Жанр: Политика
Байки кремлевского диггера
...рый мне подали, оказался совершенно холодным, и я, разумеется,
отправила официанта обратно на кухню его разогревать.
На что Громов по-отечески посоветовал мне:
- Зря ты это, Леночка! Они не любят, когда с ними так. Если ты
начинаешь предъявлять претензии, то они тебе там, на кухне, в эту тарелку еще и
плюнут! Так что лучше бы ты суп холодным съела!
Но в тот момент, я, по наивности, приписала этот лакейский бред
чрезмерному смирению Громова.
Даже хобби у Громова было подчеркнуто безобидное: он тихо собирал у
себя в кремлевском кабинете больших садовых гномов. В смысле, не живых гномов,
конечно, а их фигурки. Типичное хобби хорошего маленького человека (в
литературном, а не в физическом смысле), который осознал свое амплуа и со
смирением, и даже с гордостью, несет его по жизни.
Теперь же, после назначения пресс-секретарем - куда все его добродушие
только подевалось! На беднягу Громова стало страшно смотреть: его лицо все
время перекашивалось болезненной злобной гримасой, глаза просто источали
ненависть, при разговоре он начинал трястись, даже губы его дрожали от злости.
Вскоре во время его ругани из-за очередных неправильных статей журналисты
начали благоразумно отстраняться от него на почтительное расстояние: потому
что, во-первых, было полное впечатление, что этот буйный человек начнет сейчас
драться, а во-вторых, стыдно сказать, но в припадках гнева президентский
пресс-секретарь начинал в буквальном смысле слова брызгать слюной.
Но самое ужасное: лицо Громова начало просто на глазах мимикрировать
под его нового хозяина - Путина. Мутация зашла так далеко, что вскоре в Москве
даже разразился скандал вокруг репортажа НТВ о двойнике Путина. Оператор заснял
какого-то серенького человека в сереньком пиджаке, как две капли воды похожего
со спины на президента, с абсолютно путинской прической, фигурой и движениями.
Мы не знаем, что это за человек, - сказали в новостях. - Но это очень похоже на
подготовку двойника для президента.
- Они не знают, кто это, зато я знаю! - с самодовольной усмешкой
подтвердил Громов мою догадку.
Как ему удалось достичь на телесъемке этого очевидного для всех
разительного сходства - тоже загадка: ведь в реальности Громов значительно выше
и крепче Путина.
Вскоре, во время президентских мероприятий, Громов стал внешне
держаться не как пресс-секретарь, а как президентских охранник или
телохранитель: неотступно следуя по пятам за президентом, всем наклоном своей
фигуры как бы приникая к Путину и окидывая окружающих недобрым взглядом, явно
готовясь загрызть любого, кто попытается приблизиться к Телу. Даже я,
бесчисленное количество раз изнутри наблюдавшая поведение президентской свиты,
включая телевизор и видя все происходящее со стороны, просто изумлялась:
человек явно перепутал свою должность.
С нами, журналистами, Громов тоже стал вести себя как охранник, а не
как пресс-секретарь: он в основном занимался тем, что отгонял нас от политиков
и запрещал нам задавать им вопросы.
Мои друзья - западные журналисты, которых Громов при Путине начал
третировать с удвоенной яростью, отзывались о работе нового президентского
пресс-секретаря предельно кратко: КГБ, - и выразительно постукивали себя по
тому месту, где растут погоны.
Не знаю уж, и вправду ли работал кремлевский пресс-секретарь Громов
раньше в том же ведомстве, что и нынешний президент. Мне известно только об
одной его прежней карьерной ступеньке: вместе с Ястржембским он служил в
Братиславе в советском посольстве. Непросвещенная молва утверждает, что в
советское время работать в посольстве за рубежом, не будучи сотрудником
советских спецслужб, было невозможно. Не знаю - мала я еще была в то время.
Надо спросить у самого Громова. В любом случае, имеет ли он под чиновничьим
пиджачком погоны или нет, - меня мало интересует. А вот от стиля работы с
прессой, который он с подачи Путина внедрил в Кремле, духом КГБ, действительно,
не попахивает, а просто воняет.
Впрочем, в тот момент, на заре путинской эпохи, силясь разгадать
загадку скоропостижной мутации Громова, я считала слишком поверхностным
объяснять все погонами. Я мучилась-мучилась, переживала-переживала, не спала по
полночи, и в конце концов решила для себя, что Громов, наверное, просто не
вынес психического перенапряжения от осознания внезапно свалившейся на него
секретарской ответственности. И эта ответственность просто раздавила его,
деформировала его личность и даже лицо, выдавила его самого из его тела. А
вместо него, туда, в опустевшее место, судя по изменениям во внешности,
вселился не кто иной, как Владимир Владимирович Путин. Не понятно только, куда
в таком случае переселился теперь дух нашего добряка и скромняги Громова…
Впрочем, большая часть моих коллег из кремлевского пула даже и не
пыталась разобраться в громовской психологической драме, а просто предпочла
поскорее выстроить с ним отношения в соответствии с новыми порядками.
Девушки-журналистки, при путинском режиме стремительно начавшие превращаться в
кремлевских паркетных придворных дам, быстро включили Громова в ранжир тех
чиновников, с кем при встрече следует не просто здороваться, а целоваться в
щеку, а то и в губы. Причем, ни целующих, ни целуемого не заботил вопрос,
почему раньше, до его назначения пресс-секретарем, таких нежностей он от них не
получал.
Никакого морального дискомфорта заинтересованные стороны не испытывали
и когда главные редактора газет вдруг стали подсылать своих журналистов к
Громову на праздники с подарком - бутылкой дорогого спиртного.
И уж, разумеется, никто из кремлевских журналистов даже и не думал
выражать протест, когда Громов в очередной раз отдавал распоряжение вычеркнуть
меня из списков на аккредитацию за очередную непонравившуюся начальству статью.
Молчали даже те мои коллеги из кремлевского пула, кого я до того
момента числила в друзьях. Но тем ценнее и трогательнее для меня был поступок
тех двоих девочек, Дикун и Нетребы, которые ради меня бросились на Громова, как
на амбразуру. За что потом долго еще расплачивались, терпя воспитательные
репрессии со стороны президентского пресс-секретаря в виде циклических
отлучений от Кремля.
Смешнее всего в этой истории было то, что Лена Дикун в то время
работала в еще не уничтоженной Общей газете, которую финансировал Владимир
Гусинский. И, соответственно, по всей логике вещей, Дикун должна была видеть во
мне классового врага: ведь Гусинский в тот момент уже был опальным олигархом, а
хозяин моей газеты Березовский - наоборот, еще вовсю зажигал на кремлевских
дискотеках.
Однако в какой-то момент Лена призналась:
- Знаешь, Трегубова: я просто посмотрела на то, что они делают с
тобой, и поняла, что если я сейчас промолчу, то потом очередь дойдет и до меня,
а потом и до всех остальных…
В тот момент Дикун не могла еще, конечно, предположить, что даже если
она не промолчит, очередь все равно неминуемо дойдет не только до нее, но и до
НТВ, ТВ-6, Общей газеты, Итогов и до всех остальных.
Впрочем, даже сейчас, когда я дописываю эту книгу, меня не оставляет
странная иллюзия: что если бы в тот самый первый момент, когда начинались
репрессии в кремлевском пуле, не промолчали бы все журналисты, а не только эти
двое девчонок, Кремль не посмел бы так нагло уничтожить в стране практически
всю независимую прессу. И тогда, может быть, эта загадочная проказа, вызывающая
у, казалось бы, милых людей страшные формы моральной и даже физической мутации,
не расползлась бы из Кремля по всей стране. Или, хотя бы, может быть, не
расползлась бы так быстро, и было бы время найти какое-то противоядие. Вон -
локализовали же сейчас атипичную пневмонию…
Спасти рядового Бабицкого.
Самой яркой сигнальной ракетой, которой Владимир Путин, сразу же после
захвата кремлевской высоты, выстрелил по неприятельским позициям российских
журналистов, стала скандальная история с исчезновением корреспондента радио
Свобода Андрея Бабицкого.
На этом фоне все мои личные неприятности с кремлевской пресс-службой
показались просто фейерверком на детском празднике.
Все время, пока Бабицкого держали в плену, ни у кого из моих
друзей-журналистов не оставалось ни малейшего сомнения: если мы не будем
ежедневно, ежечасно, что есть мочи орать на власть, требуя отдать журналиста, -
то его просто тихо убьют.
И каждый из нас честно использовал все имеющиеся у него каналы
влияния. Большинство газет каждый день выходили с отсчетом дней, прошедших с
момента похищения корреспондента. А я бегала в Кремль к Волошину и умоляла его
повлиять на ситуацию.
- А мы-то тут при чем? - прикидывался веником Волошин.
- Хорошо, вы ни при чем, договорились. Но если вы сейчас, после этого
скандала, выпустите Бабицкого живым, то вашему президенту это будет только на
пользу: он спокойно сможет сказать, что все это была журналистская истерика! -
со змеиной хитростью, как мне, в тот момент казалось, уговаривала я главу
администрации.
А его заместитель Владислав Сурков вообще объявил мне:
- Да Бабицкий же - враг! Ты посмотри, что он в своих репортажах
передавал! Что после зачисток мирных чеченских селений, проведенных российской
армией, он понимает, почему чеченцы берут в руки оружие! Это же - враг
российского государства и провокатор!
- И что теперь - убить его надо?! - с интересом переспрашивала я.
Внятного ответа не следовало.
Очень скоро я, видимо, так всех в Кремле достала своими постоянными
напоминаниями о Бабицком (причем, подозреваю, что я была в тот момент не
единственным ходоком, мозолившим глаза руководству кремлевской администрации),
что Волошин заявил мне:
- Все!!! О Бабицком больше - ни слова. Что ты вообще привязалась к
этой теме? По-моему, она - надуманная какая-то! По-моему, никого, кроме тебя,
это вообще больше в стране не интересует!
Ах так! - злобно подумала я. - Надуманная?! Ну я вам устрою… Вы у себя
на собственной шкуре попробуете, насколько она надуманная!
И на следующий день я, сделав вид, что приняла правила игры О Бабицком
- ни слова, зазвала Волошина в гости к Маше Слоним, на Тверскую, 4, где
собиралась Хартия журналистов.
А перед самым его приходом мы с Машей подговорили всех наших коллег,
чтобы Волошину не позволяли уходить от вопросов о пропавшем журналисте.
Такого прессинга со стороны журналистов, как в тот вечер, глава
кремлевской администрации явно еще никогда не получал. А я сидела молча, как
ангел, и, периодически ловя на себе затравленные взгляды своего кремлевского
приятеля, лишь разводила руками: мол, представляете, тема-то, оказалось,
волнует не только меня…
Я испытывала просто-таки артистическое наслаждение, наблюдая, как
слаженно мои друзья обрабатывали Волошина: когда кремлевский администратор в
первый раз ушел от прямого ответа, жив ли журналист, через минуту ему задали
вопрос, находится ли Бабицкий в руках российских спецслужб А когда Волошин
вывернулся и здесь, то через минуту другой мой коллега уже допрашивал его,
считает ли Путин, что подобные меры воздействия можно впредь применять ко всем
журналистам. И чем больше Волошин увиливал от ответа, тем с большим жаром его
дожимали собеседники. У меня было такое ощущение, что каждый из коллег,
издерганный всей этой виртуальной войной за спасение Бабицкого, отыгрывался на
Волошине за вранье, которым нас кормили официальные источники. А ведь нас там
было не трое, не пятеро, а человек двадцать, и весь этот журналистский гвалт
несколько раз пропускал Волошина по кругу.
В конце концов, глава кремлевской администрации не выдержал и просто
рассвирепел:
- Да вы что все о Бабицком и о Бабицком, а?!
- Не важная тема, да, Александр Стальевич? - елейным голоском
переспросила я.
И тут, чтобы уж окончательно добить гостя, Алексей Венедиктов вручил
ему листок бумаги:
- Особая просьба, Александр Стальевич: примите это в память о
сегодняшнем вечере и передайте, пожалуйста, президенту!
Это было наше открытое письмо с протестом против действий властей в
отношении Бабицкого, инициированное Хартией, и подписанное более чем 50
ведущими журналистами из русских и западных СМИ.
Ответственность за жизнь Андрея Бабицкого целиком и полностью лежит на
тех, кто передал его в руки неизвестных людей в масках, тех, кто принял и
санкционировал это решение, и лично на и. о. президента Владимире Путине. У нас
есть все основания считать, что российская власть отказалась не только от
принципа защиты свободы слова, но и от элементарного соблюдения законности.
Такая власть называется тоталитарной, - так заканчивалось наше письмо, которое
Волошин вынужден был унести с собой в Кремль Путину.
Случилось так, что именно в тот момент, когда у нас сидел в гостях
Волошин, мы стали первыми людьми в стране, во-первых, узнавшими, что Андрей
Бабицкий жив, а во-вторых, - получившими четкое подтверждение того, что Путин
имеет ко всей этой истории с похищением самое непосредственное отношение.
В половине двенадцатого ночи, когда главе администрации уже позволили
слегка расслабиться и закусить водку вареной колбасой, у Маши Слоним зазвонил
телефон. Звонила Наталия Геворкян, которая в тот момент писала для Путина
предвыборную книгу интервью.
- У меня тут Путин в соседней комнате,- жарким шепотом сообщила
Наташка. - Не могу долго говорить! Я знаю, что вы там сегодня все встречаетесь
- просто передай скорее ребятам со Свободы - пусть позвонят родственникам
Бабицкого и успокоят их: он жив и скоро появится какая-то пленка с ним. Мне
только что сказал об этом сам Путин…
На этом связь оборвалась. Наталия звонила прямо с объекта АБЦ (это
такой правительственный объект, бывший объект КГБ, где в 1991 году, кстати,
готовился путч ГКЧП), где в тот самый момент проходило ее очередное интервью с
Путиным для книжки.
На следующий день Наташа подробно рассказала мне, что же произошло.
Точно так же, как я каждый день долбила по голове своих кремлевских знакомцев
за Бабицкого, Геворкян, в свою очередь, воспользовавшись ситуацией, попробовала
капать на мозги Путину.
- Путин отвечал мне о Бабицком с такой откровенной ненавистью, что мне
становилось просто страшно за жизнь Андрея, - признавалась Наталия. - А в тот
вечер, когда я опять начала орать: Верните немедленно Бабицкого! - Путин вдруг
заявил мне: Слушайте, да отстаньте вы от меня с вашим Бабицким! Вот привезут
вам пленку с ним, и увидите, что он живой и здоровый… Я на это ему говорю:
Постойте, вы же уверяли, что вы его боевикам каким-то отдали! Это что, вам
чеченские боевики, что ли, сейчас сообщили, что кассету с Бабицким в Москву
везут?!
Услышав от Путина о кассете, Геворкян вспомнила, что она - как-никак -
дочка разведчика и, выбежав под невинным предлогом из комнаты, где сидел
президент, бросилась звонить нам с секретным донесением.
Когда Бабицкого, наконец-то, привезли в Москву, у всех у нас было
полное ощущение, что мы все вместе отбили журналиста у спецслужб своим криком,
не прекращавшимся несмотря на то, что все властные чиновники отмахивались от
нас, как от назойливых мух.
Но одного из наших коллег, спасая Бабицкого, мы все-таки потеряли.
Вернее, - коллегу.
После публикации в газетах обращения Хартии, которое я цитировала, мне
позвонила Слоним и в жутком возмущении рассказала:
- Ты представляешь, у нас там под заявлением в защиту Бабицкого
подпись Ани Мельниковой стоит, а сегодня за ее же подписью на ленте РИА Новости
абсолютно бл… ская статья вышла, где утверждается, что Бабицкий - шпион ЦРУ!
До этого момента Аня Мельникова была членом нашей Хартии.
- Я сначала хотела немедленно созвать всех и исключить ее из Хартии,
но потом подумала, что это какое-то советское партсобрание получится. Я просто
впредь откажу Мельниковой от дома, и все! - заключила Маша.
Я попросила ее не горячиться и вместе с Ленкой Дикун отправилась к
Алексею Волину, возглавлявшему тогда государственное информационное агентство
РИА Новости (под крышей этого агентства как раз действовал тогда так называемый
Российский информационный центр, занимавшийся пропагандистским прикрытием войны
в Чечне) - выяснять, в чем дело.
- Лешка, за что ж ты так Мельникову-то опустил, а? - с порога
поинтересовалась я.
Волин, ничуть не смутившись, с обычной циничной откровенностью заявил
мне:
- А потому что не хрена Мальниковой выпендриваться и подписывать
всякие ваши правозащитные бумажки, раз она работает на государственное СМИ.
Пока я ей плачу деньги, я буду решать, какие ей заявления подписывать, а какие
не подписывать! А эту статью на ленте про то, что Бабицкий - шпион, даже не
Мельникова писала. Я просто вызвал к себе Аньку и говорю: Выбирай, дорогуша!
Либо ты завтра на улице окажешься без зарплаты, либо ты у меня сейчас в порядке
наказания поставишь свою подпись под эту статью! В другой раз будет умнее!
На моей памяти, после прихода к власти Путина, эта наша акция в защиту
Бабицкого стала вообще последней совместной акцией российских журналистское в
защиту чьих-либо (и в первую очередь - своих собственных) прав.
Выборы под Zемфиру.
Позволю себе маленькую военную хитрость. Только в следующей главе я
объясню, как мне удалось, несмотря на все старания кремлевской пресс-службы,
сохранить аккредитацию в кремлевском пуле - не только на время президентской
предвыборной кампании Путина, но и еще на целый год.
А пока что расскажу о периоде, когда я и сама уже проклинала тот час,
в который добилась от Кремля права ездить с Путиным по стране.
На предвыборных аттракционах Путина я накаталась до тошноты. Чуть
больше чем за месяц президентской избирательной кампании мне пришлось вместе с
ним объездить с экскурсией 12 городов: Иркутск, Волгоград, Зеленоград, Звездный
городок, Сургут, Воронеж, Санкт-Петербург, Нижний Новгород, Набережные Челны,
Казань, Иваново, Орехово-Зуево.
Некоторые поездки продолжались по нескольку дней, и под конец я уже
начала путать названия населенных пунктов.
- Во время посещения КамАЗа в Нижнем Тагиле Путин заявил, что… -
диктовала я по мобиле в дикой спешке прямо из самолета, ловя оставшиеся секунды
до взлета.
- Мы не в не Нижнем Тагиле, а в Набережных Челнах! - вовремя
подсказывал кто-то из коллег.
- А мне уже все равно. Пусть скажет спасибо, что я еще могу вспомнить,
как его-то самого зовут! - честно признавалась я.
Если учесть, что в перерывах между перелетами и написанием репортажей
мне приходилось еще и выдерживать беспрестанные разборки с президентской
пресс-службой из-за уже опубликованных текстов, а потом, в краткие счастливые
мгновения приземлений на родной московской земле, бежать в редакцию и ночами
(перед очередным вылетом) писать комментарии и аналитические статьи в
коммерсантовский еженедельник Власть, - нетрудно посчитать, по скольку часов в
день мне удавалось поспать: нипоскольку.
Я, конечно, понимаю, что Владимиру Владимировичу тоже было нелегко. Но
ему-то хотя бы его же собственная пресс-служба нервы не трепала.
К тому же, я в отличие от Путина в президенты не рвалась и,
возвращаясь из редакции домой в 4.30 утра только для того, чтобы прямо в одежде
замертво упасть в постель на полчаса, а потом, в 5.00 - вскочить, переодеться и
снова поехать в аэропорт, категорически не могла ответить на экзистенциальный
вопрос: За что мне все это?!
- Ну что, завтра - в пять тридцать на нашем месте? - эту фразу мне
приходилось в то время так часто слышать от Елены Дикун, что даже теперь, когда
кто-нибудь из нас ее произносит, мы обе начинаем хохотать как безумные.
Под нашим местом подразумевался новый выход из метро Белорусская,
неподалеку от Ленкиного дома, где во время наших поездок с Путиным она ждала
меня утром, чтобы вместе ехать в правительственный аэропорт Внуково-2.
Представительница вражеского для Кремля (и на тот момент - для
владельца Коммерсанта Березовского - тоже) лагеря Гусинского, Ленка Дикун стала
для меня во время той предвыборной кампании без преувеличения персональным
ангелом-хранителем.
Дело в том, что, к своему несчастью, по природе я - животное глубоко
антиобщественное: мне бы лучше не с Путиным ездить, а дома полежать с Прустом в
обнимку. И если мне долго не дают побыть одной, я потихоньку впадаю в состояние
глубокого транса. Дыхание слабое. Пульс нитевидный. Реакция на окружающих
практически отсутствует. В общем, система на вызовы не отвечает, попробуйте
перезагрузиться.
Я настолько болезненно переношу насильственное пребывание в любом
коллективе, что в детстве обе попытки родителей отправить меня в пионерский
лагерь заканчивались одним и тем же: спешной эвакуацией меня оттуда после
первой же недели, со страшными моральными травмами и расстройством желудка.
А с приходом Путина кремлевский пул журналистов как раз и превратился
в вечно летающий пионерский лагерь.
Только вместо склизкой холодной каши на завтрак там была специальная,
гастроколитная самолетная или гостиничная еда, а вместо принудительной зарядки
и холодных обливаний - идиотские путинские мероприятия. Ну и, само собой, плюс
ко всем удовольствиям - смотр строя и песни под управлением пресс-службы
президента.
Надо добавить, что я еще и хроническая, убежденная сова, и когда
просыпаюсь раньше двенадцати дня, у меня возникает жесточайшая депрессия с
немотивированным, но стойким убеждением, что жизнь кончена. От любой еды в
первой половине дня меня вообще с души воротит. А уж от людей - тем более.
Дикун оказалась чутким чудом природы: она умудрилась не только понять
и простить все вышеописанные моральные уродства своей несчастной коллеги (то
есть меня), но и начала меня активно спасать.
Она не только устраивала мне, полудохлой, побудку по телефону, когда
нам надо было лететь с президентом, но еще и регулярно подвозила меня до
аэропорта. По дороге она ухитрялась не обижаться, когда вдруг из общительного
оптимиста, которым она видела меня накануне вечером, я превращалась в немого,
угрюмого мизантропа.
- Так, Трегубову - не кантовать. Она не выспалась и злая, - отгоняла
от меня Дикун словоохотливых коллег, которым ни свет ни заря почему-то не
терпелось сообщить мне что-то чрезвычайно важное о погоде и шмотках.
Сначала нам приходилось выстаивать на машине минут сорок в длинной
веренице других машин кремлевского пула на шоссе у поворота ко Внуково-2 (это -
немного не доезжая Внукова-1). Потому что на воротах охране каждый раз
почему-то не могли вовремя поднести списки.
Потом, уже у павильона аэропорта, после того как наша машина уже
уезжала, охрана по неизвестной причине еще долго не пускала нас внутрь, и мы
каждый раз вынуждены были топтаться, как бедные родственники, у крылечка,
коченея на рассветном морозце. Причем не у центрального входа в аэропорт, а у
черного хода с левого бока здания.
- Здесь еще закрыто, - произносил охранник тупую фразу. Тупую, потому
что мы прекрасно видели, что двери давно уже открыты. Просто охраннику еще не
дали команды.
А когда мы пытались войти в аэропорт через центральный вход, чтобы
хотя бы погреться, дорогу преграждал какой-нибудь очередной мистер Смит с
проводком в ухе:
- Вы кто? Пресса? Для вас вход в другом месте.
Эта попытка службы безопасности на каждом шагу заставить нас
чувствовать себя людьми второго сорта бесила больше всего. Журналистов заведомо
старались поставить в положение обслуги, вход для которой - только с черного
хода, как для кухарок.
А уж когда мы пытались прогуляться по территории аэропорта, чтобы
согреться, на расстояние больше, чем 50 метров, мы и подавно начинали
чувствовать себя арестантами:
- Немедленно вернитесь! Вы все должны стоять у козырька! - следовал
окрик.
Когда нас, наконец, впускали внутрь, мы попадали в руки службы
безопасности, которая, несмотря на перепроверенные списки и замусоленные до дыр
документы, после прохождения магнитной рамки и сканирования наших сумок,
начинала личный досмотр. Сотрудники службы безопасности, которые видели там
наши физиономии чуть ли не каждый день, тем не менее каждый раз шмонали нас
так, будто мы - не пресса, а чеченские террористы.
- Та-а-ак! Это что это у вас в этой маленькой сумочке?!
- Это - косметичка.
- А что у вас там внутри?
- Тампоны.
- Доставайте, посмотрим!
После этой унизительной зачистки мы еще долго (в лучшие дни - минут
сорок, в худшие - больше часа) должны были ошиваться в специальном боковом
аппендиксе аэропорта. Зачем в таком случае было требовать от нас так рано
приезжать в аэропорт - никто никогда так и не смог убедительно ответить мне на
этот вопрос.
К счастью, в этом отстойнике для прессы во Внуково-2 все-таки оказался
небо
...Закладка в соц.сетях
