Жанр: Политика
Материалы о революции (сборник)
... во всяком случае необъяснимым,
каким образом программа, написанная в 1921 г. Бухариным и тщательно
проверенная Политбюро, с участием Ленина, оказалась через 15 лет "троцкистской"
и потребовала пересмотра в прямо противоположном направлении!
Но логические доводы бессильны там, где дело идет об интересах. Завоевав
независимость от пролетариата собственной страны, бюрократия не может
признать зависимость СССР от мирового пролетариата.
Закон неравномерности привел к тому, что противоречие между техникой
и имущественными отношениями капитализма разорвало самое слабое звено
мировой цепи. Отсталый русский капитализм первым поплатился за несостоятельность
мирового капитализма. Закон неравномерного развития дополняется,
на всем протяжении истории, законом развития. Крушение буржуазии в
России привело к пролетарской диктатуре, т.е. к скачку отсталой страны
вперед по сравнению с передовыми странами. Однако, установление социалистических
форм собственности в отсталой стране натолкнулось на недостаточный
уровень техники и культуры. Родившись сама из противоречия между
высокими мировыми производительными силами и капиталистической
собственностью, Октябрьская революция породила, в свою очередь, противоречие
между низкими национальными производительными силами и социалистической
собственностью.
Изолированность Советского Союза не имела, правда, непосредственно
тех грозных последствий, каких можно было опасаться: капиталистический
мир оказался слишком дезорганизован и парализован, чтоб обнаружить в
полной мере свое потенциальное могущество. "Передышка" получилась более
длительная, чем позволял надеяться критический оптимизм. Однако, изолированность
и невозможность пользоваться ресурсами мирового хозяйства,
хотя бы на капиталистических началах, (размеры внешней торговли снизились
с 1913 года в 4-5 раз) влекли за собою, наряду с огромными расходами
на военную оборону, крайне невыгодное распределение производительных
сил и медленный подъем жизненного уровня масс. Но наиболее злокачественным
продуктом изолированности и отсталости является спрут бюрократизма.
Юридические и политические нормы, заложенные революцией, оказывают, с
одной стороны, прогрессивное воздействие на отсталое хозяйство, с другой
- сами испытывают принижающее влияние отсталости. Чем дольше СССР остается
в капиталистическом окружении, тем глубже заходит процесс перерождения
общественных тканей. Дальнейшая изолированность должна была бы неминуемо
завершиться не национальным коммунизмом, а реставрацией капитализма.
Если буржуазия не может мирно врасти в социалистическую демократию,
то и социалистическое государство не может мирно врасти в мировую капиталистическую
систему. В порядке исторического дня стоит не мирное социалистическое
развитие "отдельной страны", а долгая серия мировых потрясений:
войн и революций. Потрясения неизбежны и во внутренней жизни
СССР. Если бюрократии пришлось в борьбе за плановое хозяйство раскулачивать
кулака, то рабочему классу придется в борьбе за социализм разбюрократить
бюрократию. На могиле ее он начертает эпитафию: "здесь покоится
теория социализма в отдельной стране".
"Друзья" СССР
Впервые могущественное правительство орошает за-границей не правую,
благомыслящую, а левую и крайне-левую печать. Симпатии народных масс к
величайшей революции очень искусно канализируются и отводятся на мельницу
советской бюрократии. "Сочувствующая" западная печать незаметно теряет
право публиковать что-либо, что может огорчить правящий слой СССР.
Книги, неугодные Кремлю, злостно замалчиваются. Крикливые и бездарные
апологии выходят на многих языках. Мы избегали на протяжении этой работы
цитировать специфические произведения официальных "друзей", предпочитая
грубые оригиналы стилизованным иностранным пересказам. Однако, литература
"друзей", совместно с литературой Коминтерна, наиболее ее плоской и
вульгарной частью, представляет в кубо-метрах внушительную величину и
играет в политике не последнюю роль. Нельзя не посвятить ей в заключение
несколько страниц.
Сейчас великим вкладом в сокровищницу мысли объявлена книга Веббов
"Советский коммунизм". Вместо того, чтоб рассказать, что достигнуто, и в
какую сторону достигнутое развивается, авторы на протяжении 1.200 страниц
излагают, что задумано, намечено в канцеляриях или постановлено в
законах. Их вывод гласит: когда замыслы, планы и законы будут выполнены,
тогда в СССР осуществится коммунизм. Таково содержание удручающей книги,
пересказывающей отчеты московских канцелярий и юбилейные статьи московской
прессы.
Дружба к советской бюрократии не есть дружба к пролетарской революции,
наоборот, скорее страховка от нее. Веббы готовы, правда, признать,
что коммунистическая система распространится когда-нибудь и в остальном
мире. "Но как, когда, где, с какими видоизменениями, при посредстве ли
насильственной революции, или путем мирного проникновения, или даже путем
сознательного подражания, на эти вопросы мы не можем ответить".
("But how, when, where, with what modifications, and whether through
violent revolution or by peaceful penetration, or even by conscious
imitation, are questions we cannot answer"). Этот дипломатический отказ
от ответа, а на самом деле недвусмысленный ответ, в высшей степени характерен
для "друзей" и определяет действительную цену их дружбы. Если б
все так отвечали на вопрос о революции, например, до 1917 года, когда
отвечать было неизмеримо труднее, на свете не было бы советского государства,
и британским "друзьям" пришлось бы расходовать запасы своей
дружбы на другие объекты.
Веббы говорят, как о чем то само собою разумеющемся, о тщете надежд
на европейские революции в близком будущем и почерпают в этом утешительное
доказательство правильности теории социализма в одной стране. С
авторитетом людей, для которых Октябрьский переворот явился полной и
притом неприятной неожиданностью, они поучают нас необходимости строить
социалистическое общество в границах СССР, за отсутствием других перспектив.
Трудно удержаться от неучтивого движения плечами! На самом деле
спор с Веббами у нас может идти не о том, нужно ли строить в СССР заводы
и применять в колхозах минеральные удобрения, а о том, нужно ли и как
именно готовить революцию в Великобритании. Но на этот счет ученые социологи
отвечают: "не знаем". Самый вопрос они, конечно, считают противоречащим
"науке".
Ленин со страстной неприязнью относился к консервативным буржуа, воображающим
себя социалистами, в частности, к британским фабианцам. По
именному указателю, приложенному к его сочинениям, не трудно убедиться,
что его отношение к Веббам на протяжении всей его деятельности остается
неизменным в своей свирепой враждебности. В 1907 г. он впервые пишет о
Веббах, как о "тупых хвалителях английского мещанства", которые "стараются
представить чартизм, революционную эпоху английского рабочего движении,
простым ребячеством". Между тем без чартизма не было бы Парижской
коммуны; без обоих не было бы Октябрьской революции. Веббы нашли в СССР
только административный механизм и бюрократические планы: ни чартизма,
ни Коммуны, ни Октябрьского переворота они не нашли. Революция остается
для них и сегодня чужим и враждебным делом, если не "простым ребячеством".
В полемике с оппортунистами Ленин не стеснялся, как известно, салонными
соображениями. Но его бранные эпитеты ("лакеи буржуазии", "предатели",
"лакейские души" и пр.) выражали в течение ряда лет тщательно взвешенную
оценку Веббов, как проповедников фабианства, т.е. традиционной
респектабельности и преклонения пред существующим. О каком-либо переломе
во взглядах Веббов за последние годы не может быть и речи. Те самые люди,
которые во время войны поддерживали свою буржуазию и принимали позже
из рук короля звание лорда Пасфильда, ни от чего не отказываясь, ни в
чем не изменяя себе, примкнули к коммунизму в отдельной и притом чужой
стране. Сидней Вебб был министром колоний, т.е. старшим тюремщиком британского
империализма, как раз в тот период своей жизни, когда он сблизился
с советской бюрократией, получал из ее канцелярии материалы и на
основании их работал над своей двухтомной компиляцией.
Еще в 1923 г. Веббы не видели большой разницы между большевизмом и
царизмом (см. напр., "The Decay of Capitalist Civilisation", 1923). Зато
ныне они полностью признали "демократию" сталинского режима. Не надо искать
здесь противоречия. Фабианцы возмущались, когднапр., "The Decay of
Capitalist Civilisation", 1923). Зато ныне они полностью признали "демократию"
сталинского режима. Не надо искать здесь противоречия. Фабианцы
возмущались, когда революционный пролетариат отнимал свободу действий
у "образованного" общества, но считают в порядке вещей, когда бюрократия
отнимает свободу действий у пролетариата. Не в этом ли состояла всегда
функция лейбористской рабочей бюрократии? Веббы клянутся, например, что
критика в СССР совершенно свободна. Чувство юмора не свойственно этим
людям. Они совершенно серьезно
Наивность? Ни Энгельс, ни Ленин не считали Сиднея Вебба наивным. Скорее
- респектабельность. Ведь дело идет об установленном режиме и гостеприимных
хозяевах. Веббы крайне неодобрительно относятся к марксистской
критике существующего. Они считают себя призванными охранять
наследство Октябрьской революции от левой оппозиции. Отметим для полноты,
что лейбористское правительство, в которое входил Лорд Пасфильд
(Сидней Вебб), отказало в свое время автору этой работы в визе на въезд
в Великобританию. Таким образом Сидней Вебб, который как раз в те дни
работал над своей книгой об СССР, теоретически защищает от подрывной работы
Советский Союз, а практически - Империю Его Величества. К чести
его, он в обоих случаях остается верен себе.
Для многих мелких буржуа, не владеющих ни пером, ни кистью, официально
зарегистрированная "дружба" с СССР есть как бы свидетельство высших
духовных интересов. Участие во франк-масонских ложах или в пацифистских
клубах имеет много общего с участием в обществе "друзей СССР",
ибо позволяет одновременно вести два существования: одно - будничное, в
кругу повседневных интересов, другое - праздничное, возвышающее душу.
Время от времени "друзья" посещают Москву. Они отмечают в своей памяти
тракторы, ясли, пионеров, парады, парашютисток, словом, все, кроме новой
аристократии. Лучшие из них закрывают на нее глаза из чувства вражды к
капиталистической реакции. Андре Жид откровенно признает это: "Глупость
и бесчестность атак против СССР привели к тому, что ныне мы с некоторым
упрямством защищаем его". Но глупость и бесчестность врагов не есть оправдание
собственной слепоты. Рабочие массы нуждаются, во всяком случае,
в зрячих друзьях.
Повальные симпатии буржуазных радикалов и социалистических буржуа к
правящему слою СССР имеют немаловажные причины. В кругу профессиональных
политиков, несмотря на все различие программ, неизменно преобладают
друзья уже осуществленного или легко осуществимого "прогресса". Реформистов
на свете неизмеримо больше, чем революционеров. Приспособляющихся
больше, чем непримиримых. Только в исключительные исторические периоды,
когда массы приходят в движение, революционеры выходят из изолированности,
а реформисты становятся похожи на рыб, выброшенных на берег.
В среде нынешней советской бюрократии нет никого, кто до апреля 1917
года, и даже значительно позже, не считал бы идею диктатуры пролетариата
в России фантастичной (тогда эта "фантастика" называлась... троцкизмом).
Иностранные "друзья" старшего поколения в течение десятков лет считали
реальными политиками русских меньшевиков, стоявших за "народный фронт" с
либералами и отвергавших идею диктатуры, как явное безумие. Другое дело
- признать диктатуру, когда она уже осуществлена и даже бюрократически
изгажена: эта задача "друзьям" как раз по плечу. Теперь они не только
отдают должное советскому государству, но и охраняют его от врагов, не
столько, правда, от тех, которые тянут к прошлому, сколько от тех, которые
подготовляют будущее. Если "друзья" оказываются активными патриотами,
как французские, бельгийские, английские и иные реформисты, им удобно
прикрывать свой союз с буржуазией заботами об обороне СССР. Если они,
наоборот, стали пораженцами поневоле, как немецкие и австрийские социал-патриоты
вчерашнего дня, они надеются, что союз Франции с СССР поможет
им справиться с Гитлером или Шушнигом. Леон Блюм, который был врагом
большевизма в его героическую эпоху и открывал страницы "Попюлер" для
прямой травли против Октябрьской революции, теперь не напечатает ни одной
строки, разоблачающей подлинные преступления советской бюрократии.
Как библейскому Моисею, жаждавшему лицезреть Иегову, дано было поклониться
лишь задней части божественной анатомии, так господа реформисты,
идолопоклонники совершившегося факта, способны познать и признать в революции
лишь ее мясистое бюрократическое a posteriori.
Нынешние коммунистические "вожди" принадлежат, в сущности, к тому же
типу. После долгой серии обезьяньих ужимок и прыжков, они открыли вдруг
великие преимущества оппортунизма и ухватились за него со свежестью невежества,
которое их всегда отличало. Уже одно их рабское и не всегда
бескорыстное преклонение перед кремлевской верхушкой делает их абсолютно
неспособными на революционную инициативу. Они отвечают на критические
доводы не иначе, как рычаньем и лаем; зато под хлыстом хозяина они виляют
хвостом. Эта малопривлекательная публика, которая в час опасности
рассыплется во все стороны, считает нас отъявленными "контр-революционерами".
Что поделать? История, несмотря на свой суровый характер, не может
обойтись без фарсов.
Более честные или зрячие из "друзей" признают, по крайней мере, с
глазу на глаз, пятна на советском солнце, но, подменяя диалектический
анализ фаталистическим, утешают себя тем, что "некоторое" бюрократическое
перерождение явилось, при данных условиях, исторической неизбежностью.
Пусть так! Но и отпор этому перерождению не свалился с неба. У
необходимости оказываются два конца: реакционный и прогрессивный. История
учит, что лица и партии, которые тянут за разные концы необходимости,
оказываются в конце концов по противоположные стороны баррикады.
Последний довод "друзей": за критику советского режима хватаются реакционеры.
Совершенно бесспорно! Они попытаются, надо думать, извлечь
для себя выгоду и из этой книги. Когда же бывало иначе? Еще "Коммунистический
Манифест" упоминал презрительно о том, как феодальная реакция пыталась
использовать против либерализма стрелы социалистической критики.
Это не помешало, однако, революционному социализму идти своей дорогой.
Не помешает и нам. Пресса Коминтерна доходит, правда, до утверждения,
что наша критика подготовляет... военную интервенцию против Советов. Это
надо, очевидно понимать в том смысле, что капиталистические правительства,
узнав из наших работ о перерождении советской бюрократии, немедленно
снарядят карательную экспедицию для отомщения за попранные
принципы Октября. Полемисты Коминтерна вооружены не рапирой, а оглоблей
или другими еще менее поворотливыми инструментами. На самом деле марксистская
критика, называющая вещи своими именами, может лишь укрепить
консервативный кредит советской дипломатии в глазах буржуазии. Другое
дело - рабочий класс и его искренние сторонники в рядах интеллигенции.
Здесь наша работа может действительно породить сомнения и вызвать недоверие
- не к революции, а к ее узурпаторам. Но именно эту цель мы себе и
ставим. Двигателем прогресса является правда, а не ложь.
*1 Mutatis mutandis (латинский язык) - изменяя то, что надлежит изменить
(когда делается сравнение).
*2 "Смысл становится глупостью, доброта идет во вред" (нем.), Иоганн
Вольфганг фон Гете (1749-1832), "Фауст", часть 1.
*3 Латинский: противоречивое определение.
*4 Французский: "L'Etat, c'est moi!" Обычно приписывается королю
Франции Лу и XIV (1638-1715).
Л. Троцкий. Перманентная революция.Введение
I. Вынужденный характер настоящей работы и ее цель
II. Перманентная революция не "скачек" пролетариата, а перестройка нации
под руководством пролетариата
III. Три элемента "демократической диктатуры": классы, задачи и
политическая механика
IV. Как выглядела теория перманентной революции на практике?
V. Осуществилась ли у нас "демократическая диктатура" и когда именно?
VI. О перепрыгивании через исторические ступени
VII. Что означает теперь лозунг демократической диктатуры для Востока?
VIII. От марксизма к пацифизму
Эпилог
Что же такое перманентная революция (основные положения)
ВВЕДЕНИЕ
Настоящая книжка посвящена вопросу, тесно связанному с историей трех
русских революций, но не только с нею. Этот вопрос за последние годы играл
огромную роль во внутренней борьбе коммунистической партии Советского
Союза, был затем перенесен на Коммунистический Интернационал, сыграл
решающую роль в развитии китайской революции и определил целый ряд
первостепенной важности решений по вопросам, связанным с революционной
борьбой стран Востока. Дело идет о так называемой теории "перманентной
революции", которая по учению эпигонов ленинизма (Зиновьева, Сталина,
Бухарина и др.) составляет первородный грех "троцкизма".
Вопрос о перманентной революции был, после большого перерыва, и на первый
взгляд, совершенно неожиданно поднят в 1924 году. Политических оснований
для этого не было: дело шло о давно отошедших в прошлое разногласиях. Но
психологические основания были большие. Открывшая против меня борьбу группа
так называемых "старых большевиков" противопоставляла мне прежде всего это
свое звание. Но большим затруднением на ее пути был 1917 год. Как ни важна
была предшествующая история идейной борьбы и подготовки, однако, не только
в отношении партии в целом, но и в отношении отдельных лиц, вся
предшествующая подготовка нашла свою высшую и безапелляционную проверку в
октябрьском перевороте. Ни один из эпигонов этой проверки не выдержал. Все
они, без исключения, в момент февральской революции 1917 г. заняли
вульгарную позицию демократической левой. Ни один из них не выдвинул
лозунга борьбы пролетариата за власть. Все они считали курс на
социалистическую революцию абсурдом или, еще хуже, "троцкизмом". В таком
духе они вели партию до приезда Ленина из-за границы и до появления его
знаменитых тезисов 4-го апреля. После этого Каменев, уже в прямой борьбе с
Лениным, пытается открыто сформировать демократическое крыло в большевизме.
Позже к нему присоединяется приехавший с Лениным Зиновьев. Сталин, жестоко
скомпрометированный своей социал-патриотической позицией, отходит к
сторонке. Он дает партии забыть о своих жалких статьях и речах в решающие
недели марта и постепенно передвигается на точку зрения Ленина. Отсюда сам
собою возникал вопрос: что же каждому из этих руководящих "старых
большевиков" дал ленинизм, если ни один из них не оказался способен
самостоятельно применить теоретический и практический опыт партии в
наиболее важный и ответственный исторический момент? Надо было во что бы то
ни стало отвести этот вопрос, подменив его другим. С этой целью решено было
в центр обстрела поставить теорию перманентной революции. Мои оппоненты,
разумеется, не предвидели, что, создавая искусственную ось борьбы, они
незаметно для себя сами будут поворачиваться вокруг этой оси, создавая для
себя, методом от обратного, новое миросозерцание. В основных своих чертах
теория перманентной революции была формулирована мною еще до решающих
событий 1905 года. Россия шла навстречу буржуазной революции. Никто в рядах
тогдашней русской социал-демократии (мы все тогда назывались
социалдемократами) не сомневался в том, что мы идем навстречу именно
буржуазной революции, т. е. такой, которая порождается противоречием между
развитием производительных сил капиталистического общества и пережившими
себя крепостнически-средневековыми сословными и государственными
отношениями. Марксистскому разъяснению буржуазного характера предстоящей
революции мне пришлось в те времена посвятить не мало речей и статей, в
борьбе с народниками и анархистами.
Но буржуазный характер революции не предрешал вопроса о том, какие классы и
в каких взаимоотношениях будут осуществлять задачи демократического
переворота. Между тем с этого пункта только и начинались основные
стратегические проблемы.
Плеханов, Аксельрод, Засулич, Мартов и за ними все русские меньшевики
исходили из того, что руководящая роль в буржуазной революции может
принадлежать лишь либеральной буржуазии, как естественному претенденту на
власть. По этой схеме партии пролетариата выпадала роль левого фланга
демократического фронта: социалдемократия должна была поддерживать
либеральную буржуазию против реакции и в то же время защищать против
либеральной буржуазии интересы пролетариата. Другими словами, меньшевикам
было свойственно понимание буржуазной революции преимущественно, как
либерально-конституционной реформы.
Совсем по иному ставил вопрос Ленин. Освобождение производительных сил
буржуазного общества из оков крепостничества означало для него прежде всего
радикальное разрешение аграрного вопроса, в смысле полной ликвидации класса
помещиков и революционной перетасовки земельной собственности. С этим было
неразрывно связано уничтожение монархии. Аграрная проблема, захватывающая
жизненные интересы подавляющего большинства населения и составляющая в то
же время основу проблемы капиталистического рынка, была поставлена Лениным
с подлинно-революционной смелостью. Так как либеральная буржуазия,
враждебно противостоящая рабочим, связана с крупной земельной
собственностью многочисленными узами, то подлинное демократическое
раскрепощение крестьянства может быть осуществлено только путем
революционной кооперации рабочих и крестьян. Их совместное восстание против
старого общества должно было, по Ленину, привести, в случае победы, к
установлению "демократической диктатуры пролетариата и крестьянства".
Эту последнюю формулу сейчас повторяют в Коминтерне как некий
над-исторический догмат, без попытки анализа живого исторического опыта
последней четверти века, как еслиб мы вовсе не были свидетелями и
участниками революции 1905 года, февральской революции 1917 года и,
наконец, октябрьского переворота. Между тем такого рода исторический анализ
тем более необходим, что режима "демократической диктатуры пролетариата и
крестьянства" никогда в истории не было. В 1905 году у Ленина дело шло о
стратегической гипотезе, которая еще подлежала проверке со стороны
действительного хода классовой борьбы. Формула демократической диктатуры
пролетариата и крестьянства имела в значительной мере
преднамеренно-алгебраический характер. Ленин не предрешал заранее вопроса о
том, каковы будут политические соотношения обоих участников предполагаемой
демократической диктатуры, т. е. пролетариата и крестьянства. Он не
исключал возможности того, что крестьянство будет представлено в революции
самостоятельной партией, притом, самостоятельной на два фронта: т. е. не
только по отношению к буржуазии, но и по отношению к пролетариату, и в то
же время способной совершить демократическую революцию в борьбе с
либеральной буржуазией и в союзе с партией пролетариата. Ленин допускал
даже, как мы увидим ниже, что в правительстве демократической диктатуры
революционная крестьянская партия будет составлять большинство.
В вопросе о решающем значении аграрного переворота для судьбы нашей
буржуазной революции я был, по крайней мере, начиная с осени 1902 года, т.
е. с момента моего первого побега заграницу, учеником Ленина. Что аграрная,
а следовательно и общедемократическая революция, может быть совершена
только в борьбе против либеральной буржуазии объединенными силами рабочих и
крестьян, это для меня, вопреки нелепым росказням последних годов, стояло
вне сомнения. Но я выступал против формулы "демократической диктатуры
пролетариата и крестьянства", видя ее недостаток в том, что она оставляла
открытым вопрос, какому же классу будет принадлежать действительная
диктатура. Я доказывал, что крестьянство, несмотря на свой колоссальный
социальный и революционный вес, не способно ни создать
действительно-самостоятельную партию, ни, тем более, сосредоточить в руках
такой партии революционную власть. Как в старых революциях, начиная с
немецкой реформации XVI-го века и даже ранее, крестьянство, во время своих
восстаний, поддерживало одну из фракций городской буржуазии, и нередко
обеспечивало ее победу, так в нашей запоздалой буржуазной революции
крестьянство, при наивысшем размахе своей борьбы, сможет оказать
аналогичную поддержку пролетариату и помочь ему притти к власти. Наша
буржуазная революция, заключал я, лишь в том случае сможет радикально
разрешить свои задачи, если пролетариат, при поддержке многомиллионного
крестьянства, сможет сосредоточить в своих руках революционную диктатуру.
Каково будет социальное содержание этой диктатуры? Первым делом она должна
будет довести до конца аграрный переворот и демократическую перестройку
государства. Другими словами, диктатура пролетариата станет орудием
разрешения задач исторически запоздалой буржуазной революции. Но на этом
дело не сможет остановиться. Придя к власти, пролетариат вынужден будет
производить все более глубокие вторжения в отношения частной собственности
вообще, т. е. переходить на путь социалистических мероприятий.
- Но неужели же вы считаете, - возражали мне десятки раз Сталины, Рыковы и
все прочие Молотовы 1905-1917 г.г., - что Россия созрела для
социалистической революции? На это я неизменно отвечал: нет, этого я не
считаю. Но мировое хозяйств
...Закладка в соц.сетях
