких импульсивных неврозов -
таких, как бегство из дома и бродяжничество (пориомания), азартные игры, запои
(дипсомания), воровство (клептомания) и страсть к поджогам (пиромания), - пожалуй,
невелик, но все же могу с уверенностью предположить, что психогенетически они
относятся к маниакально-депрессивным нарушениям и тем самым к переходу от БПМ-III к
БПМ-IV. В случаях импульсивного побега, беспорядочные блуждания представляют
собой экстериоризацию побудительной энергии, характерной для третьей перинатальной
матрицы. Здесь побег означает бегство от опасности, ограничений и наказания в
направлении безопасности, свободы и удовольствия. Типичная фантазийная цель этих
сумасбродных поисков - образ идеального дома с доброй матерью, которая удовлетворит
все потребности. Несложно узнать в страстном желании обрести дом психологическую
охоту за элементами БПМ-IV и, конечно, БПМ-I. В импульсивной игре лихорадочная
атмосфера казино, тревожное возбуждение, крайние альтернативы полного краха или
магического преображения всей жизни являются характерными чертами динамики
третьей перинатальной матрицы, приближением к смерти и возрождению Эго.
Воображаемый при позитивном исходе рог изобилия принадлежит к числу характерных
образов БПМ-IV. Сильно выделенный сексуальный аспект БПМ III может придавать
особую эротическую окраску игре. связывая ее с мастурбацией. Дипсомания,
чрезмерное употребление алкоголя в периодических запоях, тесно соотносится с
пориоманией, это комбинация импульсивного невроза и алкоголизма. Ее базовыми
механизмами являются неспособность переносить крайнее физиологическое напряжение
и нужда в немедленной разрядке. Можно предположить, что индивидуальная стихия
употребления алкоголя и других наркотиков основана на введении анестетиков или
седативных препаратов в ходе финальной стадии рождения. Глубинным корнем
клептомании по-видимому является потребность получить удовлетворение в контексте
опасности, напряжения, возбуждения и тревоги.
Пиромания психогенетически явно относится к пирокатарсическому аспекту БПМ-III.
Архетипически финальные стадии процесса смерти-возрождения связаны с элементом
огня; принявшие ЛСД в этой точке могут испытывать видения гигантских пожаров,
вулканических и атомных взрывов, термоядерных реакций. Это переживание огня
ассоциируется с интенсивным сексуальным возбуждением и обладает очистительным
свойством. Оно воспринимается как катарсическое разрушение старых структур,
устранение биологических нечистот и подготовка к духовному возрождению. Акушеры и
медицинские сестры часто наблюдают разновидность этого переживания у рожениц,
которые на финальных стадиях родов жалуются на жжение, словно их вагина охвачена
огнем.
Интуиция пироманьяка о том, что он должен пройти через опыт огня, чтобы
освободиться от неприятного напряжения и достичь удовлетворения, вообще говоря,
верна. Однако он не способен осознать, что это переживание принесет эффект, только
если будет внутренним, если станет символическим преображением. Вместо того, чтобы
испытать пирокатарсис и духовное возрождение, он проецирует процесс вовне,
экстериоризирует его и становится поджигателем. Хотя созерцание огня волнует и
вызывает сексуальное возбуждение, оно не приносит ожидаемого удовлетворения, так
как ожидания привязаны к исходу процесса внутренней трансформации, их нельзя
реализовать в наблюдении внешнего события. Поскольку же индивид остается с
бессознательно верной и, значит, убедительной интуицией о том, что переживание
стихии огня существенно для освобождения и полного удовлетворения, он продолжает
повторять эти действия вопреки всем неудачам.
Фундаментальная ошибка, стоящая за всеми импульсивными действиями, - это
экстериоризация, внешнее воплощение внутреннего процесса, разыгрывание его в
конкретике. Единственным же правильным решением в таких обстоятельствах должен
быть подход к этим проблемам во внутреннем процессе и завершение его на
символическом плане. Жажда разрядки непереносимого напряжения, желание
сексуального освобождения и нужда во внутренней безопасности, столь характерные для
импульсивных неврозов, находят одновременное удовлетворение в контексте
экстатических чувств, связанных с БПМ-IV и БПМ-I.
Сложная и запутанная динамическая структура БПМ-III составляет также важный
компонент неврозов навязчивости, причем главный психологический акцент может
падать на разные аспекты матрицы. Пациенты, страдающие этими расстройствами,
мучаются от чуждых по отношению к Эго мыслей или чувствуют себя вынужденными
постоянно повторять какие-то иррациональные и непостижимые ритуалы. Если они
отказываются подчиняться этим странным побуждениям, их охватывает беспричинная
тревога. В психоаналитической литературе существует общее согласие в том, что
психодинамическую основу этого нарушения составляют конфликты, связанные с
гомосексуальностью, агрессией и биологическими отходами, наряду с подавлением
генитальности и резким выпячиванием прегенитальных побуждений.
Как уже говорилось, бессознательный страх перед женскими гениталиями и связанные
с ним гомосексуальные тенденции имеют отношение к страху перед рождением.
Угнетение генитальности происходит в конечном счете из-за сходства между паттерном
сексуального оргазма и оргиастическим аспектом рождения. В контексте БПМ-III
сексуальное возбуждение тесно переплетено с тревогой и агрессией в сложный
эмпирический комплекс. Если элементы этой матрицы близки к поверхности, сексуальное
возбуждение будет иметь тенденцию активизировать этот отдельный аспект памяти
рождения. Любые попытки контролировать и подавлять тревогу и агрессивность будут в
этом случае автоматически приводить к угнетению генитальной сексуальности. Типичная
амбивалентность в отношении к таким биологическим веществам, как моча,. фекалии,
слизь и кровь, имеет естественные корни на финальных стадиях биологического
рождения, когда контакт с этими веществами может происходить как в негативном, так и
в позитивном контексте, как уже обсуждалось ранее. Далее, отношение обсессивных
пациентов к биологическим субстанциям как к потенциально крайне опасным, способным
убить, имеет смысл в свете этой связи с памятью об угрожающем жизни событии.
И еще одна характерная черта неврозов навязчивости выдает их психогенетическую
связь с БПМ-III, а именно амбивалентность пациентов, страдающих ими, в отношении к
духовности и религии. Многие из них живут в постоянном конфликте с Богом и религией,
колеблются между бунтом, богохульством и отчаянными стремлениями к раскаянию,
искуплению и уничтожению своих проступков и грехов. Проблемы такого рода также
характерны для финальных стадий процесса смерти-возрождения, когда решительное
сопротивление и бунт против неодолимых высших сил чередуются с желанием сдаться и
уступить. Это обычно ассоциируется с осознанием космической значимости ситуации и ее
духовной важности,
Пациенты ЛСД-терапии, воспринявшие эту высшую силу в более фигуративной,
архетипической форме, описывают ее как строгое, наказующее и жестокое божество,
сравнимое с ветхозаветным Иеговой или даже с богами доколумбовой Америки,
требовавшими кровавых жертвоприношений. Биологическим соответствием этих
наказующих божеств является сжатие родового канала, препятствующее любым внешним
выражениям активизированной инстинктивной энергии сексуальной и агрессивной
природы и, в свою очередь, причиняет индивиду крайние, угрожающие жизни страдания
После рождения эти принуждающие силы принимают гораздо более утонченную форму,
их представителями становятся родительский авторитет, уголовный кодекс и религиозные
заповеди и предписания.
Сдавливание в родовом канале представляет, следовательно, естественную основу
глубинной инстинктивной части Суперэго, в которой Фрейд видел производную от Ид
форму; он считал ее тем диким элементом психики, который может толкнуть индивида на
самоувечье и самоубийство. В этом контексте обсессивные пациенты сталкиваются лицом
к лицу с болезненной парадоксальной ситуацией странного двойного ограничения. Если
следовать паттернам архетипического развертывания, то нужно испытать стихийную
агрессивность и извращенные сексуальные ощущения разного рода, которые являются
неотъемлемой частью БПМ-III, чтобы перейти к переживанию чистой духовной энергии,
связанной с БПМ-IV. Однако опыт этих мощных инстинктивных тенденций многим
кажется несовместимым с божественным и поэтому подавляется.
В СКО, психогенетически связанные с неврозами навязчивости включаются
травматические переживания, относящиеся к анальной зоне и биологическим отходам, -
история строгого приучения к туалету, болезненные клизмы или желудочно-кишечные
заболевания Еще одну важную категорию биографического материала составляют
воспоминания о различных ситуациях, представлявших угрозу гениталиям. Эти
наблюдения в основном согласуются с психоаналитическим пониманием
психогенетических факторов, способствующих развитию неврозов навязчивости.
Согласно психоаналитической литературе, прегенитальные конверсии -
психогенная астма, различные тики и заикание - представляют собой сочетание
обсессивных нарушении и конверсивной истерии. Базовая структура личности таких
пациентов имеет обсессивно-компульсивные характеристики, и все же главный механизм
формирования симптома - конверсия. В глубинной эмпирической работе обнаруживается,
что прегенитальные конверсии происходят из третьей перинатальной матрицы. При
психогенной астме трудности с дыханием могут быть прослежены непосредственно до
элементов агонии и удушья во время биологического рождения, их можно излечивать в
эмпирическом противостоянии процессу смерти-возрождения. Тщательный анализ
психологического процесса, ведущего к астме, позволяет предположить, что многие ее
аспекты можно проследить назад к биологической динамике рождения. Здесь тоже, как
при неврозах навязчивости, анальный акцент отражает общую энергетическую блокаду и
задействованность анальной зоны при рождении. Особенности преобладания элементов
удушья или анальной задержки зависят от биографических факторов. Кроме травм,
описанных в психоанализе, часто встречаются сообщения о заболеваниях,
происшествиях или несчастных случаях с нарушением дыхания.
Мы уже говорили, что агония, боль и удушье, выпадающие на долю ребенка в родовом
канале, генерируют нейронное возбуждение огромного размаха, которое сохраняется в
системе организма и позднее ищет возможности разрядиться через различные каналы.
Психогенные тики являют собой пример таких попыток биографически определенным
способом высвободить некоторые из этих запертых энергий, накопленных в ситуации
гидравлического сжатия при рождении. Психогенное заикание имеет глубокие корни в
динамике конфликтов, связанных с оральной и анальной агрессией. Оральный компонент
заикания отражает бедствие, испытанное ребенком, когда его голова была зажата в
родовом канале, а челюсти крепко стиснуты. Анальный компонент может быть прослежен
в прошлое до переживания, связанного с возросшим внутрибрюшным давлением и
сжатием сфинктера при родах. Как и при других эмоциональных нарушениях,
специфический отбор определенных граней сложной динамики БПМ-III в психогенном
заикании определяется последующими биографическими событиями. Важным фактором
для этого нарушения может послужить подавление вербальной агрессии явно
непристойного характера.
Глубинная динамическая основа конверсивной истерии в точности подобна базису
возбужденной депрессии, это видно и по феноменологическому сходству этих двух
состояний. Их соотношение вообще может служить иллюстрацией запутанной геометрии
психопатологических синдромов. В целом, возбужденная депрессия - это глубокое
расстройство, которое в гораздо более чистой форме проявляет содержимое и динамику
БПМ-III. Наблюдение за выражением лица и поведением пациентов с возбужденной
депрессией не оставляет сомнений, что это очень серьезное состояние. Кстати, в этой
категории пациентов много случаев самоубийства и даже убийства, совмещенного с
самоубийством.
Сильный истерический припадок по внешним признакам сходен с возбужденной
депрессией, однако общая картина гораздо менее серьезна - в нем нет глубины отчаяния,
он выглядит стилизованным и надуманным, имеет определенно театральные черты с
сексуальным подтекстом. Вообще, многие характеристики истерического припадка те же,
что в БПМ-III, - чрезмерная напряженность, психомоторное возбуждение и волнение,
смесь депрессии и агрессии, громкие выкрики, нарушения дыхания и драматическое
изгибание (arc de cercle). Но эмпирические шаблоны проявляются здесь в относительно
более мягкой форме, чем при возбужденной депрессии, они существенно изменены и
окрашены позднейшими травмирующими событиями. Природа и временная
последовательность биографических компонентов в основном согласуется с фрейдовской
теорией. Это типичные сексуальные травмы тех времен, когда пациент достиг
фаллической стадии развития и разрешал комплекс Эдипа или Электры. Сами движения
при истерическом припадке можно расшифровать как символические намеки на
некоторые специфические черты подразумеваемой травмы детства.
Глубокая связь между возбужденной депрессией и конверсивной истерией ясно
проявляется в ходе ЛСД-терапии. Сначала истерические симптомы усиливаются, и
пациенту приходится повторно прожить и проработать специфические сексуальные
травмы детства. Когда биографическая работа завершена, то в последующих
психоделических сеансах возникают элементы, напоминающие возбужденную депрессию,
которую пациент в конечном итоге расшифровывает как отголосок борьбы в БПМ-Ш.
Разрешение наступает, когда устанавливается эмпирическая связь с элементами БПМ-IV.
Истерический паралич рук и кистей, невозможность стоять (абазия), потеря речи
(афазия) и другие конверсивные симптомы основаны по-видимому на конфликтной
иннервации, отражающей мощную и хаотичную генерацию нейронных импульсов,
вызванную ситуацией рождения. Паралич вызван не отсутствием моторных импульсов, а
динамическим конфликтом мощных антагонистических иннервации, которые при
взаимодействии гасятся. Эту интерпретацию истерических конверсивных симптомов
впервые предложил О. Ранк в своей новаторской книге "Травма рождения" (Rank, 1929).
В то время как Фрейд видел в конверсии отражение психологического конфликта,
выраженного на языке соматизации, Ранк считал, что их истинная, основа - в
физиологии, отражающей исходную ситуацию во время рождения. Вопрос для Фрейда был
в том, как первичная психологическая проблема переходит в телесный симптом, тогда
как Ранку нужно было объяснить, как чисто соматическое явление может со временем
приобретать (через вторичную биографическую проработку) психологическое содержание
и символический смысл.
Некоторые серьезные проявления истерии, граничащие с психозами (психогенный
ступор, неконтролируемые грезы наяву и фантазии относительно реальности), видимо,
динамически связаны с БПМ-I. В них отражена глубокая потребность восстановить
блаженное эмоциональное состояние, свойственное безмятежному внутриматочному
существованию и симбиотическому единству с матерью. И если эмоциональный
компонент и состояние телесного довольства, связанные с этим, легко распознать как
относящиеся копыту желанной хорошей утробы и хорошей груди, то в конкретном
содержании грез и фантазий проступают темы и элементы, касающиеся детства и
взрослой жизни индивида.
В тревожной истерии роль перинатальной динамики непривычно очевидна; по самой
своей логике, тревога прослеживается назад до переживания серьезной угрозы для
жизни. Я уже отмечал, что Фрейд в ранних работах предположил, что ситуация рождения
может быть главным источником и прототипом всевозможных тревог в последующей
жизни (Freud, 1964). Но он не стал разрабатывать эту идею дальше, а когда ее позднее
сформулировал его ученик Ранк (Rank, 1929), Фрейд выступил за исключение Ранка из
психоаналитического движения.
Вообще говоря, нефиксированная тревога может быть прослежена в прошлое более
или менее точно до смертельной тревоги во время рождения. В различных фобиях,
которые скрывают в себе тревогу, кристаллизованную в специфические страхи перед
людьми, животными или ситуациями, первоначальная тревога рождения присутствует в
измененном и смягченном позднейшими биографическими событиями виде. Если
интенсивность аффекта приоткрывает глубокий перинатальный источник, то обобщенный
тип фобии отражает конкретную стадию рождения, а специфический выбор людей,
объектов и ситуаций определяется более поздними биографическими событиями.
Связь фобий с родовой травмой наиболее очевидна в боязни закрытого и узкого
пространства (клаустрофобии). Она возникает в тесноте - в лифте, в маленьких
комнатах без окон или в подземном транспорте, причем эмоциональная подавленность
строго ограничена временем пребывания в этих местах. Клаустрофобия по-видимому
специфично относится к начальной фазе БПМ-II, когда ребенок ощущает, что весь мир
сжимается, навит и душит. Переживание этого аспекта БПМ-II в чистой и несмягченной
форме сопровождается всеохватной, недифференцированной и необъяснимой тревогой за
свою жизнь и общей паранойей. Наблюдения в ходе работы с глубинными
переживаниями позволяют установить неожиданно плотную динамическую связь
клаустрофобии и паранойи (или по крайней мере, основной формы паранойи, имеющей
перинатальные корни). Клаустрофобия - более поверхностное расстройство. и ее
симптомы привязаны к специфическим ситуативным факторам, тогда как паранойя
глубока, генерализована и относительно независима от обстоятельств. На
биографическом уровне СКО, относящиеся к паранойе, включают ситуации с общей
угрозой на очень ранних стадиях развития, тогда как клаустрофобия связана с травмами,
случающимися позднее, когда личность уже до некоторой степени сложилась. Здесь
особенно значимы ситуации, сочетающие в себе физическое сжатие и удушье.
Патологический страх смерти (танатофобия) имеет корни в сопутствующей
рождению тревоге за жизнь и ощущении неминуемой биологической катастрофы. В этом
неврозе исходное чувство перинатальной аварийности только минимально
видоизменяется позднейшими биографическими событиями, потому что соответствующие
СКО типично связаны с ситуациями, представляющими угрозу выживанию или цельности
тела, - с операциями, повреждениями и особенно с болезнями, нарушающими дыхание.
Пациенты, страдающие танатофобией, переживают эпизоды смертельной тревоги,
которые считают началом сердечного приступа, апоплексии или закупорки дыхательных
путей.
Постоянные медицинские обследования, к которым склонны прибегать эти люди, не
обнаруживают никаких органических нарушений, которые объяснили бы субъективные
жалобы - ведь пациенты испытывают ощущения и эмоции, относящиеся не к
происходящему в настоящий момент физическому процессу, а к эмпирической памяти
телесных травм, в том числе и травмы рождения. Это, конечно, не делает их страдание
менее реальным. Единственный выход в том, чтобы смело встретить переживание
возникающих гештальтов при помощи различных активизирующих техник; таким
образом, танатофобию можно излечить через опыт смерти и возрождения.
Женщины, у которых память о перинатальных событиях близка к порогу
бессознательного, могут страдать от фобии беременности, родов и материнства.
Проблема возникает из-за того, что пассивный и активный аспекты этих функций
теснейшим образом связаны с динамикой бессознательного. Женщины, повторно
проживающие свое рождение, склонны переживать себя (попеременно или
одновременно) как рожающих. Подобно этому, память о внутриутробной жизни плода
характерным образом ассоциируется с переживанием беременности, а воспоминания о
материнской груди - с ситуацией кормления. В состояниях, биологически
подразумевающих симбиотическое единение матери и ребенка, присутствует и
эмпирическое единство.
Клинические наблюдения позволяют предположить, что с началом беременности у
женщин активизируется бессознательная память о собственном зачатии. Когда плод
развивается в матке, бессознательное матери как бы воспроизводит историю ее
собственного эмбрионального развития. Процесс родов, в свою очередь, активизирует
память о ее рождении, и в момент, когда она дает жизнь своему ребенку, происходит
связывание с бессознательной записью о моменте ее собственного рождения.
Вскармливая ребенка, женщина в каком-то смысле повторно проигрывает собственную
историю раннего детства.
Близость памяти об агонии рождения осложняет женщине понимание репродуктивной
функции и принятие своей женственности, так как для нее это связано с причинением
боли и мучений. В таких случаях необходимо повторно прожить и проработать
перинатальные муки, чтобы с энтузиазмом принять роль матери. Актуальный страх
материнства уже после рождения ребенка обычно соединяет в себе различные
насильственные побуждения причинить вред ребенку, паническую боязнь этого и
беспричинную озабоченность, что с ним произойдет что-нибудь плохое. Какими бы ни
были биологические основания этой проблемы, ее всегда можно проследить до момента
рождения. Глубинные корни лежат в ситуации, где мать и ребенок находятся в состоянии
биологического антагонизма, причиняя мучения друг другу и обмениваясь огромными
зарядами деструктивной энергии. Эта ситуация способна активизировать память матери о
своем собственном рождении и высвободить агрессивный потенциал перинатальных
матриц.
Глубинная связь между переживанием родов и эмпирическим доступом к
перинатальной динамике дает только что родившей женщине ценную возможность
проделать необычайно глубокую психологическую работу. С другой стороны, если к
ситуации подойти без настоящего понимания, эта связь может стать причиной будущих
депрессий, неврозов или даже психозов.
Нозофобия, патологическая боязнь заболеть, тесно связана с ипохондрией -
беспочвенным, иллюзорным убеждением о якобы уже начавшейся тяжелой болезни.
Существуют мягкие переходные формы и взаимоналожения нозофобии, ипохондрии и
танатофобии. Пациенты, озабоченные возможностью тяжелого телесного недуга,
испытывают странные телесные ощущения и, не умея их объяснить, склонны
интерпретировать свое состояние в терминах актуальной соматической патологии. Это
могут быть боли, давления и судороги в разных частях тела, странные энергетические
потоки, парестезия и другие формы необычных явлений. Бывают у них и признаки
дисфункции различных органов - трудности с дыханием, мышечный тремор, диспепсия,
тошнота и рвота, запоры и понос, общее недомогание, слабость и утомление. Повторные
медицинские обследования не обнаруживают в случаях нозофобии и ипохондрии никаких
объективных показаний реального заболевания. Пациенты с такой проблематикой часто
требуют клинических и лабораторных проверок, так что рано или поздно становятся
настоящим бедствием в приемных врачей и госпиталях. Многие заканчивают свой поход
по-врачам у психиатра, который быстро размещает их где-то среди симулянтов и
истериков. Во многих случаях они продолжают состоять под наблюдением у терапевтов,
неврологов и других специалистов. По некоторым статистическим данным и оценкам,
пациенты такого рода могут составлять до 30% клиентуры терапевта.
Согласно моей концепции, к жалобам таких пациентов следует относиться очень
серьезно, несмотря на отрицательные медицинские заключения. Их жалобы вполне
реальны, но отражают они не настоящую медицинскую проблему, а поверхностную
память организма о серьезных физиологических трудностях в прошлом - о болезнях,
операциях или повреждениях, особенно о травме рождения.
Три специфические формы нозофобии заслуживают особого внимания:
патологический страх ракового заболевания (канцерофобия), страх
микроорганизмов и инфекции (бациллофобия) и страх грязи (мизофобия).
Глубокие корни всех этих проблем - перинатальные, а специфическая форма
определяется биографией. При канцерофобии важным элементом является сходство
между раком и беременностью; из психоаналитической литературы хорошо известно, что
рост злокачественной опухоли бессознательно отождествляется с эмбриональным
развитием. Подобие это не просто воображаемое, его подтверждают анатомические,
физиологические и биохимические исследования. Еще одна глубокая связь между раком,
беременностью и рождением - соединение всех этих процессов со смертью. При
бациллофобии и мизофобии патологический страх сосредоточивается на продуктах
жизнедеятельности, запахах тела и нечистотах. Среди биографических детерминант
выделяются воспоминания времен приучения к туалету, а самые глубокие корни уходят в
скатологический аспект перинатального процесса. Органическое сцепление в БПМ-III
смерти, агрессии, сексуального возбуждения и биологических отходов является ключом к
пониманию этих фобий.
Пациенты, страдающие этими расстройствами, боятся не только биологического
загрязнения, часто они озабочены возможностью заразить других. Поэтому их страх
перед биологическими веществами тесно связан с агрессией, направленной как внутрь,
так и вовне что в точности совпадает с ситуацией финальных стадий рождения. Глубокое
переплетение и отождествление с биологическими нечистотами служит также основанием
для низкой самооценки, самоуничижения и отвращения к себе, о чем обычно говорится
как о "неустойчивой самооценке". Часто это сопровождается определенным поведением,
связывающим проблему с неврозами навязчивости. Речь идет о ритуалах, заключающихся
в попытках удалить или нейтрализовать ощущение биологического загрязнения.
Самым распространенным из этих ритуалов является компульсивное мытье рук и
других частей тела, хотя существует много других сложных и изощренных форм. В
повторяющемся характере этих маневров отражается их полная неэффективность в
устранении бессознательной тревоги, поскольку они не достигают уровня, на котором она
реально возникает, т. е. уровня перинатальных матриц. Не понимая, что имеет дело с
памятью о биологических нечистотах, индивид верит, что борется с реальной
гигиенической проблемой в настоящем. Подобно этому, страх смерти, представляющий
собой память о реальной биологической опасности, ошибочно воспринимается как
присутствующая в данный момент угроза, якобы связанная с инфекцией. Таким образом,
неудача всех символических маневров в конечном итоге основана на том, что индивид
пойман в сеть самообмана и страдает из-за отсутствия подлинного самопонимания.
Необходимо добавить, что на более поверхностном уровне страх инфекции и бактерий
бессознательно соотносится со спермой и зачатием, тем самым опять же с беременностью
и рождением. Наиболее важные СКО, касающиеся упомянутых выше фобий, включают
воспоминания анально-садистской стадии развития либидо и конфликты по поводу
приучения к туалету и опрятности. Добавочный биографический материал представлен
воспоминаниями, в которых секс и беременность предстают грязными и потому
опасными.
Страх езды на поезде и в метро (сидеродромофобия) основан, судя по всему, на
некотором формальном и эмпирическом сходстве между отдельными стадиями
перинатального процесса и путешествием в закрытых средствах передвижения. Наиболее
важные общие черты этих ситуаций - ощущение закрытости или пойманности, огромные
силы и энергии, приведенные в движение, быстрая смена переживаний, невозможность
контроля над процессом и потенциальная опасность разрушения. Добавочными
элементами являются страх перед туннелями и подземными переходами, перед темнотой.
Во времена старых паровых двигателей элементы огня, давления пара и громких гудков
служили, видимо, сопутствующими факторами. Недостаток контроля является моментом
исключительной важности: у пациентов, страдающих фобией поездов, часто не бывает
проблем с вождением автомобиля, где они могут по своему усмотрению изменить или
прекратить движение.
Близки к этим фобиям страх путешествия в самолете и страх пользования
лифтом. Интересно в этой связи, что некоторые случаи морской и воздушной болезней
связаны с перинатальной динамикой - они могут исчезать после того, как индивид
полностью завершит процесс смерти-возрождения. Существенным элементом здесь повидимому
является умение отказаться от контроля и подчиниться потоку событий, вне
зависимости от того, к чему они приведут. Трудности начинаются, когда индивид
пытается навязать свой порядок процессу, который лежит вне человеческого контроля.
Страх высоты и мостов (акрофобия) в чистой форме не встречается; он всегда
соединен с побуждениями спрыгнуть или выброситься - с башни, из окна, с обрыва или
моста. В ощущении падения с одновременным страхом разбиться типично проявляются
финальные стадии БПМ-III . Люди, пережившие элементы этой матрицы, часто сообщают
об ощущении падения, акробатических прыжков в воду или спуска на парашюте.
Компульсивный интерес к тем видам спорта, где есть падения, близко связан с суицидом
второго типа - в нем отражается желание растворить во внешнем действии падения
чувство неминуемой беды, а также реакция, направленная против существующего страха,
и стремление к контролю, который может предотвратить несчастье (рывок кольца
парашюта), и к уверенности, что гибели не произойдет (завершение падения в воде).
СКО, ответственные за проявление этой грани родовой травмы, включают воспоминания
об играх, когда взрослые подбрасывали ребенка в воздух, нечаянные падения в детстве и
различные формы гимнастики и акробатики.
При фобии улиц и открытых пространств (агорафобии), которая противоположна
клаустрофобии, связь с биологическим рождением проистекает из контраста между
субъективным ощущением замкнутости, зажатости и последующим огромным
расширением пространства и эмпирической экспансией. Агорафобия, таким образом,
относится к самому концу процесса рождения, к моменту появления на свет. ЛСДиспытатели,
проживавшие этот момент в своих психоделических сеансах, характерно
описывают глубокий страх перед неминуемой катастрофой и гибелью, который связан с
этим финальным переходом. Опыт смерти Эго, одно из самых сложных и тяжелых
переживаний в трансформативном процессе, психогенетически принадлежит к этой
категории. Для уличной фобии также типичны элементы либидозного напряжения,
сексуального искушения, амбивалентных чувств относительно возможности
промискуитета и озабоченность импульсивными эксгибиционистскими проявлениями.
Многие из этих характеристик отражают специфические биографические моменты,
связанные с конкретными аспектами родовой травмы самой логикой переживания.
Сексуальный компонент рождения уже обсуждался достаточно подробно, а элемент
обнажения на виду у всего мира имеет возвышенный смысл как анахроничное
напоминание о первом явлении миру обнаженного тела. Если на первом месте стоит
страх перехода через улицу, то здесь мощные и опасные силы уличного движения
бессознательно отождествляются с родовыми силами. На более поверхностном уровне эта
ситуация воспроизводит элементы детской зависимости, когда пересекать улицу без
помощи взрослых было запрещено.
Соотношение боязни различных животных (зоофобии) и родовой травмы
подробно обсудил и ясно показал О. Ранк в "Травме рождения" (Rank, 1929). Если
объектом фобии является большое животное, то важны темы, связанные с возможностью
быть проглоченным и инкорпорированным (волк) или с беременностью (корова). Ранее
уже отмечалось, что архетипическое переживание начала процесса смерти-возрождения -
это ощущения проглоченности и инкорпорированности. В случае мелких животных
важным фактором по-видимому является их способность проникать в маленькие
отверстия в земле и снова выходить из них (мыши, змеи).
Вдобавок, некоторые животные имеют особое символическое значение для процесса
рождения. Так, образы гигантских тарантулов часто появляются в начальной фазе БПМ-II
как символы всепожирающей женской стихии. Это, похоже, отражает тот факт, что пауки
ловят свободно летающие жертвы в свою паутину, обездвиживают их, опутывают и
сковывают, высасывают из них жизнь. Нетрудно увидеть глубокое сходство между такой
последовательностью событий и переживанием ребенка в ходе биологического рождения.
Связь эта кажется существенной для развития боязни пауков (арахнофобии).
Образы змей, которые на более поверхностном уровне имеют явно фаллическое
значение, на перинатальном уровне передают бессознательно обобщенные символы
родовой агонии и, следовательно, разрушительного и пожирающего женского начала.
Ядовитые гадюки обычно представляют угрозу для жизни и страх смерти, а большие
удавы символизируют сдавливание и удушение, сопутствующие рождению. То, что после
усмирения и проглатывания жертвы тело удава поразительно раздувается, делает его
также символом беременности. Однако, каким бы важным не был перинатальный
компонент в развитии фобии змей, змеиная символика простирается глубоко в
трансперсональные области, где эти животные играют основополагающую роль во многих
архетипических формах, мифических темах и космологиях.
Фобия мелких насекомых может быть легко прослежена до динамики
перинатальных матриц. Так, например, пчелы соотносятся с воспроизводством и
беременностью из-за их способности переносить пыльцу и оплодотворять растения, а
также прокалывать кожу жалом, вызывая вздутие. Мухи из-за влечения к экскрементам и
свойства разносить инфекцию связываются со скатологическим аспектом рождения. Как
уже указывалось, это имеет тесное отношение к фобии грязи и микроорганизмов, к
компульсивному мытью рук.
Поскольку рождение как базовый биологический процесс включает богатый спектр
физиологических явлений, не удивительно, что корни многих эмоциональных нарушений
с четко выраженными соматическими проявлениями и психосоматических заболеваний
прослеживаются до перинатальных матриц. Самые общие и характерные органоневротические
симптомы оказываются производными от физиологических процессов и
реакций, составляющих естественную и вполне понятную часть процесса рождения. Эта
связь совершенно очевидна и не требует дальнейшего разъяснения в случае различных
форм головной боли, особенно "опоясывающей", которую невротики часто описывают как
сжатие лба железными обручами.
Легко объяснимы субъективное чувство нехватки кислорода и удушье, обычно
переживаемые психиатрическими пациентами при стрессах. Сердцебиение, боль в груди,
прилив крови, периферийная ишемия и другие формы сердечно-сосудистых расстройств,
мышечное напряжение, тремор и судороги - все это также не представляет трудностей
для интерпретации.
Некоторые другие симптомы, связь которых с процессом рождения не так очевидна,
отражают, по всей видимости, сложные паттерны активации симпатической и
парасимпатической нервной системы на различных стадиях родов. Запоры или
спазматические поносы, тошнота и рвота, общее раздражение желудочно-кишечной
системы, чрезмерное потение и слюноотделение или сухость во рту и озноб,
перемежающийся с жаром, - вот примеры подобного рода симптомов.
Различные наборы вегетативных феноменов появляются во время и после сеансов у
людей, уже прошедших фазу смерти-возрождения и столкнувшихся с различными
пренатальными переживаниями. Некоторые из этих симптомов сходны с теми, что
сопровождают вирусные заболевания (например грипп), - это общая слабость и
недомогание, чувство внутреннего холода, чрезмерная нервозность и легкий тремор
отдельных мышц и мышечных групп. Другие напоминают похмелье или пищевое
отравление - чувство тошноты и отвращения, диспепсия, чрезмерные кишечные газы,
общая вегетативная дистония. При такой симптоматике во время сеансов пациенты
ощущают характерный плохой вкус во рту, некую смесь металлического или йодистого
вкуса и чего-то органического, вроде прокисшего бульона. Весь синдром имеет странное,
неуловимое и трудно описуемое качество - по контрасту с гораздо более отчетливыми
телесными проявлениями перинатального происхождения. Многие клиенты независимо
друг от друга заявляли, что это состояние имеет химическую подоснову. Они связывали
его с возмущениями внутриутробного существования, передающимися плоду через
химические изменения плацентарной крови. Эти телесные ощущения по-видимому лежат
в основе некоторых невротических и пограничных психотических симптомов странной и
плохо определяемой природы. В крайней форме они составляют известный тип
ипохондрии с психотической интерпретацией.
Имеются надежные клинические свидетельства в литературе по ЛСД, позволяющие
предположить, что перинатальные матрицы задействованы и в патогенезе серьезных
психосоматических заболеваний - бронхиальной астмы, мигрени, головной боли,
псориаза, желудочной язвы, язвенного колита и гипертонии. На то же указывают и
материалы моих собственных психоделических исследований, и наблюдения в ходе
немедикаментозной эмпирической работы. Первостепенная важность эмоциональных
факторов в этих заболеваниях признана всеми и в традиционной медицине. Однако в
свете работы с глубинными переживаниями любые психоаналитически ориентированные
теории психосоматических заболеваний, объясняющие их только биографическими
факторами, безусловно предстают неадекватными и поверхностными. Любой терапевт.
применяющий эмпирический подход, не может не обратить внимание на стихийные
энергии перинатального происхождения, лежащие в основе психосоматических
нарушении.
Вполне обоснованными выглядят сомнения относительно того. что сравнительно легкие
биографические травмы способны подавить гомеостатические механизмы тела и вызвать
глубокие функциональные нарушения или даже серьезные анатомические повреждения
органов, но вот в случаях прорыва врожденной и действительно стихийной деструктивной
энергии из опыта рождения, такая возможность более чем просто вероятна. Нередко
приходится видеть временные проявления астматических приступов, мигреней.
различных экзем и даже псориазные кожные высыпания в ходе процесса смертивозрождения
при психоделической терапии или какой-то иной проработке опыта.
Терапевты, использующие психоделическую терапию и другие эмпирические техники,
сообщали о резком и устойчивом излечении большей части психосоматических
заболеваний. И всякий раз в фактическом описании курса терапии они упоминали
повторное проживание родовой травмы как наиболее значимое событие терапевтического
свойства.
Вполне очевидная связь между психогенной астмой и переживанием рождения уже
разбиралась. Мигрени характерно прослеживаются в той грани родовой травмы, когда
плод испытывает непереносимую боль и давление на голову одновременно с тошнотой и
другими желудочно-кишечными расстройствами. Частая при мигренях тяга найти среду,
сходную с внутриматочным состоянием (темное место, тишина, мягкие одеяла и
подушки), у пациентов. страдающих мигренями, может рассматриваться как попытка
отменить процесс рождения и вернуться в пренатальное состояние Однако, как
показывают многие успешные результаты эмпирической терапии, избавление от
мигреней достигается прямо противоположной стратегией. В конечном итоге, головная
боль должна усилиться до предельной, непереносимой степени сравнимой с болью,
фактически пережитой во время рождения. Тогда это принесет внезапное
взрывоподобное освобождение от мигрени; как правило за избавлением от нее следует
экстатическое переживание трансцендентного характера.
При псориазе важным психогенетическим элементом является прохождение
деструктивной перинатальной энергии через области кожи, которые в ходе рождения
непосредственно соприкасались со стенками матки или родовыми путями и поэтому
представляют собой среду мучительной конфронтации двух организмов. Речь идет о
зонах предпочтительного распространения псориаза, а именно о затылочной части
головы и лбе, спине, коленях и локтях. Как и в случае мигрени, серьезные улучшения
тяжелого псориаза наблюдались после повторного проживания биологического рождения.
Важной составляющей сил, ответственных за язву желудка и язвенный колит,
являются перинатальные энергии с очень четким осевым фокусом; их максимум обычно
переживается на продольной оси тела. Конфликтная иннервация как верхней части
желудочно-кишечной системы (оральная агрессия, боль в желудке. тошнота и рвота), так
и ее нижней части (кишечная боль и спазмы. понос, спазматический запор), часто
сопутствуют процессу рождения. Приведет ли этот аспект родового переживания к
патологическим проявлениям в будущем, будет ли это связано с желудком плис
кишечником, зависит, надо полагать, больше от цепочки последующих биографических
событий, чем от особенностей механики родов. Характерно, что СКО пациентов с этими
заболеваниями характерно включают воспоминания о событиях, связывающих
пищеварение с тревогой. агрессией или сексуальностью; природа этих травм и их
распределение по времени в целом согласуется с психоаналитической теорией.
Артериальная гипертония явно соотносится с историей крайних эмоциональных
стрессов. Глубинная основа этого расстройства - запись в организме длительного
эмоционального и физического стресса биологического рождения. Различные стрессы на
протяжении жизни добавляются к этому первичному запасу, облегчают доступ
перинатальных элементов в сознание, связывают их со специфическими событиями
биографии и обеспечивают их конечное развитие и артикуляцию. В итоге артериальная
гипертония является психосоматической реакцией на все незавершенные гештальты
стрессовых ситуаций в жизни индивида, включая его перинатальную историю, а не
отражением только ближайших по времени обстоятельств.
Неврастения и эмоционально-травматические неврозы занимают особое место среди
психопатологических синдромов. В некотором смысле их можно считать наиболее
"нормальной" реакцией человека на Тяжелые обстоятельства. Симптомы неврастении
будут развиваться у тех, кто на длительное время попал в обязывающие и объективно
стрессовые условия - такие, как избыток работы под давлением с разных сторон;
нехватка отдыха, сна и средств восстановления сил; одновременное решение нескольких
сложных задач; беспорядочный образ жизни. Неврастения характеризуется мышечным
напряжением, треморами, чрезмерным потением, сердечными расстройствами и сбоями,
нефиксированной тревогой, чувством подавленности, сильной головной болью и faiblesse
irritable (раздражительная слабость - франц.), чувством общей слабости и потери энергии
в сочетании с повышенной раздражительностью. Ее как правило сопровождают
сексуальные нарушения, в частности импотенция, фригидность, изменения
менструального цикла и преждевременная эякуляция.
Эмоционально-травматический невроз бывает у людей, которые оказались
вовлеченными в природные катастрофы экстремальных размеров, массовые несчастные
случаи и военные ситуации, или у тех, кто пережил какие-то другие события,
представляющие потенциальную угрозу для жизни или телесной целостности. Следует
отметить, что эти условия не подразумевают каких-либо физических повреждений
организма, а только психологическую травму, связанную с возможностью вреда. И все же
вытекающий отсюда травматический невроз типично включает не только интенсивные
эмоциональные симптомы, но и определенные телесные проявления - боль, судороги,
резкую дрожь или же паралич.
Неврастения и эмоционально-травматический невроз близко соотносятся
психогенетически. И то, и другое - продукт БПМ-III в довольно чистой форме, т. е. не
измененной и не окрашенной позднейшими биографическими событиями. Неврастения,
являющаяся относительно нормальной реакцией на продолжительный стресс умеренной
степени, проявляет существенные черты третьей перинатальной матрицы в несколько
смягченной форме. А экстремальные обстоятельства, повергающие человека в
эмоционально-травматический невроз, настолько близки ситуации рождения, что
преодолевают его защитную систему и эмпирически связывают с самым ядром БПМ-III.
Даже после того как непосредственная опасность миновала, невротик по-прежнему
переполнен перинатальными энергиями, против которых у него уже нет никакой
эффективной психологической защиты.
Эта ситуация представляет проблему, но она может стать и ценной возможностью для
эмпирического столкновения с перинатальной энергетикой. Конечный исход будет
зависеть от терапевтического подхода к этому состоянию. Кстати, попытки
психологического или фармакологического подавления вырвавшейся на свободу
перинатальной энергии будут совершенно бесполезны или же приведут к общему
истощению пациента.
Терапевтическая стратегия, освобождающая перинатальную энергетику, может не
только разрешить симптомы травматического невроза, но и способствовать процессу
глубокого исцеления и трансформации. Лучшие из традиционных подходов в этих
условиях - гипноанализ и наркоанализ, которые приводят пациента в соприкосновение с
исходной угрожающей жизни ситуацией, позволяя прожить ее повторно. И все же
идеальный терапевтический подход должен проводить дальше - к перинатальным
матрицам, которые были вскрыты экстремальной ситуацией. Эти наблюдения особенно
значимы с точки зрения того факта, что десятки тысяч ветеранов Вьетнама, страдающие
от длительных эмоциональных нарушений, вызванных войной, представляют в США
серьезную проблему ментального здоровья.
Нередко в ситуациях смертельной опасности люди теряют контроль над мочевым
пузырем и кишечником. Это характерно для финальной стадии рождения и перехода от
БПМ-III к БПМ-IV. Клинические наблюдения подтверждают, что в старых родильных
домах, где не применяли клизм и катетеров, матери часто испражнялись и мочились в
момент деторождения, и то же самое происходило с ребенком. Невротическая потеря
контроля над мочевым пузырем (энурез) и более редкая потеря контроля над
кишечником (энкопрес) могут быть прослежены до рефлекторного мочеиспускания и
дефекации в момент рождения. У людей, переживающих элементы БПМ-III и БПМ-IV во
время психоделических сеансов, часто возникает беспокойство относительно сфинктеров
и их контролирования. Мочеиспускание довольно обычно, когда пациент эмпирической
психотерапии достигает момента полной сдачи и отпускания себя. Непроизвольная
дефекация встречается реже, возможно из-за гораздо более сильного культурного табу,
но и она имела место в нескольких случаях. Как и при других расстройствах, только
последующие биографические события сходной природы способны перевести этот
потенциал, существующий на перинатальном уровне, в актуальную клиническую
проблему. Материал относящихся к этим случаям СКО в основном согласуется с
психоаналитической теорией. Однако, это только часть дела, а глубинные корни
нарушений следует искать в рефлекторном освобождении сфинктеров при рождении,
когда прекращаются боль, страх и удушье, и в восстановлении психологической связи с
постнатальным и пренатальным состояниями, в которых нет ограничений
необусловленной биологической свободы.
Психотический опыт: болезнь или трансперсональный кризис?
Так называемые эндогенные психозы (в частности, шизофрения) представляют одну из
наибольших загадок для современной) психиатрии и медицины. Несмотря на огромные
затраты времени, энергии и денег, проблемы, связанные с природой и этиологией
психотических процессов, успешно сопротивляются усилиям целых поколений ученых.
Психозы интерпретируются в чрезвычайно широком спектре концепций - от строго
органических до чисто психологических и даже философских. Все эти точки зрения
имеют своими представителями блестящих, искушенных и почитаемых ученых с солидной
репутацией.
Согласно мнению исследователей, придерживающихся медицинской модели, психозы
представляют собой настолько резкое искажение правильного восприятия реальности,
что приходится постулировать серьезную патологию органов. которые отвечают за
восприятие мира и интерпретацию сенсорных данных, - особенно патологию центральной
нервной системы. Сторонники этой точки зрения настаивают на том, что причина
психозов лежит в некоторых приобретенных или наследственных биохимических,
физиологических и даже анатомических аномалиях мозга Приемлемая альтернатива
предполагает возможность патологии других органов и систем, которая изменяет
биохимию всего организма и влияет на мозг косвенно. И хотя поиски таких органических
причин до сих пор были по большей части безуспешны, все случаи необычных состояний
сознания по-прежнему диагностируются как болезни, этиологию которых якобы еще
предстоит выяснить. Поскольку психиатрические исследования так и не обнаружили пока
фактических причин психозов, определение "болезнь" характерно приравнивается к
проявлению симптомов, и симптоматическое облегчение рассматривается как признак
выздоровления.
Психологические теории психозов отчетливо распадаются на три категории. Самые
крайние формулировки на противоположном относительно медицинской модели конце
спектра рассматривают психозы как фундаментальные проблемы жизни или различные
способы бытия в мире. Можно упомянуть здесь феноменологию, экзистенциальный
анализ и Dasein-анализ (Dasein - здесь в переводе с нем.: бытие: человеческое бытие
Термин М Хайдеггера. - Прим ред.) как важные примеры подходов, выделяющих скорее
философское понимание, чем интерпретацию в терминах медицинской патологии. В
большинстве психологических теорий психозы рассматриваются как патологические
состояния с психологическими, а не органическими корнями. За небольшим
исключением, ориентация этих теорий биографическая, и такая узкая точка зрения не
позволяет им учитывать значимые психологические факторы, которые выходят за круг
детских травм. Некоторые из этих подходов дополняют интрапсихическую динамику
факторами социальной природы. Но наиболее интересной и многообещающей
представляется третья категория психологических теорий психотических процессов, к
которой относятся подходы, подчеркивающие их позитивное значение. Во многих
необычных состояниях сознания, которые традиционно считаются психотическими и
потому указывают якобы на серьезные ментальные заболевания, эти теории усматривают
радикальные попытки разрешения проблем. Будучи правильно поняты и поддержаны, они
могут перейти в психосоматическое излечение, личностную трансформацию и эволюцию
сознания.
Итак. выясняется, что в психиатрии и психологии нет согласия относительно природы
и этиологии психотических процессов. Серьезные исследователи склонны подчеркивать
огромную сложность проблемы и размышлять о ней в смысле "множественной этиологии".
Этот термин предполагает, что проблема психозов не может быть сведена к какой-либо
простои цепочке биологических, психологических или социальных причин. Единство
отсутствует даже в названиях клинических диагнозов. Например, американские
психиатры предпочитают использовать термин "шизофрения" несколько обобщенно,
тогда как их европейские коллеги оставляют этот диагноз только для особых случаев с
глубокими "стержневыми проблемами" (Kernschizoplirenie).
Ситуация в терапии психозов так же запутана, за исключением случаев маниакальнодепрессивных
нарушений, относительно которых единодушия, наверное, больше.
Многообразие терапевтических мер прямо отражает различия в теоретическом понимании
процесса. Применявшиеся с различной долей успеха подходы образуют ряд от
сильнодействующих конвульсивных методов и психохирургии через
психофармакологическую терапию до чисто психологических процедур. Некоторые из
новых терапевтических методов прямо противоположны медицинской стратегии лечения
психозов. Вместо того, чтобы снимать симптомы и подавлять психотический процесс, они
пытаются создать поддерживающие условия и воодушевить пациента к возможно более
полному переживанию симптомов. Допускается даже использование техники, которая
усиливает и ускоряет процесс, тем самым приводя его к позитивному разрешению, - речь
идет о психоделической терапии и терапии глубинного переживания.
Именно этот подход я предпочитаю изучать и поддерживать, так как, по моему опыту,
это в высшей степени жизнеспособная и многообещающая альтернатива традиционному
лечению психозов. В нескольких различных областях исследований есть веские
свидетельства тому, что среди тех, кто переживает необычные состояния сознания и
шаблонно именуется психотиком, всегда имеется группа людей, вовлеченных в
экстраординарный и потенциально целебный процесс самоисследования и эволюции
сознания. Если условия далеки от оптимальных,-а это как раз является нормой в нашей
культуре при современном уровне психиатрического понимания, - этот процесс часто
останавливается на одной из драматичных и тяжелых стадий.
Психиатр или психолог, который знаком с территорией необычных состояний сознания
теоретически и практически, будет способен поддерживать и направлять процесс,
отказавшись от неразборчивого подавляющего подхода, в этих случаях неприемлемого,
вредного и совсем не продуктивного. Нечутким рутинным применением транквилизаторов
и других подавляющих мер можно заморозить эту потенциально благотворную проработку
и помешать ее успешному завершению. Такая терапевтическая стратегия может привести
к хронике и необходимости длительного лекарственного лечения с вытекающими из этого
необратимыми побочными эффектами. Остается понять, какая доля из общего числа
психотических состояний принадлежит к этой категории и как много индивидов среди
всех остальных вовлечено в такой процесс. Нынешняя психиатрия с ее социально
оскорбительными ярлыками, ужасными госпитальными условиями и терапевтическими
процедурами создала атмосферу, в которой невозможна искренняя обратная связь.
В этих обстоятельствах маловероятно, что мы сумеем получить надежное
статистическое отражение того, что происходит среди населения, -до тех пор, пока не
создадим атмосферу понимания и поддержки.
Результаты анонимных опросов (McCready and Greeley, 1976), показывающие, что 35%
американцев когда-либо имели мистические переживания, дают представление о том,
какими могли бы быть результаты более правдивой и реалистичной статистики о случаях
изменения состояний сознания. Пока общая атмосфера не изменится, многие люди,
вовлеченные в подобный процесс, будут воздерживаться от сообщений о своем опыте
даже ближайшим родственникам, опасаясь, что их сочтут сумасшедшими и подвергнут
бездушной рутине психиатрического лечения.
Переходим теперь к рассмотрению психозов с точки зрения модели, представленной в
этой книге. Первый вопрос - это нынешняя научная парадигма. Понимание психозов и
подход к их лечению полностью определяются философией западной науки и тем
фактом, что психиатрия сложилась как медицинская дисциплина. Все определения
психозов выделяют как главное неспособность индивида отличить субъективное
переживание от объективного восприятия мира; ключевая фраза в определении психоза:
"точная оценка реальности". Поэтому ясно, что понятие психоза прямо зависит от
текущего научного представления о реальности. Из-за приверженности специалистов
ньютоно-картезианской парадигме и отождествления ее с точным, объективным и
исчерпывающим описанием реальности традиционная психиатрия определяет
нормальность как перцептивное и когнитивное соответствие механистическому
мировоззрению. Если мировосприятие индивида серьезно отклоняется от нормы, это
будет рассматриваться как признак патологического процесса, связанного с мозгом, т. е.
как "болезнь". Поскольку диагностика психозов неотделима от определения реальности,
то при серьезном сдвиге научных парадигм, изменяющем представление о самой природе
реальности, ее тоже ждут серьезные изменения.
Медицинская модель ментального заболевания значительно ослабла под давлением
исторических и антропологических свидетельств. указывающих на относительность и
культурную ограниченность критериев душевного здоровья и нормальности. Вариации
человеческого поведения, считавшиеся в разных культурах и в различные исторические
периоды приемлемыми, нормальными или желательными, различаются в очень широком
спектре. И значительная его часть накладывается на то, что нынешняя психиатрия
определяет как патологию и признаки ментального заболевания. Медицинская наука
пытается, скажем, установить специфическую этиологию многих явлений, которые в
более широком межкультурном контексте являются инвариантами человеческого
состояния или формами коллективного бессознательного.
Инцест, отвергнутый большинством этнических групп, обожествлялся в
высокоразвитых цивилизациях древних египтян и перуанских инков. Гомосексуализм,
эксгибиционизм, групповой секс и проституция в некоторых культурах считались
совершенно нормальными. а в других - ритуализировались и освящались. В некоторых
этнических группах, например, у эскимосов, принято уступать своих жен, в других
группах поощряется общий промискуитет, и в то же время существуют культуры, где
адюльтер карается смертью. Строгому соблюдению моногамии в одних обществах можно
противопоставить социально санкционированную полигамию или полиандрию в других.
И если некоторые этнические группы считают обнаженность естественной, а к сексу
или к выделительным функциям организма относятся свободно, другие выказывают
отвращение к основным физиологическим функциям и запахам или закрывают все тело,
включая лицо. Даже детоубийство, убийство, самоубийство, человеческие
жертвоприношения и принесение в жертву себя, пытки, самоувечье и каннибализм были
вполне допустимыми в некоторых культурах, а иногда даже прославлялись и
ритуализировались. Многие из так называемых культурно-ограниченных
психиатрических синдромов -необычных и экзотических форм опыта и поведения у
отдельных этнических групп - вряд ли могут быть названы болезнями в строгом
медицинском смысле.
Поскольку все эти экстремальные психологические явления были нормой в некоторых
культурах или на некоторых культурно-исторических этапах, понятно, что обязательные
поиски их медицинских причин являются скорее результатом культурной
предубежденности, чем хорошо обоснованным научным суждением. Юнговское понятие о
коллективном бессознательном с его бесчисленными вариациями предлагает мощную и
многообещающую альтернативу медицинской модели. Достаточно осознать, что даже
перемены в духе времени (Zeitgeist) и в моде могут иногда вызывать отклонения от
прежних норм, но если бы подобные отклонения обнаружились в старом контексте, этого
было бы достаточно для диагностирования их как ментальных заболевании.
То. что должно считаться здоровым, нормальным или рациональным. зависит
решающим образом от обстоятельств, от культурного и исторического контекста. Опыт и
поведение шаманов. индийских Йогов и саддху (святых отшельников) или духовных
искателей других культур по западным психиатрическим стандартам следовало бы
диагностировать как явный психоз. и наоборот, ненасытное честолюбие, иррациональные
побуждения к компенсации, технократия, современная гонка вооружений, междоусобные
войны, революции и перевороты, считающиеся нормой на Западе, рассматривались бы
восточным мудрецом как симптомы крайнего безумия. Точно так же. нашу манию
постоянного прогресса и "неограниченного роста", наше отрицание космических циклов,
загрязнение жизненных ресурсов (воды. почвы и воздуха), превращение в бетон и
асфальт тысяч квадратных миль земли в таких местах, как Лос-Анджелес. Токио или СанПаулу,
американский или мексиканский индеец-шаман посчитал бы чудовищной
несообразностью и опасным массовым безумием.
Но уроки истории и антропологии идут дальше относительности опыта, внешности и
поведения. Некоторые явления, рассматриваемые западными психиатрами как симптомы
ментальных заболеваний, считались в древних и незападных культурах исцеляющими и
трансформирующими, если они происходили спонтанно Глубокое уважение этих культур
к таким формам переживания и поведения ясно отражено в том факте, что они затратили
много времени и усилий на развитие искусной техники их достижения. Речь идет о
процедурах изменения сознания - от таких простых. как голодание, отказ от сна,
социальная и сенсорная изоляция (отшельничество в горах, пещерах, пустынях), до
изощренных, вроде самоограничения в потреблении кислорода или других дыхательных
техник и использования психоделиков. Некоторые духовные традиции тщательно
разработали для этого особые методы, использующие визуальную информацию, звуковую
технологию, кинестетическую стимуляцию или ментальные упражнения.
Тот, кто добивался успешной интерпретации своего внутреннего путешествия,
ближайшим образом знакомился с территориями психики. Он также обретал способность
передавать свое знание Другим и вести их по правильному пути. Во многих культурах
Азии, Австралии, Полинезии, Европы, Южной и Северной Америки это было традиционной
функцией шаманов (Eliade, 1964). Драматичные переживания посвящения у шаманов,
включающие яркие эпизоды смерти-возрождения, интерпретировались западными
психиатрами и антропологами как признаки душевных заболеваний. Обычно их
обсуждают в связи с шизофренией, истерией или эпилепсией как "болезнь шамана".
Здесь отразилось типичное предубеждение западной механистической науки с
культурно-ограниченной оценкой, а вовсе не объективное научное суждение. В
культурах, где признают и почитают шаманскую практику, шаманом не становится любой
человек со странным и непредсказуемым поведением, как предполагают западные
ученые. Там очень четко отличают настоящих шаманов от людей больных или психически
ненормальных. У шаманов всегда есть свои мощные необычные переживания, и они
умеют их созидательно и продуктивно интегрировать. Они способны справляться с
повседневной реальностью так же хорошо или даже лучше, чем остальные члены их
племени. Кроме того, они имеют эмпирический доступ к другим уровням и областям
реальности и могут вызывать необычные состояния сознания у других с целью излечения
или трансформации. Таким образом, они демонстрируют превосходную способность к
действию и "сверх-нормальность", а не сумасшествие или неумение приспособиться к
окружающей обстановке. Думать же, что причудливое и непонятное поведение сойдет
среди "необразованных туземцев" за святость, просто глупо .
Многие древние традиции создали тщательно разработанную картографию необычных
состояний сознания, имеющую неоценимое значение для тех, кто встретился с тяжелыми
стадиями своего внутреннего путешествия. Древние книги мертвых, традиционные
индийские, буддийские, даосские и суфийские учения, писания христианских мистиков
или каббалистические и алхимические трактаты - вот лишь некоторые примеры такого
рода. В такого рода текстах переживания, которые профану или непосвященному могут
показаться непонятными и странными, рассматриваются мастерами этого искусства как
предсказуемые и закономерные стадии процесса трансформации.
Непредвзято мыслящие исследователи, готовые изучать исцеляющий потенциал таких
состояний, к своему большому удивлению обнаружат, что он превосходит все
терапевтические средства традиционной психиатрии. Многие мировые культуры
независимо одна от другой развили технику вызывания или поддержания подобных
состояний. Такая техника применялась постоянно в различных ритуалах перехода,
исцеления, церемониях экстатических сект и мистериях смерти-возрождения.
Поскольку ритуальная практика неевропейских культур могла бы показаться слишком
экзотической для наших условий, следует обратиться к важным образцам
древнегреческой культуры, традиционно считающейся колыбелью европейской
цивилизации. Священные мистерии смерти-возрождения процветали в Греции и соседних
государствах во множестве форм. Среди наиболее известных нужно назвать зле воинские
и орфические мистерии, вакханалии (т.е. дионисийские ритуалы), церемонии Аттиса и
Адониса, фракийские ритуалы корибантов.
Два гиганта греческой философской мысли, которых так высоко ценит европейская
цивилизация, оставили свидетельства о целительной силе мистерий. Платон, который,
вероятно, был посвящен в Элевсине, дал детальное описание опыта ритуального
переживания в диалоге "Федр" (Plato, 1961) при обсуждении разных форм сумасшествия.
В качестве примера он привел ритуальное безумие корибантов (Plato, 1961b), когда
дикий оргиастический танец под аккомпанемент флейт и барабанов выливался в
припадок. Платон считал сочетание интенсивной активности экстремальных эмоций с
последующей релаксацией мощным катарсическим переживанием, обладающим
удивительной лечебной силой .
Другой великий греческий философ, ученик Платона Аристотель также видел в
мистериях мощные ритуальные события, способные исцелять эмоциональные
расстройства (Croissant, 1932). Он верил, что при помощи вина, возбуждающих средств
(афродизиаков) и музыки участник посвящения испытывает необычайный страстный
подъем с последующим катарсисом. Это было первым явным утверждением, что полное
переживание и освобождение подавленных эмоций - эффективный механизм лечения
душевных заболеваний. В соответствии с главным тезисом орфиков Аристотель
постулирует, что хаос и безумие мистерий в конечном итоге ведут к порядку.
Представленная концепция психозов находит важное подтверждение и в наблюдениях
традиционной психиатрии. Уже несколько десятилетий назад было установлено, что
психиатрические пациенты могут иногда выходить из кризисных состояний с более
высоким уровнем цельности и собранности, чем тот, который был У них до начала
болезни (Dabrowski, 1964). Отмечалось, что такой положительный исход наиболее
вероятен, когда содержание психотического переживания включает элементы смертивозрождения
или разрушения и воссоздания мира.
Обычная ныне практика фармакологического подавления психотических симптомов
странным образом противоречит давнему клиническому наблюдению насчет того, что
яркие психотические состояния имеют гораздо больше шансов быть излечимыми, чем
протекающие вяло. По нескольким проверочным психофармакологическим
исследованиям выяснилось, что некоторые группы психотических пациентов имеют
лучшие показатели выздоровления, когда подвергаются лечению неактивными
препаратами (плацебо), чем в случае приема транквилизаторов (Carpenter et al" 1977;
Young and Meltzer, 1980). Это подтвердилось в контрольном эксперименте в госпитале
Эгню штата Калифорния (Сан-Хосе), который провели Морис Раппапорт. Джулиан
Силвермэн и Джон Перри (Rappaport, Silverman, Perry, 1974; 1978). В некоторых других
исследованиях не обнаружено никакой существенной разницы в состоянии
психотических пациентов, получающих транквилизаторы и плацебо (Mosher and Menn.
1978). В целом, пациентам с параноидальными симптомами, затрагивающими в первую
очередь механизм внешних проекции, по-видимому становится лучше при лечении
транквилизаторами, тогда как те, кто переживает интроективный процесс, имеют больше
шансов без лекарств.
Были и другие терапевтические эксперименты, в которых пациентам вообще не давали
транквилизаторов и всячески поощряли к переживанию психотического процесса,
например проект Р. Д. Лэйнга в Великобритании (Laing, 1972а; 1972Ь) или "Диабэйсис"
Дж Перри в Сан-Франциско (Perry, 1974; 1976). Еще более необычный и радикальный
подход к психотическому процессу - предоставление пациенту нового понимания,
поддержки и воодушевления в ходе психоделических сеансов или немедикаментозной
эмпирической проработки дня ускорения процесса и содействия его положительному
разрешению В обширном изучении ЛСД-психотерапии, проведенном в Институте
психиатрических исследований в Праге, я наблюдал случаи резкого улучшения у
нескольких ярко выраженных психотиков, и эти результаты превосходили все. чего могло
бы добиться традиционное подавляющее психофармакологическое лечение. Изменения у
этих пациентов заключались не только в исчезновении симптомов, но и в глубокой и
серьезной перестройке личности. Краткие биографии этих пациентов и история их
лечения опубликованы (Grof, 1980). О сходных результатах сообщали Keннeт Гoдфpи и
Xэpoлд Boт(Godfгey, Voth,1971), применявшие ЛСД-психотерапию для лечения
психотиков в Правительственном госпитале для ветеранов в Топеке (штат Канзас).
Применение такой терапевтической стратегии требует совершенно нового понимания
психозов, так как она не имеет смысла в контексте нынешних теорий органической или
психологической ориентации, кроме аналитической психологии Юнга. Традиционная
психиатрия предлагает на выбор два главных подхода к лечению психозов, но они оба
неубедительны и недостаточно удовлетворительны. Специалисты, ориентирующиеся на
органическую теорию, всякое переживание и поведение, которое механистическая
парадигма не в силах объяснить, относят к области странного и зловещего. Они
приписывают их неким пока еще неизвестным патологическим процессам в организме и
пытаются подавить всеми возможными способами. Психиатры и психологи, следующие
психогенным теориям психозов, как правило ограничены концепциями механистической
науки и узким биографическим акцентом. Они предлагают теоретические объяснения,
сводящие проблему психозов к инфантильной регрессии, и применяют в своей
психотерапии исключительно интерпретацию и маневры, относящиеся к биографической
сфере.
Согласно представленной здесь новой модели, задействованные в психотических
эпизодах функциональные матрицы являются неотъемлемыми и интегральными
составляющими человеческой личности. Те же самые перинатальные и
трансперсональные матрицы, которые связаны с расстройствами психики, могут при
некоторых обстоятельствах опосредовать процесс духовной трансформации и эволюции
сознания. Следовательно, решающим вопросом в понимании психозов становится
определение факторов, отличающих психотический процесс от мистического.
Дальнейшие исследования в направлении, npeдлaгaeмoм этой моделью, должны
сконцентрироваться на двух важных вопросах, имеющих для понимания психозов
огромную теоретическую и практическую значимость. Первый вопрос касается пусковых
механизмов, делающих возможным появление в сознании разнообразного
бессознательного содержания. Важно найти объяснение, почему некоторые люди
сталкиваются с перинатальными и трансперсональными элементами своей психики
только после приема психоделиков или применения какой-то другой мощной техники,
тогда как другие буквально подвержены бомбардировке этим глубинным содержанием
бессознательного в самых обыденных обстоятельствах жизни .
Однако это только часть проблемы. Другим, возможно даже более важным, является
вопрос об индивидуальном отношении к содержанию этих переживаний, собственный
стиль работы с ними и способность их интегрировать. Это ясно видно по ЛСД-сеансам,
где триггер переживания стандартен и хорошо известен, а стиль может быть мистическим
или психотическим. Здесь, как и в спонтанно возникающих необычных переживаниях,
способность индивида удерживать процесс внутри, "обладать" им как собственным
интрапсихическим событием и завершать его внутренне, не отыгрывая преждевременно
во внешних действиях, отчетливо ассоциируется с мистическим отношением и
свидетельствует о глубинном здоровье. Экстериоризация процесса, чрезмерное
использование механизма проекций и беспорядочные внешние действия характерны для
психотического стиля встречи с собственной психикой. Поэтому психотические состояния
представляют пограничное смешение внутреннего мира и согласованной реальности. Это
резко отличает их от мистического и шаманского состояний сознания, где это разделение
постоянно сохраняется. Очевидно, выбор мистического или психотического модуса не
только отражает внутренние качества личности, но может решающим образом зависеть от
внешних обстоятельств, в которых индивид переживает драматичное столкновение со
своим бессознательным.
Психиатрические исследования показывают, что психотический процесс - явление
крайне сложное, являющееся конечным результатом взаимодействия множества факторов
на самых разных уровнях. Выяснилась значительная изменчивость его динамики в
зависимости от конституциональных и генетических элементов, от истории
индивидуального развития, гормональных и биохимических изменений, от скорости
развертывания ситуации, влияний окружения и общества, даже от космобиологических
детерминант. И все же концепция перинатальных и трансперсональных матриц остается
решающей для понимания психотических явлений, так как ни один из
вышеперечисленных факторов не объясняет их природу, содержание и динамику. В
лучшем случае эти факторы можно рассматривать как условия, которые активизируют
перинатальные и трансперсональные матрицы или ослабляют защитные механизмы,
препятствующие их проявлению в сознании при нормальных обстоятельствах.
Во многих странных и необъяснимых аспектах психотического состояния внезапно
обнаруживается глубинная эмпирическая логика, если мы рассматриваем их с точки
зрения динамики перинатальных и трансперсональных матриц. Мы уже обсудили связь
перинатальных матрице такими явлениями, как депрессии, маниакально-депрессивные
расстройства и суицидальные склонности: подавленная депрессия психогенетически
связана с БПМ-II, возбужденная депрессия - с БПМ-III, а мании - с незавершенным
переходом от БПМ-III к БПМ-IV. Точно так же, две стороны суицидальных фантазий (т. е.
импульсы и специфический выбор способа самоубийства) глубоко логичны в контексте
перинатальной динамики. Любое из этих проявлений может достичь такой интенсивности
и глубины, что приходится квалифицировать его как психотическое. От глубинной
депрессии к депрессивному психозу очень плавный переход. Психоз может проявлять - В своей последней работе Томас Кун различает уже более специфические составляющие и элементы того, что
изначально объединил под общим термином "парадигма". Например, он выделил символические обобщения
(практику выражения определенных устойчивых связей в кратких уравнениях, таких как f=ma, I=V/R или
E=mc2); доверие к частным моделям (планетарная модель атома, корпускулярная или волновая модели света,
модель газа в виде крошечных биллиардных шаров материи, пребывающих в беспорядочном движении, и т. д.);
общность ценностей (значение предсказания, проверяемость, воспроизводимость, логическая
непротиворечивость, вероятность, наглядность или приемлемый допуск ошибки): образцы (примеры решения
конкретной проблемы, в которых согласованные принципы применяются в различных областях).
- Примерами этому служат исходные аксиомы евклидовой геометрии (только одна прямая соединяет две
точки; две параллельные линии никогда не пересекаются), постулат Ньютона о сохранении материи или его
законы движения, а также принципы постоянства и относительности, выдвинутые Эйнштейном.
- По мнению Франка, цель науки состоит в установлении системы связей между символами и рабочими
определениями этих символов - причём таким образом, чтобы логические заключения, сделанные на основе этих
утверждений, становились утверждениями о наблюдаемых фактах, которые подтверждаются актуальным
чувственным восприятием
- Последующее обсуждение ныотоно-картезианской парадигмы до некоторой степени повторяет
формулировки, использованные Фритьофом Капрой в его книгах "Дао физики" (Сарга, 1975) и "Поворотный
пункт" (Сарга, 1982). Я глубоко признателен ему за влияние, которое он оказал на мои размышления по этим
вопросам.
- Греческое слово atomos происходит от глагола temnein, который означает "резать"; с отрицательной
приставкой а- оно значит "неделимый" - то, что нельзя дальше рассечь
- Эту концепцию в наиболее сжатом виде выразили "вульгарные материалисты". Они отказывались
признавать, что сознание чем-либо отличается от других физиологических функций, и утверждали, что мозг
вырабатывает сознание точно так же, как почки - мочу.
- Аналогичную позицию недавно выразил Р. Д. Лэйнг в ясной и основательно документированной книге
"Голос переживания" (Laing, 1982).
- Хорошим примером такого опыта является видение Шарлотты, которое я проанализировал в книге "Области
бессознательного: результаты исследований ЛСД. (Grof, 1975. Р. 227).
- Подробное описание различных типов психоделического опыта с клиническими примерами можно найти в
моей книге "Области бессознательного" (Grof, 1975). В сжатой форме этот материал изложен в главе второй
настоящей книги.
- Термин "перинатальный" -это сложное слово греческо-латинского происхождения; приставка periбуквально
означает "вокруг" или "близко", a natalis переводится как "имеющее отношение к родам". Этот термин
определяет события, которые непосредственно предшествуют биологическому рождению, связаны с ним или
следуют сразу за ним
- Случайные видения исторического развития, вспышки предвидения и комплексное ясновидение будущего
представляют особую проблему в этом контексте.
- Среди них, например, "Дао физики" (Сарга, 1975) и "Поворотный пункт" (Сарга, 1982) Фритьофа Капры;
"Медиум, мистик и физик" Лоренса Ле-Шана (LeShan, 1974); "Рефлексивная Вселенная" Артура Янга (Young,
1976) и его же "Геометрия смысла" (Young, 1976), "Мастера танца У-Ли" Гарри Зукава (Zukav, 1979), "Наука о
разуме: азбука физики сознания" Ника Герберта (Herbert, 1979), "Квантовый скачок" Фреда Вольфа (Wolf, 1981)
и "Выслеживание дикого маятника" Итцака Бентова (Bentov, 1977). Есть еще много других.
- Эта концепция динамического вакуума удивительно сходна с понятием метакосмической и
сверхкосмической пустоты, которое присутствует во многих системах "вечной философии".
- Наиболее важные аспекты критики механистической науки представлены в книгах Грегори Бэйтсона
"Ступени к экологии разума" (Bateson, 1972) и "Разум и природа: необходимое единство" (Bateson, 1979).
- Это концептуальное противоречие между механистической наукой и современными революционными
разработками в точности повторяет старый конфликт между главными школами греческой философии.
Представители ионийской школы в Милете Фалес, Анаксимандр, Анаксимен и другие считали основным
вопросом философии следующее: "Из чего состоит мир?", "Каково исходное вещество?". В отличие от них,
Платон и Пифагор полагали, что основным предметом философии являются форма мира, структура и порядок.
Современная наука - явно неоплатоническая и неопифагорейская.
- "Диссипативные структуры" получили свое название из-за того, что они сохраняют постоянное
производство энтропии и рассеивают нарастающую энтропию в обмене с окружающей средой. Наиболее
известным примером является так называемая реакция Белоусова-Жаботинского, которая заключается в
окислении малоновой кислоты броматом в растворе серной кислоты в присутствии ионов церия, железа и
марганца.
- Книги Эрика Янча "Дизайн для эволюции" (Jantsch, 1975) и "Самоорганизующаяся Вселенная" (Jantsch,
1980) послужат прекрасным источником дополнительной информации о разработках, обсуждавшихся выше.
- Самым известным примером является анекдотичный случай, описанный Лайолом Уотсоном в книге "Нить
жизни" (Watson, 1980) и получивший название "феномен сотой обезьяны". Когда молодая самка японской
макаки (Масаса fuscata) на острове Кошима научилась совершенно новому виду деятельности (в прибрежных
волнах она отмывала клубни сладкого картофеля от песка и мелких камешков), ее поведение переняли не только
ближайшие сородичи, но и обезьяны, живущие на соседних островах, причем количество научившихся этому
приему обезьян достигло определенной критической величины.
- За последние годы физика быстро приблизилась к рубежу, за которым ей придется явным образом иметь
дело с сознанием. Некоторые известные физики считают, что в будущем всеобъемлющая теория материи должна
будет включать сознание как неотъемлемую и главную часть. Различные версии этой точки зрения были
изложены Ю. Вигнером (Wig пег, 1967), Д. Бомом (Bohm, 1980), Дж. Чу (Chew, 1968), Ф. Капрой (Сарга,1982), А.
Янгом (Young, 1976b), С.-П. Сирагом и Н.Хербертом (Sirag, Herbert, 1979).
- Клинические данные, на основании которых было сделано это предположение, и логические ошибки данной
интерпретации уже обсуждались.
- Мудрецы школы хуайен (японская традиция кегон и санскритская аватамсака) рассматривают целое,
охватывающее все вселенные, как один живой организм, который включает взаимозависимые и
взаимопроникающие процессы становления и не-становления. Традиция хуайен выражает эту ситуацию в
следующей формуле: "ОДНО ВО ВСЕМ; ВСЕ В ОДНОМ; ОДНО В ОДНОМ; ВСЕ ВО ВСЕМ".
- Это значит, что изучение голографического изображения под разными углами зрения раскрывает и
обнаруживает ранее скрытые аспекты; этого не происходит с обычной фотографией или кинокадром, когда обзор
их под другим углом просто искажает изображение.
- Теории Д. Бома изложены в ряде статей, опубликованных в специальных журналах, и в книге "Целостность
и имплицитный порядок" (Bohm, 1980).
- Заинтересованный читатель найдет популярное объяснение новых путей исследования мозга в книге Поля
Питча "Увертывающийся мозг: в поисках холографического разума" (Pietsch, 1981).
- Здесь особенно интересна попытка, недавно предпринятая советским ученым В. В. Налимовым,
сформулировать теорию бессознательного на основе семантики и теории вероятности. Он развил эту идею в книге
"Области бессознательного: заколдованный рубеж" (Nalimov, 1982).
- Перед терапевтом, использующим традиционные формы психотерапии, стоит важная задача отличить
релевантный материал от не относящегося к делу, определить вид психологической защиты и найти
интерпретацию. Трудность задачи в том, что она ограничена парадигмой. Релевантность не определяется общим
согласием, все зависит от того, какого направления придерживается терапевт - школы Фрейда, Адлера, Ранка,
Клейна, Салливана или какого-то другого течения динамической психотерапии. Если к этому добавить искажения
из-за контрпереноса, преимущества эмпирического подхода станут очевидными.
- Этимологию слова "перинатальный" см. в прим. 10
- Смерть Эго и новое рождение - не одноразовый опыт. В ходе систематического глубинного
самоисследования бессознательное снова и снова представляет его в разных измерениях и с разными акцентами
до тех пор, пока процесс не будет завершен.
- Это описание отражает идеальную ситуацию нормального и неосложненного рождения. Длительные и
изматывающие роды, наложение щипцов или применение общей анестезии, какие-либо другие осложнения
вызывают специфические эмпирические искажения в этой матрице.
- В состоянии симбиотического слияния с материнским организмом нет дихотомии между объектом и
объектом до тех пор, пока нет постороннего вмешательства. Нарушение внутриутробного состояния или боль и
утомление во время рождения по-видимому впервые создают ощущение различия между "мной, страдающим" и
"другим, причиняющим боль".
- Многие положения, обсуждаемые в этой главе, являются частью подготовительной статьи, написанной для
Фритьофа Капры в то время, когда мы вместе с ним изучали взаимосвязь психологии и современной физики.
Этим объясняется определенное концептуальное совпадение с двумя главами его книги "Поворотный пункт"
(Сарга, 1982).
- Генетическая основа психоанализа относится к психогенезу, и ее не следует путать с наследственностью. Она
имеет дело с эволюционной логикой, показывающей, как прошлые события определяют индивидуальную
историю и как прошлое содержится в настоящем.
- Механизмы защиты появляются в результате борьбы между давлением из бессознательного (Ид) и
требованиями внешнего мира. Они показывают специфическую связь индивидуальных фаз развития либидо и
фундаментальны для этиологии различных типов психопатологии. Среди самых важных механизмов защиты,
описанных в психоаналитической литературе, вытеснение (подавление), подмена, реактивная формация,
изоляция, отмена, рационализация, интеллектуализация, отрицание, регрессия, механизмы против фобий,
воздержание и избегание, интроекция, отождествление, отыгрывание в действии, сублимация и творческая
проработка. Лучшим источником дополнительной информации о механизмах защиты служит новаторская работа
Анны Фрейд "Эго и механизмы защиты" (Freud, 1937).
- Дхей Хейли провела блестящий юмористический анализ этой фрустрирующей ситуации в своей статье
"Искусство психоанализа" (Haley, 1958).
- По описанию Салливана "хороший сосок" дает молоко вместе с чувством комфорта и безопасности. "Плохой
сосок" обеспечивает питанием, но в неприятной эмоциональной атмосфере, как в случае, когда мать обеспокоена,
напряжена или не любит свое дитя. "Неправильный сосок" (скажем, собственный большой палец ребенка)
воспринимается как сосок, но не дает ни молока, ни чувства безопасности.
- Биограф Фрейда Эрнест Джоунэ (Jones, 1961) приводит забавное описание реакции Фрейда на публикацию
Ранка "Травма рождения" (Rank, 1929). По Джоунзу, Фрейд испытал глубокий эмоциональный шок при чтении
книги. Его глубоко обеспокоило, что открытия Ранка заслонят его собственный вклад в психологию. Несмотря на
это, он вначале очень честно подошел к этому вопросу - отозвался об идеях Ранка как о "самом важном
достижении со времени создания психоанализа" и предлагал обратить на них пристальное внимание. И вовсе не
научным несогласием Фрейда было продиктовано изгнание Ранка из сообщества психоаналитиков, а его глубокой
политической озабоченностью. Это было вызвано тревожными письмами из Берлина, в которых Фрейда
предупреждали, что еретические воззрения Ранка могут вызвать необратимый раскол в психоаналитическом
движении.
- В этой связи следует отметить, что на философию и литературу Ж.-П. Сартра оказал глубокое влияние
незавершенный сеанс с применением мескалина, прошедший под доминантой БПМ-II. Этот случай подробно
исследован в специальной статье Томаса Ридлинжера (Riedlinger, 1982).
- Именно Эйнштейн в беседе с Юнгом поощрил его следовать концепции синхронности (Jung, 1973Ь).
Особенно дружеские отношения сложились у Юнга с Вольфгангом Паули, основоположником квантовой теории,
что нашло свое отражение в совместной публикации очерка Юнга о синхронности и исследования Паули,
посвященного архетипам в трудах Йоханеса Кеплера (Paul), 1955).
- Должно быть ясно из контекста, что мы ограничиваемся в нашем обсуждении проблемами, вызванными
психологическими факторами, и исключаем состояния явно органического происхождения - например, общее
истощение вследствие тяжелого соматического заболевания, параплегию, тяжелые химические нарушения
автономной нервной системы.
- Поэтому латинская поговорка "Inter feces and urinas nascimur" ("Мы рождаемся среди фекалий и мочи") - не
философская метафора, а реалистичное описание того, что происходит при типичных родах, если не приняты
конкретные меры для изменения ситуации.
- Регулярно получаемые данные о повторном проживании боли от перерезания пуповины противоречат
заявлениям медиков о том, что эта процедура не может быть болезненной, поскольку в пуповине нет нервов.
Тщательное наблюдение за новорожденными во время перерезания пуповины ясно показывает наличие
поведенческой реакции на боль.
- Таковым было, согласно цитируемым в этой книге отчетам ЦРУ, сексуальное предпочтение Адольфа
Гитлера. Диктатор, стремившийся стать абсолютным властелином мира, в частной сексуальной жизни хотел,
чтобы его связывали, пытали, унижали и испражнялись на него.
- Использование всех этих ингредиентов более чем оправдано с точки зрения современной
психофармакологии. Растения из семейства пасленовых содержат сильнодействующие психоактивные алкалоиды
атропин, скополамин и гиосциамин, а кожа жабы является источником психоделиков диметилсеротонина и
буфотенина.
- Сильное иррациональное и непонятное чувство вины может быть совершенно невыносимым и фактически
толкнуть человека на преступление. Возможность связать вину с конкретной ситуацией обычно приносит
определенное облегчение. Это состояние, при котором вина предшествует преступлению, по сути дела порождает
хорошо известную в психиатрии псевдоделинквентность. Настоящий преступник обычно не страдает от чувства
вины, и его конфликт с обществом и законом по природе своей не интрапсихичен.
- Джейн Инглиш (English, 1982), систематически изучавшая последствия элективного кесарева сечения, дает
некоторые дополнительные характеристики - например привязанность к акушеру и последующие специфические
нарушения взаимоотношений с лицами того же пола, другие паттерны напряжения, оборонительная позиция в
отношении телесного контакта и др.
- Новый метод родов под водой, разработанный советским врачом Игорем Чарковским из московского
Научно-исследовательского института, заслуживает в этом контексте особого внимания.
- Здесь в качестве примера можно упомянуть об одном моем бывшем коллеге, который покончил жизнь
самоубийством. Он был видным университетским профессором, специализировался в психиатрии и
токсикологии. Во время одного из приступов периодической депрессии он покончил с собой в своем рабочем
кабинете, перерезав горло несколькими глубокими рассечениями, нанесенными бритвой. Захоти он просто уйти
из жизни, в его распоряжении было множество ядов, любой из которых сделал бы его уход чистым, элегантным и
безболезненным. Но что-то в нем самом заставило его избрать ужасный и кровавый путь.
- По общеизвестным данным и по рассказам людей, спасенных от гибели в снегу или во льдах, после
начального периода смертельного холода и дрожи следует ощущение приятного тепла и успокоительного
растворения в состоянии, напоминающем сон или пребывание в чреве матери.
- Происхождение данного явления не совсем ясно. Здесь по-видимому есть связь с родовой практикой в
некоторых этнических группах, где женщины рожают стоя, или с филогенетическими воспоминаниями родов у
некоторых видов млекопитающих, когда рождение фактически сопряжено с падением.
- Очень интересное обсуждение взаимосвязи шаманизма и психоза можно найти в статье Дж. Силвермена
"Шаманы и острая шизофрения" (Sil-verman, 1967). Состояние сознания шамана и шаманские приемы освещены
с позиций современной науки в превосходной книге Майкла Харнера "Путь шамана" (Нагпег, 1980) и в
классическом исследовании Мирча Элиаде "Шаманизм: архаичная техника экстаза" (Eliade, 1964).
- Здесь следует упомянуть академическую, хорошо документированную работу Вассона, Хофманна и Рака
"Дорога в Элевсин" (Wasson, Hofmann & Ruck, 1978). Авторы приводят серьезные доказательства того, что
препарат спорыньи, содержащий ингредиенты, близкие по химическому составу к ЛСД-25, использовался в
элевсинских мистериях смерти-возрождения почти 2000 лет.
- Наблюдения из практики холотропической терапии (см. ее описание на с. 409-414) с этой точки зрения
вполне релевантны. Для эмпирического погружения на перинатальный или трансперсональный уровень не
требуется мощного психоактивного препарата, например ЛСД. Благоприятная среда, учащенное дыхание и
побудительная музыка в течение нескольких минут вызывают у группы случайно подобранных лиц необычные
переживания, которые традиционно считались психотическими. Это явление кратковременно, полностью
обратимо, способно вызвать психосоматическое исцеление и личностный рост.
- Термин "болезнь" или "нозологическая единица" (от греческого nosos - "болезнь") имеет весьма
специфическое значение в медицине. Он означает расстройство, имеющее конкретную причину, т. е. этиологию,
на основании которой можно вывести его патогенез, т. е. развитие симптомов. Из такого понимания расстройства
должна вытекать конкретная терапевтическая стратегия вместе с соответствующими мерами, а также
прогностическое заключение.
- Принцип усиления симптомов - самое главное в психоделической терапии, в холономической интеграции и
в гештальт-терапии. На том же построена гомеопатическая медицина, и тот же принцип можно обнаружить в
методе парадоксальных намерений Виктора Франкла.
- Лоботомия - психохирургическая процедура, которая в наиболее жесткой форме разрывает связи между
лобными долями и остальной частью головного мозга. Эта методика, за которую португальский хирург Игас
Мониц получил в 1949 году Нобелевскую премию, первоначально широко применялась при шизофрении и
тяжелых формах невроза навязчивости. Позднее ее заменили более тонким микрохирургическим
вмешательством. Значимость иррациональных мотивов в психиатрии видна в том факте, что некоторые
психиатры, которые без колебаний рекомендовали эту операцию своим пациентам, позднее противились
использованию ЛСД на том основании, что это может вызвать повреждение головного мозга, которое
невозможно будет определить существующими методами.
- Подробное обсуждение проблем, связанных с психиатрическим диагнозом, определением нормальности,
классификацией, оценкой терапевтических результатов и др. подобными вопросами, здесь невозможно.
Заинтересованный читатель найдет всю необходимую информацию в работах Дональда Лайта (Light, 1980),
Томаса Шефа (Scheff, 1974), Р. Л. Спитцера и П. Т. Уилсона (Spitzer, Wilson, 1975), Томаса Заза (Szasz, 1961) и др.
- Хилотропический (от греч. hyle, "материя", и trepein, "двигаться в направлении к чему-то") означает
"ориентированный на материю".
- Холотропический (от греч. holos, "целый", и trepein, "двигаться в направлении к чему-то") означает
направленный к целостности, к тотальности.
- В личной беседе о применении холомной теории к проблемам психопатологии Карл Прибрам привел очень
интересное сравнение. Он указал на то, что ни скалистый берег, ни волны в открытом океане не представляют
никакой проблемы или опасности, человек легко с ними справится. А вот граница между морем и сушей,
водораздел, где две формы вступают в конфликт, - место самых опасных возмущений.
- Анаклитические потребности (от греч. anaklinein, "полагаться на что-либо") - это примитивные детские
потребности, например, в укачивании, кормлении, ласке.
- Подробное обсуждение воздействия СКО, базовых перинатальных матриц и трансперсональных
регулирующих систем см. в моей книге "ЛСД-психотерапия" (Grot, 1980. Р. 218-227).
- Яркий клинический пример такого явления есть в моей книге "ЛСД-психотерапия" (Grof, 1980. Р. 219),
- Мощный терапевтический эффект и потенциал переживаний с перинатальными элементами недоступен
пониманию психотерапевтов, привыкших к бесконечной и монотонной аналитической работе в пределах
биографической сферы. Терапевтическое и трансформативное воздействия переживаний на грани смерти и опыта
психологической смерти можно иллюстрировать исследованием Дэвида Poзeнa(Rosen, 1975) десяти человек,
уцелевших после попытки покончить с собой - они прыгали с мостов "Золотые ворота" и "Окленд-Бэй" в СанФранциско.
У всех были признаки глубокой трансформации личности - хотя их падение с перил до водной
поверхности длилось всего три секунды, а спасательные действия заняли несколько минут. Аналогичные
изменения можно часто наблюдать у тех, кто остался в живых после серьезнейших заболеваний, травм и
операций. Я привожу эти крайние примеры, чтобы показать необычайный преобразующий потенциал некоторых
мощных переживаний. Использование этих целебных механизмов в безопасной и благоприятной среде несет в
себе новые, поистине революционные возможности для психотерапии.
- Фритьоф Капра на лекции по холистической медицине и современной физике однажды показал абсурдность
симптоматической ориентации в лечении на забавном примере из повседневной жизни. Он попросил слушателей
представить водителя, который отреагировал на красный сигнал в приборном щитке машины, указывающий, что
топливо на исходе, тем, что отсоединил кабель, ведущий к сигнальной системе оповещения. Удовлетворенный
тем, что адекватно справился с проблемой, водитель едет дальше.
- Аналогичными ситуациями в физической медицине будут, например, подавление рвоты, которая
освободила бы желудок от токсичного содержимого, вмешательство в воспалительный процесс, посредством
которого организм пытается освободиться от инородного тела, или назначение седативных препаратов при
сексуальном напряжении вместо поощрения сексуальной активности.
- Читатель, интересующийся терапевтическим использованием психоделических препаратов, может найти
более подробную информацию в моих книгах "Области бессознательного" (Grof, 1975), "Встреча человека со
смертью" (Grof, Halifax, 1977) и "ЛСД-терапия" (Grof, 1980).
- Выходящая в свет книга Ричарда Тарнаса служит уникальным источником информации о транзитной
астрологии. Превосходным учебником по транзитной астрологии является книга Роберта Хэнда "Планеты в
движении" (Hand, 1976).
- Психоистория - это новая общественная наука, которая изучает историческую мотивацию. Метод
глубинного психологического анализа применяется в ней для изучения исторических событий с особым
вниманием к практике деторождения в различные периоды и к психологической динамике детства выдающихся
исторических деятелей.
- Самой интересной и многообещающей пояснительной системой динамики крупномасштабных
исторических событий, на мой взгляд, является транзитная астрология, основанная на архетипическом
символизме. Объем этого издания не позволяет включить сюда примеры, показывающие ее действенность и
безукоризненную логику. Научное и строго документированное обсуждение этого метода можно найти в книге Р.
Тарнаса.
- Если бы целью и идеалом эволюции был максимальный, а не оптимальный размер тела, то динозавры были
бы живы поныне и стали бы доминирующим видом; эту тему очень интересно освещает басня о "полиплоидной
лошади" в книге Г. Бэйтсона "Разум и природа" (Bateson, 1979). Высокое или низкое кровяное давление,
температура, повышенное или пониженное количество кровяных телец, недостаток или избыток гормонов - все
эти отклонения в обе стороны связаны с конкретными проблемами. Точно так же большее количество воды,
пищи, витаминов или минеральных солей необязательно принесет больше пользы организму, для всего этого
существуют определенные оптимальные величины.
