Жанр: Психология
Психология французского народа
...ю одной рукой и бить распятием другой.
Если это случится, то придется проститься с изящными искусствами и наукой;
ржавчина суеверия окончательно погубит этот любезный народ, созданный для
общественной жизни". По поводу воображаемых чудес янсенистского диакона Пари, он
писал: "Говорят, что конвульсионисты снова кувыркались на могиле аббата Пари;
говорят, что в Париже жгут все хорошие книги, что там более, чем когда-либо,
страдают безумием, но уже не веселым, а мрачным и молчаливым. Ваша нация самая
непоследовательная из всех европейских наций; в ней много ума, но никакой
последовательности в мыслях. Такой она является во всей своей истории". В письме
от 28 февраля 1775 г. он говорит: "У вас действительно есть несколько философов;
но подавляющее большинство суеверных. Наши немецкие священники, как католики,
так и гугеноты, признают только свои интересы; над французами господствует
фанатизм. Эти горячие головы невозможно образумить: они считают за честь
доходить до исступления". В письме от 9 июля 1777 г.: "Как жалко, что французы,
столь впрочем вежливые и любезные, не могут совладать с своим варварским
неистовством, так часто заставляющим их преследовать невинных. Говоря по правде,
чем более анализируешь нелепые басни, лежащие в основе всех религий, тем более
жалеешь людей, беснующихся по поводу таких пустяков". "Я не могу сказать, до
какой степени меня забавляют ваши французы, — писал он д'Аламберу 7 мая 1771 г.
— Эта нация, столь жадная до новостей, беспрестанно доставляет мне новые
зрелища: то изгоняются иезуиты, то требуются свидетельства об исповеди, то
разгоняется парламент, то снова призываются иезуиты; министры меняются через
каждые три месяца; французы одни доставляют темы для разговоров всей Европе.
Если Провидение думало обо мне, создавая мир (а я допускаю такое предположение),
то оно сотворило этот народ для моего развлечения". Немецкая спесь не уступает в
этом случае французскому "тщеславию".
В другом письме он говорит: "Я боюсь, что мы покроемся ржавчиной, если Париж,
движимый великодушием, не пришлет кого-нибудь пообчистить нас. Холодные идеи
Балтики леденят умы, как и тела, и мы замерзли бы, если бы время от времени
какой-нибудь галльский Прометей не приносил небесного огня, чтобы оживить нас".
"Ваши французы, которых всегда можно утешить водевилем, поднимают крик, — писал
он 25 июля 1771 г., — когда война вызывает новые налоги, но какая-нибудь шутка
заставляет их забыть обо всем. Таким образом, благодаря превосходному действию
их легкомыслия, склонность радоваться берет у них верх над всеми соображениями,
могущими заставить их печалиться". Несколькими месяцами позднее он писал: "Если
у нас нет ничего совершенного, то зато у нас имеются два учителя, разгоняющих
все наши печали: во-первых, — надежда, а во-вторых, — запас природного
веселья, которым особенно богаты ваши французы: песня или удачно сказанное слово
разгоняют все их невзгоды. В неурожайный год преподносится куплет Провидению;
если возвышаются налоги, горе откупщикам, имена которых могут попасть в стихи.
Таким образом они находят утешение во всем, и они правы; я присоединяюсь к их
мнению. Смешно огорчаться по поводу тленных вещей мира сего; если Гераклит
проливал слезы, то Демокрит смеялся. Будем же смеяться, любезный д'Аламбер".
Непостоянство французского характера вызвало новые замечания с его стороны, при
восшествии на престол Людовика ХVI он писал: "про него рассказывают чудеса; вся
кельтская империя поет хвалебные гимны. Тайна заслужить популярность во Франции
заключается в новизне. Наскучив Людовиком ХIV, ваша нация задумала наругаться
над его похоронным поездом; Людовик ХV также слишком долго царствовал; покойный
герцог Бургундский заслужил похвалы, потому что умер, не успев взойти на
престол; последнего дофина хвалили по той же причине. Чтобы угодить вашим
французам, им надо доставлять нового короля каждые два года; новизна — божество
вашей нации; как бы хорош ни был их государь, они в конце концов найдут в нем
недостатки и смешные стороны, как будто король перестает быть человеком".
Считая, что будущее Франции связано в значительной степени с блеском наук и
искусств, он говорит: "В Париже должны помнить, что когда-то Афины привлекали к
себе все нации и даже своих победителей-римлян, выражавших уважение к афинской
науке и получавших там свое образование. Теперь этот невежественный город не
посещается никем. Та же участь грозит и Парижу, если он не сумеет сохранить
преимущества, которыми пользуется".
В своем рассказе Мой поход 1792 г., Гёте вспоминает, что французы, зная, до
какой степени немцы нуждались в съестных припасах, доставили им их, как будто
они были их товарищами, и вместе с тем прислали брошюры на французском и
немецком языках, излагавшие все преимущества свободы и равенства. Это --
типичная черта французского прозелитизма. Гёте признает, что такое дружеское
хлебосольство, стремление побрататься и "строгое соблюдение республиканской
армией перемирия" должны быть отнесены к чести французов. В своих Беседах с
Эккерманном, Гёте, называвший Вольтера наиболее французским писателем и любивший
говорить: "никогда не будет узнано все, чем мы обязаны Вольтеру", перечисляет
достоинства, которых французы ищут в литературе. "Глубина, гений, воображение,
возвышенность, естественность, талант, благородство, ум, остроумие,
здравомыслие, чувствительность, вкус, умение, точность, приличие, хороший тон,
сердце, разнообразие, обилие, плодовитость, теплота, обаяние, грация, живость,
изящество, блеск, поэзия стиля, правильная версификация, гармония и т. д.".
Признавая особенность стиля у каждой нации, Гёте прибавляет, что французы,
"общительные по натуре, стараются быть ясными, чтоб убедить читателя, и украшают
свои произведения, желая понравиться ему"; но, с другой стороны, он объявляет
область нашей литературы слишком ограниченной. "Напрасно упрекают нас, немцев, в
некотором пренебрежении формой, — пишет он, — мы все-таки превосходим
французов глубиной". "Французам всего более нравится наш идеализм;
действительно, все идеальное служит революционной цели". Глубокая мысль,
делающая понятным сочетание во Франции идеалистического направления с
новаторским духом. Гёте признает за французами "ум и остроумие", но "у них нет,
— говорит он, — ни устоев, ни уважения к религии". "Они хвалят нас, --
прибавляет он, — не потому, что признают наши заслуги, а единственно потому,
что могут сослаться на нас в подтверждение какого-нибудь партийного мнения". Это
значит, что Гёте часто находил французов слишком "субъективными".
Суждение о французах Гейне хорошо известны; они "любят войну ради войны,
вследствие чего их жизнь, даже в мирные времена, наполнена шумом и борьбой"; они
смотрят на любовь к отечеству, как на высшую добродетель, соединяют в себе
легковерие с величайшим скептицизмом, "примешивают к тщеславию погоню за
наиболее прибыльными местами", обнаруживают непостоянство в своих
привязанностях, обладают "общей манией разрушения", вечно сохраняют
"сумасбродство юности, ее легкомыслие, беззаботность и великодушие". "Да,
великодушие и не только общая, но даже детская доброта, проявляющаяся в прощении
обид, составляет основную черту характера французов, и я не могу не прибавить,
что эта добродетель исходит из одного источника с их недостатками: отсутствия
памяти. Действительно, понятию о прощении соответствует у них слово забыть:
забыть обиды". Объяснение Гейне слишком просто: великодушие состоит не из одних
отрицательных качеств.
Ida Kohl указывает на следующие главнейшие черты французского национального
характера: патриотизм, склонность прощать, откровенность, любовь к разговору,
остроумие, грация, вежливость. "Одной евангельской заповеди французы следуют
буквально: заповеди прощения. Они постоянно говорят: без всякого зла; это
забыто. Они все — bons enfants, и действительно: каждый из них одновременно и
добр, и ребенок". Они очень откровенны: "у них ничто не скрывается и ни о чем не
умалчивается намеренно. Все, даже слезы, принимаются ими за чистую монету". По
сравнению с французскими слезами немецкие являются, если можно так выразиться,
"стоячей водой". Разговор во Франции — целый мир. "Здесь действительно не щадят
усилий, и французы чрезвычайно ценят умение выражаться. Разговаривать — значит
для них думать вслух. Франция — это ум, грация, вежливость, восторженность; она
напоминает стакан пенящегося шампанского. Французы во всем находят хорошую
середину, почти не оставляющую места крайностям". Что касается французской
дружбы, то "ей нет равной; я часто имела случай убедиться, что французы защищают
своих друзей, не жалея крови".
Галльская любовь к разговору поражает всех немецких путешественников: "Французу,
— говорит Иоганна Шопенгауэр, — необходимо болтать, даже когда ему нечего
сказать. В обществе он считает неприличным хранить молчание, хотя бы только в
течение нескольких минут". Поэт Арндт писал в конце восемнадцатого столетия: "Мы
слишком много рассуждаем, а француз желает лишь разговаривать и всего касаться
слегка; глубокомысленный немецкий разговор для него настоящая мука. Он говорит с
одинаковой легкостью о новой победе, о последнем происшествии или о дающейся в
театре пьесе. Горе нам, если мы будем говорить с ним более нескольких минут, не
вставив какой-нибудь шутки!"
По мнению C. J. Weber'a, автора Демокрита, судящего о Франции также по ХVIII
веку, "французы имеют право занять первое место среди народов и составляют
действительно высшую нацию по своей живости и быстроте ума. Умеренный климат,
превосходное вино, белый хлеб, чрезвычайная общительность со всеми окружающими,
с женщинами, так же как со стариками и молодыми людьми, — все у них, даже их
coin du feu (уголок у огня) указывает на непреодолимую склонность к веселью и
увлечению. Когда другие плакали бы или корчились от бешенства, они смеются, и
так было всегда, до, во время и после революции, вчера, как сегодня". "Их
общительный характер, — прибавляет Вебер, — их пчелиная покорность своему
господину (лилии в сущности лишь плохо нарисованные пчелы) достаточно объясняют
их историю и их жизнь. Это — дети, которых конфетка излечивает от всех
болезней... В этом ребячестве или, если хотите, в этой женственности характера
самая отличительная черта расы. Их имена, их литература и философия носят
отпечаток женского ума, т. е. печать изящества, грации и легкомыслия; всем этим
они обязаны влиянию женщины, которое нигде так не велико, как во Франции. Их
интересует одно настоящее; прошлое забывается ими только потому, что оно --
прошлое; а будущее не беспокоит их. Нетерпеливые, непостоянные, лишенные чувства
справедливости, вечно колеблющиеся между двумя крайностями, они не способны
установить прочную свободу и не достойны ее. Их история и их новейшие учреждения
вполне подтверждают это. Французы кротки, скромны, послушны, добры по
наружности, если их не раздражать; но, приходя в возбуждение, они становятся
жестокими, надменными, неприязненными. Вольтер, хорошо знавший своих
современников, называл их тиграми-обезьянами". По мнению того же автора, взгляд
которого как нельзя лучше резюмируют суждения и предубеждения его современников,
"ни один народ не обладает в таком изобилии умом, как французы: они быстро
схватывают все и умеют привить свои идеи другим, иногда в ущерб
действительности. Одна звучная фраза способна воспламенить или успокоить гений
этого народа, так же как и отвратить его от гибельных ошибок. Остроумное слово,
переходя из уст в уста, всегда доставляло утешение французам в самых великих
несчастиях. Всем памятно действие, произведенное на солдат, боровшихся с голодом
и отчаянием в верхнем Египте, знаменитой надписью: дорога в Париж, замеченной на
одном столбе. О генерале Каффарелли, лишившемся ноги на Рейне, говорили: он все
же стоит одной ногой во Франции. Что касается Марии-Антуанеты, то о ней
говорили, что она приехала в Париж из-за Луи (т. е. Людовика), тогда как позднее
Мария-Луиза приехала из-за Наполеона31. Несмотря на все ужасы революции, этот
легкомысленный народ, живущий изо дня в день, вспоминает об этой эпохе, лишь как
о времени, когда чувствовался недостаток в топливе и освещении и когда соседи
поочередно приносили друг к другу вязанку хвороста, чтобы поболтать при огне.
Французы ослепляли наших предков модами, вкусом, нравами, языком; нас --
политической и религиозной свободой, а затем военными успехами. Это — греки, но
только в профиль! Греки и римляне победили другие народы своим языком; так же
поступили и французы, язык которых царит в Европе. Французской веселости, для
которой у немцев нет специального слова, так как им незнаком самый предмет, надо
искать не в Париже, а по ту сторону Луары и Жиронды. Какая тишина была в наших
деревнях, когда через них проходили немецкие войска! Но лишь только появились
французы, и лишь только они успевали удовлетворить первым требованиям голода и
жажды, деревня обращалась в настоящую ярмарку... Их незнание географии, их
равнодушие ко всему иностранному, их национальное фанфаронство и хвастовство --
достойны смеха; этим объясняется ненависть к ним других народов, которая
проявлялась гораздо ранее революции и на которую они ответили великодушием, так
как с 1789 г. хотят брататься со всем миром. Наряду со многим дурным, мы обязаны
этой нации многим хорошим. В какой другой стране, спрашиваю я вас, иностранец
бывает встречен, обласкан и может поступать по своему усмотрению, как в этой
веселой, радушной, предупредительной Франции? И так было всегда, даже в эпоху,
когда все французы считали себя великими людьми и героями, даже когда гениальный
Бюлов называл их амазонками. Мы были угнетаемы и тиранизируемы ими в течение
двадцати лет; но — положа руку на сердце — если бы мы, когда мы говорим на их
языке, могли хотя в слабой мере симпатизировать их уму и их живости, каких
великих вещей не предприняли бы мы вместе с ними? Кто хочет оценить любезность
французов, пускай отправится недели на две в Лондон".
В гораздо более недавнее время, Вагнер в своем письме к Габриелю Моно говорил:
"я признаю за французами удивительное умение придавать жизни и мысли точные и
изящные формы; о немцах же я скажу, напротив того, что они кажутся мне тяжелыми
и бессильными, когда стараются достигнуть этого совершенства формы... Я хотел
бы, чтобы немцы показали французам не карикатуру французской цивилизации, а
чистый тип истинно оригинальной и немецкой цивилизации. Осуждать с этой точки
зрения влияние французского ума на немцев — не значит осуждать самый
французский ум... В каком недостатке всего более упрекают ваших
соотечественников самые образованные и свободомыслящие французы? В незнании
иностранцев и в вытекающем отсюда презрении ко всему нефранцузскому. Результатом
этого у нации являются кажущиеся тщеславие и надменность, которые в данный
момент должны быть наказаны. Но я прибавляю, с своей стороны, что этот
недостаток должен быть извиняем французам, потому что у их ближайших соседей,
немцев, нет ничего, что могло бы заставить их изучать цивилизацию, отличную от
их собственной".
Это однообразие в суждениях о нашем национальном характере доказывает, как
справедливо замечает Гран-Картрэ, "что существует немецкая манера рассуждать о
всем французском, которой поддаются даже самые просвещенные умы". Так, когда
Гиллебранд говорит, что власть приличий у нас стоит выше всего, что все
добродетели французов носят в высшей степени общественный характер, что нигде
так не распространена честность, что отношения между слугами и господами у нас
превосходны, что любовь к порядку — выдающаяся черта нашего характера, что
кухня и туалет — два жизненных вопроса для французской хозяйки дома, что
француз в высшей степени чувствен, но на свой особый манер, что для этого по
преимуществу общественного существа религия — скорее партийная страсть, нежели
глубокая вера, что француженка — "артистка в разговоре" и т. д., он только
повторяет, что могли бы сказать Арндт, Коцебу, мадам Ларош, Гуцков, Ида Коль и
другие. Но Гиллебранд, для которого не прошло безнаказанно его двадцатилетнее
пребывание во Франции, признает еще, что "француз способен на самую благородную,
бескорыстную и преданную дружбу, чего многие не признавали за ним", что он
"более обязателен и услужлив, чем германец", что он экономен по преимуществу,
что "супружеская неверность реже встречается у него, чем это можно было бы
думать на основании известной литературы". Отделяя хорошее от дурного,
Гиллебранд находит много общего между французом и ирландцем: та же любезность,
говорит он, та же общительность, тот же ум, та же грация, то же хвастливое
добродушие. Но, "раз человеку не достает руководительства и правила, он мечется,
как безумный, по воле всех ветров".
Мариус Фонтан посещает в 1870 г. главнейшие северные и восточные города Франции,
объезжает поля сражений, записывая свои наблюдения и все слышанное им от других.
Он встречает прусских офицеров, восторженно отзывающихся о французах, а особенно
одного, который говорит ему: "я должен признать, что вступал в дружеские
отношения со всеми семьями, у которых оставался более недели. Я покинул со
слезами на глазах мою последнюю квартиру в Нормандии и поддерживаю переписку со
многими из моих хозяев. Я живу во Франции девять месяцев и не только не встретил
ни малейшей невежливости, но, напротив того, встречаю любезности и внимание
всякого рода". В другом месте, в Седане, высший офицер, превосходительство,
также с похвалой говорит ему о французах и француженках. "Они могут быть
болтливы, хвастливы, плохие политики; но они деликатны, умны, мужественны; и в
этот раз они храбро сражались. Было бы трудно доказать их физический упадок.
Если они действительно распутны, то они были такими всегда. А женщины? Я вас
уверяю, что французская женщина нисколько не упала ни в физическом, ни в
нравственном отношении. Большинство из тех, с которыми я встречался, производили
на меня импонирующее впечатление. Кокетки! Но что это значит? В них есть что-то
пикантное и блестящее; приветствие и комплимент еще имеют для них большое
значение; они любят веселье и удовольствия, но наряду с этим они очень хорошо
понимают серьезные стороны жизни, трудолюбивы, экономны, религиозны и отличаются
хорошей нравственностью".
Известно, как Карл Фохт, отвечая на нападки Моммзенов и Фишоров, возвысил голос
в пользу побежденной Франции в своих Политических Письмах. "Услуги, оказанные
Францией европейской цивилизации даже при правлении Наполеонов, так значительны,
— говорит он, — ее содействие прогрессу и культуре нашего времени настолько
необходимо, что, несмотря на все совершенные ею ошибки и на всю ответственность,
навлеченную ею на себя, симпатии возвращаются к ней, по мере того как судьба
наносит ей свои удары. Все декламации нашей прессы по поводу деморализации и
нравственной испорченности Франции, даже ее действительные преступления
бессильны против этого: симпатии берут верх и будут брать все более и более... Я
говорю себе, что Европа без Франции была бы хилой, что без нее нельзя обойтись и
что в случае, если бы она исчезла, ее должны были бы заменить другие, менее
способные играть ее роль. Эти французы составляют нечто, и всякий, отрицающий
это, вредит самому себе".
КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ
ВЫРОЖДЕНИЕ ИЛИ КРИЗИС
ГЛАВА ПЕРВАЯ
ВЛИЯНИЕ СУЩЕСТВУЮЩЕЙ ФОРМЫ ЦИВИЛИЗАЦИИ, ВОЙН И ПЕРЕСЕЛЕНИЙ В ГОРОДА
Вырождение может быть физиологическим или психологическим. В первом случае оно
отзывается на темпераменте и органическом строении, т. е. на условиях
жизнеспособности и плодовитости. Существует мнение, что французский народ
вырождается в этом направлении. Но, прежде всего, многие из явлений,
указывающих, по-видимому, на ослабление темперамента или организма французской
нации, — лишь усиленное проявление общих последствий, вызываемых у всех народов
современной цивилизацией, которую, впрочем, также считают общей причиной
вырождения. Вместе с возрастающим разделением труда, продуктом промышленного и
научного прогресса, различные функции ума и тела упражняются неравномерно,
происходит переутомление или вредная работа в одной части и недостаточное
упражнение или полное бездействие в другой; отсюда и частичное разрушение
различных органов, общее расстройство здоровья, нарушение равновесия в
организме, в темпераменте, в характере. Мозг или скорее некоторые его области
часто слишком возбуждены, в то время как остальное тело в пренебрежении. "Во
многих отношениях, — говорит английский физиолог Балль, — воспитание и
цивилизация способствуют энервации и ослаблению организма, подрывают природные
силы и здоровье человеческого существа". Алкоголь, табак, чай, кофе, чрезмерный
умственный труд, бессонные ночи, излишества в удовольствиях, сидячая жизнь,
искусственное поддерживание существования слабых и многие другие причины вредят
в новейшее время органическому строению и темпераменту. Вместе с ростом
цивилизации подбор происходит все более и более в пользу ума, а результатом
этого является ослабление в подборе наиболее крепких организмов. Работник,
слабый физически, но смышленый и образованный, достигнет лучшего положения; ему
будет легче жениться и оставить потомство; напротив того, крепко сложенный и
более сильный работник будет прозябать на низших должностях и часто умрет
бездетным. Отсюда, по истечении известного времени, нарушение равновесия в
народном организме в пользу мозга и в ущерб некоторым свойствам, более
приближающимся к животной жизни. К несчастью эти "животные" свойства являются
также основой воли, если рассматривать последнюю с точки зрения количества
энергии, а не ее качества или направления. Можно следовательно опасаться, чтобы
ослабление физических сил не повлекло за собой известного упадка моральной
энергии: мужества, пыла, постоянства, твердости — всего, что зависит от
накопления живой и движущей силы. Ум обостряется вместе с нервами, а воля
ослабляется с ослаблением мускулов. Тогда необходимо, чтобы сила характера была
заменена силой идей; но если к несчастью и в самых идеях царствует беспорядок,
то он не может не отразиться и на поведении.
Как мы уже сказали, во всех цивилизованных обществах высшее положение и средства
жизни обеспечиваются в борьбе за существование не нормальным строением
организма, а часто именно ненормальным развитием некоторых специальных
способностей, полезных для промышленности, искусства или какой-либо общественной
функции. Тогда тот или другой частный общественный интерес подчиняет себе
физиологический интерес расы, интерес нормального строения индивидуума.
Нарушения равновесия между различными способностями, развитие одних и атрофия
других встречаются повсюду все чаще и чаще, потому что из них можно извлечь
непосредственную пользу. Опасность лежит именно в этой полезной стороне; это
более отдаленная опасность, но она несомненна. Существуют условия равновесия,
отступить от которых раса не может, не жертвуя, ради потребностей настоящего,
своей будущей жизнеспособностью. Если мы не можем, по совету Руссо, вернуться к
лесной жизни, то мы должны по крайней мере поддерживать телесное здоровье, чтобы
иметь здоровую душу. Но к сожалению мы не то видим в действительности. Условия
современной цивилизации не похожи на условия жизни античных обществ и грозят
несомненными опасностями расе. В прежние времена слабая физическая организация
чаще всего влекла за собой устранение потомства; в настоящее время самым хилым и
самым недостойным индивидам предоставлена полная свобода размножаться; кроме
того их потомство ограждается всеми способами от естественного вымирания. В
конце концов, как замечают дарвинисты, получается борьба между соперничающими и
ничем несдерживаемыми способностями размножения. Индивидуум, стоящий нравственно
выше других, все более и более сторонится этой борьбы, предоставляя размножаться
низшим элементам. Таким образом подбор действует в обратном смысле, в пользу
всего худшего.
Прибавим к этому, что наследственность гораздо успешнее передает дурные
приобретенные привычки, нежели хорошие. Она скорее передает безумие и невроз,
чем предшествовавшую им силу мозга. Она увековечивает и усиливает повреждения в
органах цивилизованного человека, как, например, близорукость. "Могучая для зла
и медленная для добра", она быстро сообщает эпилепсию морским свинкам, но скупо
передает приобретения гения. Вследствие этого естественный или искусственный
подбор наиболее способных индивидов, вопреки всему противодействующему ему в
настоящее время, еще надолго останется "единственным средством гарантировать
расу от возрастающего стремления к вырождению, которое в конце концов поглотило
бы все выгоды цивилизации" (Балль).
Тем, кто жалуется на частое появление в настоящее время конституционных и
нервных заболеваний, оптимисты отвечают, что не следует судить о действительном
числе больных по статистическим сведениям и беспрерывно обогащающимся спискам
болезней современной медицины. Наши ученые констатировали множество болезней,
как например диабет или брайтову болезнь, неизвестных в прежнее время.
Оскультация и микроскопическое исследование открыли целую серию туберкулезов.
Что касается нервных болезней, то мы имеем теперь блестящую коллекцию их; но
чудеса и беснование прежних времен показывают, по-видимому, что число истеричных
было и тогда довольно значительно. При всей недостоверности наших сведений,
трудно однако допустить a priori, чтобы прогрессивное развитие нервной и
мозговой жизни, особенно во Франции, не влекло за собой развития нервозности.
Другой причиной упадка признается вырождение антропологических свойств расы.
Можно ли утверждать, что во Франции действительно происходит этническое
вырождение? Заметим прежде всего, что французская раса, как результат слияния
значительного числа народов и народцев представляет гораздо менее однородности,
чем, например, в Англ
...Закладка в соц.сетях
