Жанр: Политика
Записки (ноябрь 1916 г. - ноябрь 1920)
...ние, с величайшим трудом пока
сдерживаемое обескровленными войсками. Вместе с тем, из состава Кавказской
армии перебрасывается в Добровольческую новая часть - Терская казачья
дивизия.
Представленные мною Вам соображения о необходимости скорейшего
завершения Астраханской операции, дабы обеспечить тыл армии при движении
ее на север, одобрения не получили, и генералом Романовским мне было
телеграммою указано, что Астраханское направление имеет второстепенное
значение. Между тем, невозможность иметь впредь до падения Астрахани
водный транспорт и необеспеченность единственной коммуникационной линии -
Волги - ставит войска, действующие на северном направлении, в самое
тяжелое положение. После боя 28-го июля в 4-м конном корпусе осталось 12
снарядов, а в головном артиллерийском армейском парке - ни одного. Кроме
почти полного отсутствия транспорта есть и другие причины расстройства
снабжения, причины, которые в достаточной степени видны из следующих трех
телеграмм, полученных мною от начальников снабжения и артиллерии:
1) "ежедневно телеграфирую главначснаб и члену войскового правительства
Верещака крайней нужде армии хлебе, доходящей до катастрофического
положения. Последний день приказал выдать по фунту хлеба. Несмотря на это,
не только нет подвоза, но даже не отвечают на запросы", 2) "несмотря на
неоднократные мои телеграммы главначснаб, интенюг и главному казначею об
открытии кредита и о снабжении полевого казначейства Кавказской армии
денежными знаками, не получаю никакого ответа. Для удовлетворения 1-го и
2-го корпусов по их требованиям даже пришлось за счет перечня расходов
предписать полевому контролеру выдать на основании 592 статьи положения о
полевом управлении войск бескредитный расход", 3) "несмотря на мои
телеграммы начартснаб о высылке трехдюймовых снарядов, ни высылки, ни
ответа нет...", "армия более месяца не получает снарядов, расходуя
трофейные".
Вот горькая и неприкрашенная правда. Кавказская армия надорвана
непосильной работой. Обескровленная, нищая и голодная, она сильна лишь
своей доблестью, но и доблесть имеет свой предел - испытывать ее
бесконечно нельзя.
До назначения меня командующим Кавказской армией я командовал теми
войсками, которые ныне составляют Добровольческую, числящую в своих рядах
бессмертных корниловцев, марковцев, дроздовцев. Борьба этих славных частей
в Каменноугольном районе - блестящая страница настоящей великой войны.
Безмерными подвигами своими они стяжали себе заслуженную славу... Вместе
со славой они приобрели любовь Вождя, связанного с ними первым "ледяным
походом". Эта любовь перенеслась и на армию, носящую название
"Добровольческой", название, близкое Вашему сердцу, название, с которым
связаны Ваши первые шаги на Великом Крестном пути... Заботы Ваши и Ваших
ближайших помощников отданы полностью родным Вам частям, которым
принадлежит Ваше сердце.
Для других ничего не осталось.
Разве это не так? В то время, как Добровольческая армия, почти не
встречая сопротивления в своем победоносном шествии к сердцу России,
беспрерывно увеличивается потоком добровольно становящихся в его ряды
опамятовших русских людей, Кавказская армия, прошедшая за три последних
месяца с непрерывными боями более тысячи верст и взявшая число пленных, в
десять раз больше нежели она сама, истекая кровью в неравной борьбе и
умирая от истощения, посылает на Добровольческий фронт последние свои
силы. В то время, как в рядах Добровольческой армии сражаются части,
имеющие в своих рядах 70% офицеров (7-я пехотная дивизия), полки
Кавказской армии ведут в бой есаулы, а сотни и роты - урядники и
приказные. В то время, как там, у Харькова, Екатеринослава и Полтавы
войска одеты, обуты и сыты, в безводных калмыцких степях их братья
сражаются за счастье одной Родины - оборванные, босые, простоволосые и
голодные. Чем виновны они? Неужели тем, что кучка негодяев одного с ними
края, укрывшись в тылу, отреклась от общей матери - России?! Неужели
ответственны за них те, кто кровью своей оросил путь от Черного моря до
Каспия и от Маныча до Волги?!
Быть может, я ошибаюсь. Быть может, причина несчастий моей армии
кроется в том, что я, а не другой, стою во главе ее. Благополучие части, к
сожалению, сплошь и рядом зависит от того, насколько командир ее
пользуется любовью старшего начальника. Расположения начальства я никогда
не искал, служа Родине, а не начальникам. С Вами пошел и готов идти, пока
не потеряю веры в возможность спасти Родину. Все силы и способности свои
отдал ей и с Вашей стороны, как Ваш помощник, упрека заслужить не мог. В
этом, полагаю, сомнения быть не может.
Мысля Россию также как и Вы Единой, Великой и Неделимой, несколько мог,
боролся с "самостийными" течениями Кубани, твердо ограждая армию свою от
попыток самостийников сделать из нее орудие политической борьбы. В конце
апреля под влиянием наших неудач вопрос о создании "Кубанской армии"
приобрел особенно острый характер. Генерал Романовский письмом от 24-го
апреля уведомил меня, что "мечты кубанцев иметь свою армию могут быть
осуществлены. Это Главнокомандующий и наметил исполнить. Науменко,
конечно, очень обрадовался". Учитывая всю опасность подобной меры, я
сделал все возможное и во время пребывания Войскового Атамана и генерала
Науменко у меня в Ростове убедил их отказаться от создания Кубанской
армии, о чем генерал Филимонов и сообщил Вам телеграммой. Наконец, когда в
последний мой приезд в Екатеринодар на совещании у генерала Романовского
по вопросу о создании Кубанской армии Атаман предложил мне таковую, я в
присутствии генералов Романовского, Плющевского, Науменко и Филимонова
заявил последнему, что "пока я командующий Кавказской армией, я не
ответствен за политику Кубани; с той минуты как я явлюсь командующим
Кубанской армией, армией отдельного государственного образования, - я
буду ответствен за его политику, а при том направлении, которое взято ныне
Кубанью, мне, ставши во главе Кубанской армии, останется одно:
скомандовать "взводами налево кругом" и разогнать Законодательную Раду".
Безмерно любя свою Родину, я не могу не принимать близко к сердцу все
вопросы ее бытия; подчас как человек я могу не сочувствовать тому или
иному Вашему требованию, но как солдат, раз пойдя за Вами, я первый подам
пример беспрекословного повиновения. Моя жизнь на глазах у всех, я
действую прямо и открыто, и мои сотрудники свидетели того, как пресекал я
в корне малейшую попытку к интриге. Моя совесть чиста и упрекнуть мне себя
не в чем; но мысль, что я, оставаясь во главе моей армии, могу невольно
явиться палачом ее, не дает мне покоя...
С открытым сердцем, не допуская недомолвок, я пишу Вам, рассчитывая на
Ваш такой же откровенный ответ.
Уважающий Вас и сердечно преданный П. Врангель".
Я собирался выехать в Царицын 30 июля, однако, в ночь с 29-го на 30-ое
флотилия красных, прорвавшись с севера, на рассвете стала бомбардировать
Камышин. В городе поднялась паника. Противник, выпустив несколько десятков
снарядов, отошел на север. Потери от бомбардировки оказались
незначительны. В городе было убито два и ранено несколько человек и
повреждено несколько домов. Население вскоре успокоилось, однако, я не
счел возможным во избежание толков уехать в этот день и выехал лишь на
следующий.
Немедленно по прибытии в Царицын я вновь телеграфировал походному
атаману генералу Науменко:
"Полки растаяли. Из предназначенных нам за июнь 131 вагонов
интендантских грузов не прибыло ни одного. Полученный нами на Кубани
взамен леса (Царицынскими лесопромышленниками было пожертвовано армии
большое количество леса. В последнем Кубань очень нуждалась. Я заключил
договоры с несколькими станицами о поставке мне взамен леса муки. Договоры
были заключены с ведома кубанского правительства.) груз муки задержан
Вашими заставами (Кубань вела с главным командованием таможенную войну.)
на границе. Ежели так будет продолжаться, то не только войска откажутся
воевать, но и повернут в тыл против тех, кто заставляет их голодать".
Вместе с тем, я решил проехать сам в Екатеринодар, дабы путем личных
переговоров добиться у кубанского правительства срочной высылки мне
подкреплений и наметить меры упорядочения снабжения.
Я отдал распоряжение, чтобы 6-я пехотная дивизия генерала Писарева была
направлена в Царицын с целью выдвижения на поддержку 1-го корпуса. В связи
с ожидаемым подходом 6-й пехотной дивизии, а в дальнейшем обещанной мне
2-й Кубанской пластунской бригады и малой численности конных частей, на
совещании 27-го июля была намечена некоторая перегруппировка: пехота, 6-я
пехотная дивизия, Сводная дивизия стрелковых полков конных дивизий, 3-я
пластунская бригада и имевшая прибыть 2-я Кубанская пластунская бригада -
должны были войти в состав 1-го корпуса. Как корпусная конница в корпусе
оставалась 4-я Кубанская дивизия. Во главе корпуса оставался генерал
Покровский. Вся конница сосредоточивалась на левом фланге. Во главе конной
группы должен был стоять генерал Топорков.
Я приказал принять все меры для ускорения работ по укреплению
Царицынской позиции.
1-го августа с рассветом противник на всем фронте перешел в решительное
наступление, нанося главный удар по обе стороны Саратовского тракта
левофланговым частям 4-го корпуса и частям 3-й пластунской бригады,
расположенной между деревнями Французская - Макаровка. После сильной
артиллерийской подготовки красные настойчивыми атаками прорвали фронт
пластунов и вынудили их к быстрому отходу, чем обнажился левый фланг 4-го
корпуса; последний, будучи тесним с фронта и глубоко обойден с фланга,
вынужден был также начать отход. Вследствие прорыва фронта группы на
участке 3-й пластунской бригады генерал Покровский приказал войскам отойти
на линию Меловое - Ельшанка - Копенка - Грязнуха - В. Добринка -
Добринский. Дабы поддержать части генерала Покровского, Астраханский полк
6-й дивизии из состава отряда полковника Львова, находившегося все еще в
слободе Николаевской, был переправлен в Камышин.
Остальные части 6-й дивизии должны были спешно двигаться туда же.
Донской корпус к 1-го августа располагался: 3-я пластунская бригада в
районе село Тростянка; 4-я пластунская бригада в районе хуторов Марьевский
- Никаноровский - Уваровский; 14-я конная бригада, оттесненная за реку
Терса, - в районе Терсинка, Разливка, Сосновка.
Одновременно с переходом в наступление против частей Кавказской армии
обнаружилось и давление противника на фронте всего Донского корпуса.
Положение последнего становилось тяжелым, 10-я донская конная бригада, все
время доблестной действовавшая на левом фланге нашей конной группы,
поспешила на поддержку родного корпуса, отойдя за реку Медведицу. Между
правым флангом донцов и группой генерала Покровского образовался разрыв,
которым поспешили воспользоваться красные, быстро заняв Красный Яр и
поведя оттуда наступление на Неткачево и вдоль реки Медведицы. Ввиду
глубокого обхода своего левого фланга, генерал Покровский приказал войскам
группы начать отход. Весьма тяжелый бой пришлось выдержать нашим войскам 6
августа. Ввиду громадного превосходства сил противника (около четырех
дивизий пехоты при четырнадцати полках коннццы, насчитывающих свыше 15000
штыков, 7000 шашек при 70 орудиях), в ц^лях сокращения фронта и дабы не
подвергать правофланговые свои части риску быть отрезанными, генерал
Покровский 5-го августа приказал войскам группы с утра 6-го августа начать
отход на линию Н. Добринка - Новые Норки - Кунцово.
Между тем, противник предупредил наш отход и сам перешел в наступление,
направляя главный удар на деревню Семеновку. В упорном бою, разыгравшемся
здесь.
Астраханский пехотный полк и пластуны 3-й бригады были сбиты со своих
позиций и окружены конницей красных, 4-я Кубанская казачья дивизия под
начальством полковника Скворцова бросилась на выручку своей пехоты,
однако, будучи сама атакована, понесла большие потери и отошла в район
Смородинное. Остатки пехоты (Астраханский полк, сплошь укомплектованный из
пленных, почти полностью сдался в плен) были отведены в Дворянское, где и
стали приводиться в порядок. В то же время противник, наступая вдоль
железной дороги, продолжал теснить наши части, отходящие на Ременниково.
Продолжая отход на передовые позиции Камышина, войска одновременно
перегруппировались - пехота сосредоточивалась к правому флангу, конница к
левому, где объединялась генералом Топорковым.
Глубокое продвижение противника во фланг всей группы (разъезды
противника по реке Иловле доходили до села Гусевки) и неудачные контратаки
генерала Топоркова против наступавшей со стороны Коростино красной конницы
вызвали необходимость оставления Камышина без боя и отхода на рубеж: река
Сестренка Белые Горки-Таловка-Саломатино.
Одновременно с оставлением нами Камышина начал отход из слободы
Николаевской вдоль левого берега Волги отряд полковника Львова, все время
отбивавшийся от наседавшего на него со всех сторон противника.
Несмотря на тяжелые бои на фронте армии, я решил проехать в
Екатеринодар.
Встреченный на вокзале генералом Науменко и чинами войскового штаба и
приняв почетный караул Гвардейского дивизиона, я проехал к атаману.
Обрисовав общее положение, я заявил, что, если срочно мне не будут высланы
необходимые пополнения и армия не будет обеспечена продовольствием, я
Царицына не удержу, войска будут отброшены в безводную степь, где
неминуемо погибнут, и путь на Кубань будет противнику открыт. В тот же
вечер я присутствовал на заседании кубанского правительства, где я
повторил то же самое. Мои слова произвели желаемое впечатление. Члены
правительства единодушно обещали мне полную помощь.
Атаман просил меня на следующий день посетить Законодательную Раду и
там повторить мой доклад. Я изъявил согласие. Мы условились, что я прибуду
в раду к 11 -та часам. Соответствующее приглашение от председателя рады
должно быть доставлено мне утром. Отъезд в Царицын я назначил в 1 час дня.
Однако, до половины двенадцатого я приглашения председателя рады не
получил.
Наконец в половине двенадцатого прибыл на вокзал весьма смущенный
генерал Науменко и с ним какой-то офицер, отрекомендовавшийся мне как
состоявший в распоряжении председателя рады. Офицер доложил мне, что
председатель рады И.
Макаренко "случайно узнал от атамана" о желании моей посетить раду, но,
не имея от меня соответствующего заявления, не может прислать мне
официального приглашения. "Передайте председателю рады", - ответил я,
"что в качестве командующего Кавказской армией я готов был оказать раде
честь посетить ее и сделать доклад о нуждах кубанских частей. Об этом я
поставил в известность вчера атамана и членов правительства. С отдельными
просьбами к господину Макаренко я обращаться не буду. На фронте идут
жестокие бои. Мое присутствие там необходимо.
Я выезжаю через полтора часа. По приезду в армию я поставлю в
известность мои части о том отношении, которое встретил их командующий в
лице председателя рады". Прибывшие уехали. Через час посланец И. Макаренко
вернулся и доложил мне, что рада меня ждет. Почти одновременно прибыли
несколько членов рады, между ними представители черкесов, прося меня
прибыть на заседание рады. Я отказался, заявив, что назначенный час моего
отъезда отложен быть не может. Через полчаса я выехал в Царицын.
9-го августа закончилась перегруппировка армии. Части 6-ой дивизии
(Саратовский пехотный полк несколько времени тому назад был переброшен на
левый берег Волги, в помощь отряду генерала Мамонова) вдвинулись в боевой
порядок. Во главе 1-го Кубанского корпуса (остатки 3-й пластунской
бригады, гренадерская бригада 6-й дивизии, 4-я Кубанская казачья дивизия,
Сводно-Горская конная дивизия) стал генерал Писарев, сменивший заболевшего
и эвакуированного генерала Покровского, 1-й корпус продолжал отходить
вдоль Волги и Саратовского большака. 1-я конная дивизия, 1-я и 2-я
кубанские дивизии и Ингушская конная бригада сосредоточились на левом
фланге армии. Объединенная генералом Топорковым конная группа отходила в
общем направлении вдоль реки Иловли и далее не станцию Котлубань. 9-го
августа начали прибывать первые эшелоны пластунов переданной мне, наконец,
2-й Кубанской пластунской бригады.
Между тем, противник против генерала Мамонова, значительно усилившись,
продолжал наступление, и части генерала Мамонова были оттеснены к Пришибу
и Цареву.
На прочих фронтах Вооруженных сил Юга продолжались наши успехи. На
Астраханском направлении части генерала Эрдели, хотя и весьма медленно,
все же продвигались вперед. Его передовые конные части подошли на 45 верст
к Астрахани. Добровольцы подходили к Курску, Одессе и Киеву. Донская
конница генерала Мамонтова, брошенная в глубокий тыл противника, была уже
у Тамбова, разрушая железные дороги, взрывая артиллерийские склады и
распуская мобилизованные красные части.
Работы по укреплению Царицынской позиции значительно продвигались.
Стрелковые окопы были большей частью закончены, хотя ходы сообщения не
были еще готовы.
Проволочные заграждения в 3-4 кола имелись перед всем фронтом, за
исключением крайнего правого фланга, ближайшего к Волге. В общем,
укрепленная позиция при всей своей незаконченности могла дать обороняющим
ее войскам значительные преимущества и придать уверенность в их силах.
Однако, все же трудно было рассчитывать, что эту уверенность, необходимую
для победы, могут найти в себе войска, что и доблестные, но перенесшие
крайне тяжелое отступление, обескровленные и потерявшие значительную долю
своего боевого порыва. Укрепленная позиция, как бы сильна она ни была, не
могла чудесно превратить отступающие войска в победоносные. Необходимо
было поддержать отходящие части свежими силами, образовав хотя бы
некоторый небольшой резерв из свежих войск.
Этот резерв должны были составлять прибывающая 2-я Кубанская
пластунская бригада и части генерала Мамонова, которые я решил оттянуть,
ко времени подхода армии к Царицыну, с левого берега Волги. К 25-му
августа ожидалось прибытие четырех танков (после взятия Царицына имевшиеся
в армии шесть танков были переброшены в Добровольческую армию). 2-я
Кубанская пластунская бригада (2-й, 4-й и 8-й пластунские батальоны)
заканчивала свое сосредоточение к Царицыну к середине августа. Прибыв с
фронта Добровольческой армии, она имела в своем ближайшем боевом прошлом
ряд сравнительно легких успехов и являлась единицей бесспорной боевой
ценности, 3-я Кубанская казачья дивизия генерала Мамонова после ряда
блестящих дел, не испытав ни разу расслабляющего влияния неудач, полностью
сохранила свой боевой пыл. При том же, действуя в богатом, совершенно
нетронутом районе, части не успели измотаться. Дивизия была сравнительно
большой численности. К 20-му августа в пяти полках и двух отдельных
дивизионах было до 2000 шашек. Что же касается Саратовского полка, то, как
и прочие, полк 6-й дивизии (за исключением гренадер), пополненный главным
образом пленными и с ничтожным количеством кадрового офицерского состава,
он в боевом отношении существенной силы не представлял. Я вызвал в Царицын
телеграммами всех находящихся в отпуску и командировках строевых
начальников, в том числе генерала Улагая и успевшего поправиться после
ранения генерала Бабиева.
Между тем армия, ведя арьергардные бои и неся тяжелые потери,
продолжала отступать. Численный состав конных полков дошел до 100-150
шашек. Стрелковые полки конных дивизий почти полностью были выведены из
строя. Астраханский полк 6-й пехотной дивизии был уничтожен вовсе. В двух
гренадерских полках оставалось вместе 450 штыков, 3-я пластунская бригада
была сведена в батальон. В артиллерии вследствие значительных потерь в
материальной части, убыли и изнурения лошадей батареи были сведены в двухи
даже одноорудийные.
Вместе с тем, учитывая тяжелое положение армии, я тогда же приказал
начать эвакуацию города. Согласно выработанного начальником военных
сообщений генералом Махровым плана, ежедневной отправке с обоих вокзалов
Царицына подлежало семь поездов. В первую очередь эвакуировались имеющие
военную ценность грузы, затем правительственные, тыловые и армейские
учреждения и, наконец, семьи военнослужащих. Была предоставлена
возможность выезжать и неслужащему люду.
Запись желающих была открыта в городской управе и у коменданта города.
Отъезжавшим разрешалось брать лишь ручной багаж. По мере приближения
красных армий к Царицыну беспокойство среди населения увеличивалось.
Желающих выехать оказывалось множество. К тому же, несмотря на запрещение,
отъезжающие стремились увезти с собой все движимое имущество. Поезда
оказывались забитыми мебелью, мануфактурой и прочим. Благодаря ли
растерянности и нерадивости железнодорожной администрации, или вследствие
злонамеренной скрытой работы агентов противника, эвакуация в первые дни
шла весьма неуспешно. Вместо намеченных семи эшелонов в первый день
удалось отправить лишь четыре, на третий ушло всего три поезда.
Генерал Махров жаловался, что ничего сделать не может.
Взяв с собой несколько казаков моего конвоя, я лично отправился на
вокзал, где застал готовый к отходу пассажирский эшелон. Большое
количество вагонов оказалось гружеными пианино, зеркалами, мебелью и т. п.
Я тут же приказал конвойным выбрасывать все это на платформу, ломать и
рубить, приказав освободившиеся вагоны отдать под казенные грузы.
Осматривая далее грузившиеся на запасных путях эшелоны, я обнаружил ряд
вагонов уже запломбированных, где вместо того чтобы, как значилось по
ведомостям, должны были находиться артиллерийские грузы, оказались частные
пассажиры, главным образом евреи, торговцы, выезжавшие с принадлежавшими
им товарами. Прижатые мною к стене, они признались, что вагоны куплены
ими. Деньги поделили начальник станции, составитель поездов и сцепщик. Я
тут же арестовал этих лиц и в тот же день предал военно-полевому суду по
обвинению в содействии успеху противника. В ту же ночь они были повешены:
двое на вокзалах города, один на городской площади. Соответствующий приказ
мой был той же ночью отпечатан; я приказал расклеить его на.всех станциях
железной дороги. С этого дня эвакуация шла блестяще. Вместо намеченных
семи удалось отправлять ежедневно восемь поездов. Ко времени подхода
красных к Царицыну эвакуация была закончена.
12-го августа я получил ответ генерала Деникина на мое письмо от 29
июля:
"Главнокомандующий Вооруженными силами на Юге России.
10 августа 1919 года. Милостивый Государь № 011686.
гор. Таганрог. Барон Петр Николаевич!
На №3.
Я в рядах Добровольческой армии почти с момента ее возникновения и с
31-го марта 1918 года стою во главе этой армии, а затем Вооруженных сил
Юга России.
Зарождалась Армия, не имея ничего: первые пушки были выкраденные, весь
1-й Кубанский поход, да в значительной степени и 2-й, Армии приходилось
снабжать себя боевыми припасами от противника.
В момент, когда я принял командование Армией, в боевом комплекте
имелось едва по 10-20 выстрелов на орудие, патронов в запасе не было
совсем, собирали растерянные большевиками при отступлении их к
Екатеринодару.
Вся история Добровольческой армии, а затем Вооруженных сил на Юге
России, имеет характер напряженной, упорной, героической борьбы
материально нищей, но богатой духом армии со значительно превосходным и
гораздо лучше снабженным противником, борьбы, в которой, невзирая на
превосходство сил и снабжения противника, подчиненные мне войска своей
доблестью и верой в правоту своего дела неизменно побеждали.
Правда, эти победы давались не даром и многим из подчиненных мне
начальников задачи казались не по силам, и мне иногда бросались упреки и
давались советы, следуя которым армии Юга России, вероятно, не достигли бы
настоящих результатов.
Но должен сказать, что я, несмотря на все трудности, переживаемые
различными участками фронта, ни разу не слышал упрека в несправедливости и
лицеприятии и впервые слышу это от Вас. Обвинение это тяжкое, но не с
целью оправдаться я отвечаю Вам. а с целью восстановления истории вопроса,
как она рисуется мне.
В конце марта обстановка в Каменноугольном районе складывалась
чрезвычайно неблагоприятно для нас: Вы в своем письме генералу Юзефовичу,
выдержку из которого он представил мне, при своем письме от 30-го марта за
№ 04472, писали, что нам все равно не удержать Каменноугольного района;
рекомендовали бросить его и, оставив правый берег Дона на одних донцов,
Кавказскую Добровольческую армию сосредоточить на Царицынском направлении.
Эта же мысль была повторена в Вашем рапорте от 4-го апреля за № 82.
Тогда же начальником моего штаба было отвечено генералу Юзефовичу
(письмо от 3-го апреля № 04767) о том, что хотя Царицынское направление
имеет очень серьезное значение, тем не менее, по целому ряду соображений
выполнить этот план в тот момент не представлялось возможным.
В половине апреля успешное наступление большевиков за Маныч и угроза
Тихорецкой и Ростову вынудили меня усилить группу генерала Кутепова за:
счет Кавказской Добровольческой армии и войск Терско-Дагестанского края.
Как от Вас, так и от генерала Эрдели были взяты лучшие кубанские
дивизии "и было взято столько, больше чего без ущерба для дела взять
нельзя было.
Вы, находясь в то время во главе Кавказской Добровольческой армии,
считали, что с наличными силами удержать Каменноугольный район невозможно.
Я по совокупности всей обстановки считал, что бросить его нам нельзя.
21-го апреля началось наше успешное наступление на Манычском фронте;
положение в Каменноугольном районе продолжало ухудшаться и как ни нужна
была пехота на Маныче, тем не менее ничего из Кавказской Добровольческой
армии перевести было нельзя.
В начале мая Вы попросили разрешение приехать в Торговую и здесь
доложили, что все пределы перейдены и что необходимо генералу
Май-Маевскому дать разрешение на отход. Здесь же, в виду неоднократно
высказывавшегося Вами желания командовать армией на Царицынском
направлении и в виду сосредоточения здесь крупной массы лучшей нашей
конницы. Вам
...Закладка в соц.сетях
