Жанр: Политика
Заметки о Ленине
...им "много". Недаром тремя точками мы обозначаем "многоточие",
недаром в сказках все совершается на третий раз.
Вернемся к тезисам. На фоне пестрого синтаксиса эти два места выделяются
своими синтаксическими аналогиями. И это те места, которые сознательно
выделял сам Ленин. В своих "Письмах о тактике" Ленин говорит:
"Чтобы не допустить ни тени сомнений на этот счет, я дважды подчеркнул в
тезисах необходимость терпеливой, настойчивой, "приспособляющейся к
практическим потребностям масс" работы "разъяснения"...
Подчеркнуто это и в послесловии к тезисам, построенном в форме полемики
с Гольденбергом: "Я пишу, читаю, разжевываю: ввиду несомненной добросовестности
и т. д." "А господа из буржуазии и пр." И далее: "Я пишу,
читаю, разжевываю" "Советы Р. Д. есть единственно возможная форма и т.
д." "А оппоненты известного сорта излагают мои взгляды и проч."
Характерно здесь двукратное, анафорическое повторение той же формулы
"Я пишу, читаю, разжевываю"...
Это слитное, троекратное, бессоюзное сочетание производит впечатление
отрезка бесконечной словесной серии. Поскольку в тезисах замечается прямое
соответствие между важностью и словесным объемом высказываемого,
постольку в местах упора применяется эта искусственная амплификация речи,
заменяющая словесное развертывание. Ибо для Ленина, с его предельно
сжатым стилем, не было другого средства для создания иллюзии словесной
полноты. Там где требовалось увеличение словесного объема, там он прибегал
к синтаксической символике этого объема, своего рода алгебраическому
знаку суммы ряда.
И в дальнейшем в обрамляющем послесловии Ленин снова прибегает к этому
приему: "Г. Плеханов назвал в своей газете мою речь "бредовой". Очень
хорошо, господин Плеханов! Но посмотрите как Вы неуклюжи, неловки и недогадливы
в своей полемике". "Гораздо легче, конечно, кричать, браниться,
вопить, чем попытаться рассказать, разъяснить, вспомнить, как
рассказали Маркс и Энгельс, в 1871, 1872, 1875 г.г. об опыте Парижской
Коммуны".
И послесловие замыкается тематической фразой о слове и деле:
"Запутались бедные, русские социал-шовинисты, социалисты на словах,
шовинисты на деле". Эта тематическая концовка как бы разъясняет исключительно
деловой - до сухости - зачин обрамления тезисов.
Таким образом, проследив один из стилистических приемов построения
тезисов, мы видим, что на ряду с принципами логического построения,
здесь наличествует уравнение словесных объемов.
Другим приемом варьирования и индивидуализации тезисов является пестрота
синтаксических сочетаний. Тезисы комбинируются из абзацев предложений.
Количество абзацев в тезисе различно (I тезис 5 абзацев, II - 3,
III - 1, IV - 3, V - 3, VI - 3, VII - 1, VIII - 1, X - 2, IX делится на
3 пункта из них второй - на 3 подразделения). Построение этих абзацев
различно (устраняю IX "пунктовый" тезис). Семь представляют собой развитые
полные предложения, остальные 15 - безглагольные фразы - лозунги,
вроде "Устранение полиции, армии, чиновничества", или "Братанье". При
этом общая конструкция такова, что от сочетаний глагольных тезисы переходят
к сочетаниям безглагольным. Первый тезис после трех абзацев, построенных
по типу полных, распространенных предложений, замыкается двумя
краткими безглагольными. Из них последний - одно слово "братанье". Второй
тезис - три полных абзаца. Третий - один безглагольный. В четвертом
- положение обратное: два безглагольных абзаца (из них первый слитный) -
замыкающий абзац - полное предложение. Начиная с пятого - исключительно
безглагольная конструкция.
Может возникнуть сомнение - имеем ли мы дело в этих безглагольных
конструкциях с подлинными "предложениями", или же это явление типа "перечней",
оглавлений и т. д., т.-е. каждая конструкция представляет своего
рода заголовок, эквивалент, символ потенциально мыслимой словесной
конструкции, как в оглавлении подобная конструкция обозначает целую
статью или даже трактат.
Понятно, почему подобная психологическая емкость безглагольной
конструкции ощущается, почему выражение приобретает характер чрезвычайной
сжатости (что получает и осязаемое подтверждение в формуле: "братанье").
Но все же конструкции эти суть предложения, с потенциальной,
психологической глагольностью. Об этом свидетельствует отглагольность
большинства именительных: "организация" (как деятельность), "братанье",
"разъяснение", "признание", "перенесение", "слияние", "обновление"...
В двух случаях этого нет, но в обоих случаях наличность предложения
особо подчеркнута.
1) "Никакой поддержки Временному Правительству, разъяснение полной
лживости всех его обещаний". "Никакой поддержки" - косвенный падеж паралельно
с именительным, "разъяснение" определенно ориентирует нас на потенциальную
глагольность конструкции.
2) "Не парламентская республика, - возвращение к ней от Советов Рабочих
Депутатов было бы шагом назад, - а Республика Советов Рабочих, Батрацких
и Крестьянских Депутатов по всей стране, снизу доверху".
Здесь наличие вводного предложения ("возвращение к ней было бы") определенно
дает впечатление предложения главной конструкции.
Безглагольность, субстантивизация глагола придает особую модальность
этим конструкциям, модальность приказания.
Конструкция эта убыстрена, нагнетена, достигает максимума энергии выражения;
это - своего рода натянутая словесная пружина.
Я должен оговориться, что подхожу к вопросу не с лингвистической точки
зрения, и функциональное значение выражения меня мало интересует. Меня
занимает вопрос о конструкции всего произведения, и, останавливаясь
на элементах стиля, я хочу лишь показать, как во всем произведении распределен
словесный материал, аналогично окрашенный.
Если мы проследим в тезисах распределение безглагольных конструкций,
то мы увидим, как последовательно проводится нагнетение энергии выражений.
Проводится это в три приема: внутри первого тезиса, в переходе от
второго к третьему, и наконец "хиастическое" расположение четвертого тезиса
окончательно подготовляет к переходу на насыщенные безглагольные
сочетания всех остальных тезисов.
Таковы приемы расположения аналогично-конструированного словесного
материала в общей композиции тезисов. Мы видим характерные параллелизмы,
своеобразные "анафоры", напоминающие "Композицию лирических стихотворений"
- Жирмунского. Я далек от мысли, что анализ конфигураций аналогичного
словесного материала в произведении дает нам познание конструкции
материала. Дело не в форме конфигураций, не в словесных арабесках, а в
их выразительно-конструктивной функции.
Даже чисто поэтическое произведение относится сравнительно безразлично
к форме конфигурации как таковой. Это доказывается тем, что каждая
попытка классификации таких повторов приводит к тому, что в реальном материале
наличествуют всевозможные формы. Так было с попыткой классификации
эвфонических повторов (см. особенно последнюю работу Брюсова о звукописи
Пушкина), также случилось с классификацией "анафорических" явлений,
т.-е. с классификацией аналогично-словесного материала. Тоже случилось
с попыткой изучения стиха, как комплекса индивидуальных форм "стопы".
Оказалось, что при такой постановке любое сочетание слов есть стопа,
- иначе стопы нет. Точно так же классификация эвфонических и словесных
повторов ни на иоту не сдвигает вперед вопроса с точки голого утверждения
наличности таких повторов. Ибо оказывается, что все формы сочетания
равноправны. Иначе эти формы "в себе" неощутимы, безразличны.
Все дело не в форме комбинации, а в конструктивной мотивировке, в выразительной
функции данного явления, в данном индивидуальном построении.
И в данном случае для нас менее всего важно, что стилистическими приемами
распределение полных и безглагольных форм 10 тезисов разбито на
группы 4+6, а первая группа обрамлена ("кольцо") слитными сочетаниями, -
а важно построение тезисов не по принципу чистого логического мышления
подбора адекватного словесного выражения, а по законам словесной (в данном
случае утилитарно словесной конструкции), оперирующей объемом и потенциальной
энергией выражения. Важно, что в момент программного декларирования
играл закон словесных формул, был конструктивный замысел.
Я оставляю в стороне вопрос о тематическом распределении материала.
Между тем прозаические произведения имеют свой "сюжет", свои тематические
ходы. В данном случае мы имеем обрамление (приступ и послесловие),
мотивированное тем, что ранее написанные тезисы сообщаются в газете. Это
обрамление имеет свою завязку, перипетии (полемика) и развязку (концевое
совмещение двух тем: полемики и общей антитезы "слова" и "дела").
Н. КРУПСКАЯ
*
ЧТО НРАВИЛОСЬ ИЛЬИЧУ ИЗ ХУДОЖЕСТВЕННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
Товарищ, познакомивший меня впервые с Владимиром Ильичем, сказал мне,
что Ильич человек ученый, читает исключительно ученые книжки, не прочитал
в жизни ни одного романа, никогда стихов не читал. Подивилась я. Сама
я в молодости перечитала всех классиков, знала наизусть чуть ли не
всего Лермонтова и т. п., такие писатели, как Чернышевский, Л. Толстой,
Успенский, вошли в мою жизнь, как что-то значащее. Чудно мне показалось,
что вот человек, которому все это не интересно нисколько.
Потом на работе я близко узнала Ильича, узнала его оценки людей, наблюдала
его пристальное вглядывание в жизнь, в людей - и живой Ильич вытеснил
образ человека, никогда не бравшего в руки книг, говоривших о
том, чем живы люди.
Но жизнь тогда сложилась так, что не удосужились мы как-то поговорить
на эту тему. Потом уж, в Сибири, знала я, что Ильич не меньше моего читал
классиков, не только читал, но и перечитывал не раз Тургенева, например.
Я привезла с собою в Сибирь Пушкина, Лермонтова, Некрасова. Владимир
Ильич положил их около своей кровати, рядом с Гегелем и перечитывал
их по вечерам вновь и вновь. Больше всего он любил Пушкина. Но не
только форму ценил он. Например, он любил роман Чернышевского "Что делать?",
несмотря на мало художественную наивную форму его. Я была удивлена,
как внимательно читал он этот роман и какие тончайшие штрихи, которые
есть в этом романе, он отметил. Впрочем, он любил весь облик Чернышевского,
и в его сибирском альбоме были две карточки этого писателя,
одна, надписанная рукой Ильича, - год рождения и смерти. В альбоме
Ильича были еще карточки Эмиля Золя, а из русских - Герцена и Писарева.
Писарева Владимир Ильич в свое время много читал и любил. Помнится в Сибири
был также Фауст Гете на немецком языке и томик стихов Гейне.
Возвращаясь из Сибири, в Москве Владимир Ильич ходил раз в театр -
смотрел "Извозчик Геншель", потом говорил, что ему очень понравилось.
В Мюнхене из книг, нравившихся Ильичу, помню роман Гергардта "Bei
mama" ("У мамы") и "Buttnerbauer" ("Крестьянин") Поленца.
Потом позже, во вторую эмиграцию, в Париже, Ильич охотно читал стихи
Виктора Гюго "Chatiments", посвященные революции 48 года, которые в свое
время писались Гюго в изгнании и тайно ввозились во Францию. В этих стихах
много какой-то наивной напыщенности, но чувствуется в них все же веяние
революции. Охотно ходил Ильич в разные кафе и пригородные театры
слушать революционных шансонеточников, певших в рабочих кварталах обо
всем, - и о том как подвыпившие крестьяне выбирают в палату депутатов
проезжего агитатора, и о воспитании детей, и о безработице и т. п. Особенно
нравился Ильичу Монтегюз. Сын коммунара - Монтегюз был любимцем
рабочих окраин. Правда, в его импровизированных песнях - всегда с яркой
бытовой окраской - не было определенной какой-нибудь идеологии, но было
много искреннего увлечения. Ильич часто напевал его привет 17 полку, отказавшемуся
стрелять в стачечников: "Salut, salut a vous, soldats de
17-me" ("Привет, привет вам, солдаты 17 полка"). Однажды на русской вечеринке
Ильич разговорился с Монтегюзом, и, странно, эти столь разные
люди - Монтегюз, когда потом разразилась война, ушел в лагерь шовинистов
- размечтались о мировой революции. Так бывает иногда - встретятся в вагоне
мало знакомые люди и под стук колес вагона разговорятся о самом заветном,
о том, чего бы не сказали никогда в другое время, потом разойдутся
и никогда больше в жизни не встретятся. Так и тут было. К тому же
разговор шел на французском языке, - на чужом языке мечтать вслух легче,
чем на родном. К нам приходила на пару часов француженка-уборщица. Ильич
услышал однажды, как она напевала песни. Это - националистическая
эльзасская песня. Ильич попросил уборщицу пропеть ее и сказать слова, и
потом нередко сам пел ее. Кончалась она словами:
Vous avez pris Elsass et Latoraine,
Mais molgres vous nous resterons fsancais,
Vous avez pu germaniser nos plaines.
Mais notre coeur, vous ne l'aurez jamais!
("Вы взяли Эльзасс и Лотарингию, но вопреки вам мы остаемся французами,
вы могли онемечить наши поля. Но наше сердце, - вы никогда не будете
его иметь"). Был это 1909 год - время реакции, партия была разгромлена,
но революционный дух ее не был сломлен. И созвучна была эта песня с
настроением Ильича. Надо было слышать, как победно звучали в его устах
слова песни: "Mais, notre coeur, vous ne laurez jamais!!"
В эти самые тяжелые годы эмиграции, о которых Ильич всегда говорил с
какой-то досадой, уже вернувшись в Россию, он как-то еще раз повторил,
что не раз говорил раньше: "и зачем мы только уехали тогда из Женевы в
Париж!" В эти тяжелые годы он упорнее всего мечтал - вместе с Монтегюзом,
победно распевая эльзасскую песню, в бессонные ночи зачитываясь
Верхарном.
Потом, позже, во время войны, Владимир Ильич увлекался книжкой Барбюсса
"Le feu", ("Огонь"), - придавал ей громадное значение. Эта книжка
была так созвучна с его тогдашним настроением.
Мы редко ходили в театр. Пойдем, бывало, но ничтожность пьесы или
фальшь игры всегда резко били по нервам Владимира Ильича. Обычно, пойдем
в театр и после первого действия уходим. Над нами смеялись товарищи, -
зря деньги переводим.
Но раз Ильич досидел до конца; это было, кажется, в конце 1915 года в
Берне, - ставили пьесу Л. Толстого "Живой труп". Хоть шла она по-немецки,
но актер, игравший князя, был русский, он сумел передать замысел Л.
Толстого. Ильич напряженно и взволнованно следил за игрой.
И, наконец, в России. Новое искусство казалось Ильичу чужим, непонятным.
Однажды нас позвали в Кремль на концерт, устроенный для красноармейцев.
Ильича провели в первые ряды. Артистка Грозовская декламировала
Маяковского "наш бог - бег, сердце - наш барабан" и наступала прямо на
Ильича, а он сидел, немного растерянный от неожиданности, недоумевающий,
и облегченно вздохнул, когда Грозовскую сменил какой-то артист, читавший
"Злоумышленника" Чехова.
Раз вечером захотелось Ильичу посмотреть, как живет коммуной молодежь.
Решили нанести визит нашей вхутемасовке - Варе Арманд. Было это,
кажется, в день похорон Кропоткина, в 1921 г. Был это голодный год, но
было много энтузиазма у молодежи. Спали они в коммуне чуть ли не на голых
досках, хлеба у них не было, "зато у нас есть крупа!" с сияющим лицом
заявил дежурный член коммуны - вхутемасец. Для Ильича сварили они из
этой крупы важнецкую кашу, хоть и была она без соли. Ильич смотрел на
молодежь, на сияющие лица обступивших его молодых художников и художниц
- их радость отражалась и у него на лице. Они показывали ему свои наивные
рисунки, объясняли их смысл, засыпали его вопросами. А он смеялся,
уклонялся от ответов, на вопросы отвечал вопросами. Что вы читаете? -
Пушкина читаете? - О, нет! - выпалил кто-то, - он был, ведь, буржуй! Мы
- Маяковского! Ильич улыбнулся: - по-моему Пушкин лучше. После этого
Ильич немного подобрел к Маяковскому. При этом имени ему вспоминалась
вхутемасовская молодежь, полная жизни и радости, готовая умереть за советскую
власть, не находящая слов на современном языке, чтобы выразить
себя и ищущая этого выражения в малопонятных стихах Маяковского. Позже
Ильич похвалил однажды Маяковского за стихи, высмеивающие советский бюрократизм.
Из современных вещей, помню, Ильичу понравился, роман Эренбурга, описывающий
войну. - Это, знаешь, - Илья Лохматый! (былая кличка Эренбурга)
- торжествующе рассказывал он. - Хорошо у него вышло!
Ходили мы несколько раз в Художественный театр. Раз ходили смотреть
"Потоп". Ильичу ужасно понравилось. Захотел итти на другой же день опять
в театр. Шло Горького "На дне". Алексея Максимовича Ильич любил, как человека,
к которому почувствовал близость на Лондонском съезде, любил,
как художника, считал, что, как художник, Горький многое может понять с
полуслова. С Горьким говорил особенно откровенно. Поэтому, само собой, к
игре вещи Горького Ильич был особенно требователен. Излишняя театральность
постановки раздражала Ильича; после "На дне" он надолго бросил
ходить в театр. Ходили мы еще с ним как-то на "Дядю Ваню" Чехова. Ему
понравилось. И, наконец, в последний раз ходил в театр уже в 1922 г.
смотреть "Сверчка на печи" Диккенса. Уже после первого действия Ильич
заскучал, стала бить по нервам мещанская сантиментальность Диккенса, а
когда начался разговор старого игрушечника с его слепой дочерью, - не
выдержал Ильич, ушел с середины действия.
Последние месяцы жизни Ильича. По его указанию я читала ему беллетристику,
к вечеру обычно. Читала Щедрина, читала "Мои университеты"
Горького. Кроме того, любил он слушать стихи, особенно Демьяна Бедного.
Но нравились ему больше не сатирические стихи Демьяна, а пафосные.
Читаешь ему, бывало, стихи, а он смотрит задумчиво в окно на заходящее
солнце. Помню стихи кончающиеся словами: "Никогда, никогда коммунары
не станут рабами!".
Читаешь, - точно клятву Ильичу повторяешь - никогда, никогда не отдадим
ни одного завоевания революции...
Валерьян Полянский.
ТОВ. Н. ЛЕНИН.
(В. И. Ульянов).
Вечером 30 августа, когда он по окончании митинга выходил с завода
Михельсона, преступная рука женщины пыталась его убить на радость всей
российской контр-революции и международных империалистов.
В то время, как он безоружный, без всякой предосторожности, со
свойственным ему спокойствием и уверенностью, говорил о неизбежной близкой
катастрофе капиталистического мира Западной Европы, она из-за угла
готовилась нанести ему смертельный удар в спину, чтобы лишить международный
революционный пролетариат человека, которого история выдвинула на
пост первого вождя российской социалистической революции.
Умер К. Маркс, и Ф. Энгельс сказал: "теперь человечество стало на голову
ниже". И если бы положение раненого оказалось безнадежным, никто не
смог бы назвать товарища, который с полным правом занял бы его ответственный
пост, российская революция стала бы на голову ниже.
Заслуги тов. Н. Ленина перед русской революцией неисчислимы. Как
опытный капитан, с непоколебимой твердостью, железной волей, с полным
сознанием каждого своего слова и действия, он вел красный корабль нашей
революции к социализму. Контр-революционные бури не раз силились опрокинуть
и потопить наш корабль в бушующих страстях классовой борьбы, но он
всегда твердо держал в своих руках руль, не дрогнув ни разу во весь
шторм, столь грозный в последние дни, когда весь буржуазный мир усиленно
готовился к борьбе с нарастающей международной революцией.
В октябрьские дни, когда большевики, взяв власть в свои руки, не знали,
долго ли удастся ее удержать, и нервничали, он один, как всегда спокойно,
только с большей деловитостью, собирал первых народных комиссаров,
обсуждал с ними дальнейший план действий, готовый встретиться с
врагом.
Когда одни, сомневаясь в своих силах, склонны были итти на компромисс
с мелкобуржуазной эсеровской и меньшевистской частью Всероссийского Исполнительного
Комитета, он, как скала, остался непреклонен. Готовый разорвать
со своими близкими друзьями, с которыми связывала его долголетняя
революционная работа, он решительно отвергнул все попытки соглашательства.
И он знал, чего хотел.
Когда одни, увлекаемые энтузиазмом, а другие революционной фразой и
жестом, намеревались вести безнадежную революционную войну с Германией,
ставя на карту судьбы всей революции, он употребил весь свой политический
и публицистический талант, чтобы удержать пролетариат от этого безумного
шага. С великой болью в сердце, но с полным сознанием неизбежности
и моральной ответственности, он заключил "позорный и похабный"
брестский мир, как исступленно кричали все предатели народа и революции.
Заключил и спас революцию.
Когда одни, видя нашу разруху и некоторую нашу неприспособленность к
большой организационно-государственной работе, падали духом, он во всех
своих речах и статьях непрестанно твердил: "Народ сумеет устроить свою
судьбу; через ряд ошибок и, быть может, жестоких испытаний он встанет на
верный путь, лишь бы осталась в его руках политическая власть". И он
опять был прав. Мы не только разрушили старую государственную машину, но
успели покрыть страну сетью наших учреждений. Они несовершенны. Это верно.
Но они уже начинают работать, и время быстро исправит все недочеты и
даст народной власти нужный опыт.
Когда одна часть пролетариата с беззаветным энтузиазмом сражалась с
разными бандами контр-революции, а другая, обуреваемая мелкобуржуазной
стихией анархичности, наследственной болезни старого мира, ушла в удовлетворение
своих эгоистических личных интересов, он решительно и громко
заявил, что если будет падать производительность труда, если мы не приложим
все, как один, наши усилия к тому, чтобы как-нибудь наладить народное
хозяйство, нас ждет крах, нас ждет ярмо империализма и, быть может,
даже монархия. Он напомнил, что с новыми правами на пролетариат ложатся
новые обязанности.
Когда советская власть настолько укрепилась в нашей стране, что внутри
ее не оказалось достаточных контр-революционных сил, чтобы произвести
государственный переворот, враги революции, начиная с эсеров и меньшевиков
и кончая явными монархистами, открыто прибегли к помощи англо-французских,
чехо-словацких и японско-американских банд. Положение казалось
безнадежным. Приходилось думать на первых порах не столько о новом государственном
строительстве, сколько о самозащите. Казалось, пройдет один,
другой месяц, и замкнутая в железное кольцо советская власть неминуемо
должна будет пасть под натиском регулярной, вымуштрованной армии озлобленных
и обманутых солдат. Он, полный хладнокровия, заявил: "Агония охватила
Запад, война кончится не обычным миром, заключенным дипломатами
воюющих стран, а разразится европейская гражданская война, мир будет
заключен самим революционным народом. Мы победим". И это не была революционная
фраза для поддержания настроения. Велика была в нем сила убежденности.
Она передавалась другим; она сплачивала нас в жестокой борьбе
с нашими врагами.
Будучи самым крайним при определении характера нашей революции и стоящих
перед ней задач, он никогда не впадал ни в революционную фразу и
жест, ни в самообман, ни в разочарование и безнадежность. Он всегда свою
политическую линию строго определял соотношением сил, - сначала с силами
нашей контр-революции, а потом и международной, когда она, боясь за свое
существование, двинулась против советской власти. Это он сумел открыто
сказать в письме к американским рабочим, что если нужно будет в интересах
защиты революции заключить союз с немцами, то он пойдет и на это.
Максималист по своим стремлениям, он был всегда реалистом, а не мечтателем-фантазером
в повседневной работе, почему некоторые, по недоразумению,
стали считать его даже правым крылом в партии. Он был самым деловым
человеком нашей революции.
Велики заслуги тов. Ленина и перед Интернационалом. Когда разразилась
мировая война, он первый поднял протест против охватившего международную
социал-демократию социал-патриотизма и шовинизма. В Циммервальде и Кинтале
он не сделал ни одного колебания в сторону какого-либо соглашения с
теми, кто выдвинул лозунг национального единения. Свою линию он вел неуклонно
до последнего своего выступления.
Наши враги, направляя свой подло-злодейский выстрел в тов. Ленина,
знали, что они поражают революцию в самое сердце, что они снимают с поста
человека, железная воля которого и упорство в борьбе разбивали все
натиски и козни врага.
Их преступный замысел не удался. Тов. Ленин жив; и мы уже знаем, что
в близком будущем он снова вернется к своим великим обязанностям вождя
социалистической революции на страх буржуазному миру. Он жив, и пусть
наши враги знают, что в борьбе с ними мы будем беспощадны.
Полные великого негодования против наймитов контр-революции, вместе с
пролетариатом всего мира мы говорим:
РЕЗОЛЮЦИИ КОНФЕРЕНЦИИ.
ПРИВЕТСТВИЕ Т. Н. ЛЕНИНА ПРЕЗИДИУМУ КОНФЕРЕНЦИИ.
Дорогие товарищи! От души благодарю вас за добрые пожелания и в свою
очередь желаю вам наилучших успехов в ваших работах.
Одно из главных условий победы социалистической революции есть усвоение
рабочим классом и проведение в жизнь господства этого класса на время
перехода от капитализма к социализму. Господство авангарда всех трудящихся
и эксплоатируемых, т.-е. пролетариата, необходимо на это переходное
время для полного уничтожения классов, для подавления сопротивления
эксплоататоров, для объединения всей массы трудящихся и эксплоатируемых,
забитой, задавленной, распыленной капитализмом вокруг городских
рабочих в теснейшем союзе с ними.
Все наши успехи вызваны тем, что рабочие поняли это и взялись за управление
государством через свои Советы.
Но рабочие недостаточно еще поняли это и часто бывают чрезмерно робки
в деле выдвигания рабочих для управления государством.
Боритесь за это, товарищи! Пусть пролетарские
...Закладка в соц.сетях
