Жанр: Политика
Спецоперации
..., что экономические
переговоры завершатся пактом о сотрудничестве Берлина и Москвы. Когда меня
информировали о предстоящем прибытии министра иностранных дел Германии в
Москву 23 августа 1939 года — всего за несколько часов до того как это
произошло, — я был удивлен. После прибытия Риббентропа и последовавшего
через тринадцать часов подписания Пакта о ненападении (это событие произошло
в Кремле в два часа ночи 24 августа), стало ясно: принятое решение не было
внезапным. Стратегической целью советского руководства было избежать любой
ценой войны на два фронта — на Дальнем Востоке и в Европе. Такая линия
дипломатических отношений, не привязанных к идеологическим соображениям,
установилась еще с 20-х годов, когда Советский Союз осуществлял
экономическое сотрудничество и поддерживал нормальные отношения с Италией
после прихода к власти в 1922 году фашистского режима Бенито Муссолини.
Кремлевское руководство было готово к компромиссам с любым режимом при
условии, что это гарантировало стабильность Советскому Союзу. Для Сталина и
его окружения воплощение в жизнь их геополитических устремлений
преобразовать Советский Союз в мощнейшую державу мира всегда было
приоритетом.
Страна получила возможность более или менее стабильно развиваться лишь
после завершения коллективизации в 1934 году. До этого мы пережили
последовательно гражданскую войну, голод, разруху. И лишь к середине 30-х
начала приносить свои плоды индустриализация. Растущая мощь государства была
продемонстрирована в успешных военных действиях против Японии в Монголии и
Маньчжурии. Хотя страна установила дипломатические отношения со всеми
ведущими державами мира, нас тем не менее держали в изоляции, что наглядно
проявлялось, когда мировые державы не допускали нас к участию в решении
кардинальных мировых вопросов, от которых зависели их интересы. Все
соглашения по Европе и Азии принимались западными странами и Японией в ущерб
интересам Советского Союза. Англо-германское соглашение 1935 года,
признававшее перевооружение немецких военно-морских сил, и последующие
соглашения между ведущими державами мира по оснащению современными видами
оружия своих флотов, даже не упоминали Советский Союз.
Французская и английская делегации, прибывшие в Москву летом 1939 года,
чтобы прозондировать почву для создания возможного союза против Гитлера,
состояли из второстепенных фигур. Таким образом, политика Сталина по
отношению к Гитлеру основывалась на правильном соображении, что враждебность
западного мира и Японии к советскому строю сделает изоляцию СССР от
международного сообщества постоянным фактором.
Оглядываясь назад, нельзя не прийти к выводу, что все три будущих
союзника по антигитлеровской коалиции — СССР, Британия и Франция --
виноваты в том, что позволили Гитлеру развязать вторую мировую войну.
Взаимные неприязнь и противоречия — вот что помешало достижению компромисса
между Англией и Францией, с одной стороны, и Советским Союзом — с другой.
Компромисса, который бы позволил сообща остановить агрессию Гитлера против
Польши. Историки второй мировой войны почему-то упускают из виду, что
англо-франко-советские переговоры в 1939 году были начаты фактически по
инициативе президента США Франклина Д. Рузвельта. Дональд Маклин сообщал,
что Рузвельт направил своего представителя британскому премьер-министру
Чемберлену с предостережением: господство Германии в Западной Европе было бы
губительным для интересов как Америки, так и Британии. Рузвельт побуждал
Чемберлена для сдерживания Гитлера вступить в переговоры с европейскими
союзниками Великобритании, включая и Советский Союз. Наши источники
сообщали, что британское правительство с явной неохотой отнеслось к
американской инициативе, так что Рузвельту пришлось оказать на британцев
нажим, чтобы заставить их все-таки пойти на переговоры с Советами по
выработке военных мер для противостояния Гитлеру.
Тем не менее быстрота, с какой был подписан договор о ненападении с
Гитлером, поразила меня: ведь всего за два дня до того, как он был подписан,
я получил приказ искать возможные пути для мирного урегулирования наших
отношений с Германией. Мы еще продолжали посылать наши стратегические
предложения Сталину и Молотову, а договор уже был подписан: Сталин проводил
переговоры сам в обстановке строжайшей секретности.
Я ничего не знал о протоколах Пакта Молотова-- Риббентропа, но вообще
такого рода секретные протоколы самая обычная вещь в дипломатических
отношениях, затрагивающих особо сложные вопросы. Накануне войны британское
правительство подписало секретные протоколы с Польшей — в них речь шла об
оказании военной помощи Польше в случае войны с Германией. В 1993 году,
например, один немецкий еженедельник опубликовал секретные протоколы и
запись конфиденциальных бесед между Горбачевым и канцлером Гельмутом Колем,
состоявшихся накануне воссоединения Германии. И сейчас, читая секретные
протоколы Пакта Молотова-- Риббентропа, я не нахожу в них ничего тайного.
Директивы, основанные на подписанных соглашениях, были весьма четкими и
определенными: о них знали не только руководители разведки, но и военное
руководство и дипломаты. Фактически знаменитая карта раздела Польши,
приложенная к протоколам 28 сентября 1939 года, появилась на страницах
"Правды", конечно, без подписей Сталина и Риббентропа, и ее мог видеть весь
свет. К тому времени, однако, Польша была оккупирована.
Закордонная разведка НКВД накануне войны
В октябре 1939 года, вместе с Фитиным, начальником разведки, и
Меркуловым, заместителем Берии, я принимал участие в совещании у Молотова в
его кремлевском кабинете. Там находились также начальник оперативного
управления Генштаба генерал-майор Василевский (в 50-х годах министр
обороны), заместитель наркома иностранных дел Потемкин, зампред Госплана
Борисов, начальник штаба ВМФ адмирал Исаков, начальник погранвойск генерал
Масленников и начальник военной разведки, кажется, генерал-майор Панфилов.
На повестке дня стоял один вопрос — защита стратегических интересов в
Прибалтике. Молотов хотел услышать наши соображения. Советские войска уже
находились там в соответствии с договорами, подписанными с правительствами
Литвы, Латвии и Эстонии. Открывая совещание. Молотов заявил:
— Мы имеем соглашение с Германией о том, что Прибалтика
рассматривается как регион наиболее важных интересов Советского Союза. Ясно,
однако, — продолжал Молотов, — что хотя германские власти признают это в
принципе, они никогда не согласятся ни на какие "кардинальные социальные
преобразования", которые изменили бы статус этих государств, их вхождение в
состав Советского Союза. Более того, советское руководство полагает, что
наилучший способ защитить интересы СССР в Прибалтике и создать там надежную
границу — это помочь рабочему движению свергнуть марионеточные режимы.
Из этого заявления стало ясно, каким именно образом мы толковали
соглашения с Гитлером. Однако поздней осенью 1939 года появился новый стимул
для активизации наших политических, экономических, военных и
разведывательных операций в Прибалтике. От наших резидентур в Швеции и
Берлине мы получили проверенную и надежную информацию о том, что немцы
планируют направить высокопоставленные экономические делегации в Ригу и
Таллин для заключения долгосрочных соглашений. Таким образом, Прибалтика
оказалась бы под политическим и экономическим зонтиком Германии. Телеграммы
из Берлина и Швеции были отправлены за двумя подписями — посла и резидента,
что бывало крайне редко и означало: информация имеет важное политическое
значение. Полученные в Москве, они с визами Молотова и Берии препровождались
Фитину и мне по линии НКВД с приказом Берии немедленно представить по этому
вопросу предложения. Телеграммы такого уровня, за подписью послов и
резидентов, обычно направлялись нескольким членам правительства.
Фитин ознакомил с телеграммой Гукасова, начальника по работе с
националистическими и эмигрантскими организациями в районах, примыкающих к
нашим границам. Кстати, именно Гукасов год назад потребовал от партбюро
расследовать мое персональное дело. Сейчас, все еще с подозрением относясь к
моей лояльности и, возможно, все еще держа на меня зло, он не передал мне
указание Берии и самостоятельно подготовил предложения по противостоянию
немецким спецслужбам в Латвии, Литве и Эстонии и в обход меня направил их
Фитину. Его план заключался в том, чтобы использовать лишь агентурную сеть в
трех республиках Прибалтики, состоявшую из русских и еврейских эмигрантов.
Разразился скандал.
Вызвав Фитина и меня и выслушав сообщение Фитина по записке Гукасова,
Берия спросил мое мнение. Я честно ответил, что его у меня нет, я не получал
никаких указаний и не в курсе германских намерений в Риге; в настоящее время
я занимаюсь совершенно другими делами. Берия взорвался от ярости и велел
срочно еще раз принести телеграммы. Тут он увидел, что на них нет моей
подписи, а у нас было обязательное правило визировать любой секретный
документ, проходящий через руки того или иного должностного лица в разведке
и направленный для проработки. Гукасова тут же вызвали на ковер — и Берия
пригрозил снести ему голову за невыполнение его приказа. Гукасов в ответ,
понизив голос, в доверительном тоне (он был уроженец Тбилиси) сказал
буквально следующее. Он действительно не показал мне телеграммы, так как
получил информацию от начальника следственной части Сергиенко о наличии
материалов, в которых говорится о моих подозрительных контактах с врагами
народа — бывшим руководством разведки. Берия резко оборвал Гукасова: надо
бросать идиотскую привычку лезть со своими предложениями и раз и навсегда
зарубить себе на носу, что приказы должны выполняться беспрекословно и
незамедлительно.
— Европа сейчас в огне войны, и задачи разведки в нынешних условиях,
— подчеркнул Берия, — стали совершенно иными. — И тут же процитировал
Сталина, потребовавшего активного включения оперативных сотрудников
разведорганов в политические зондажные операции с использованием любых
конфликтов в правящих кругах иностранных государств.
— Это, — подытожил Берия, — ключ к успеху в свержении нынешних
правительств марионеточных государств, провозгласивших свою так называемую
независимость в 1918 году под защитой немецких штыков. — Из этой тирады мы
сразу поняли, что он имеет в виду государства Прибалтики. — Немцы и раньше
и теперь, — продолжал Берия, — рассматривают их как свои провинции, считая
колониями германской империи. Наша же задача состоит в том, чтобы сыграть на
противоречиях между Англией и Швецией в данном регионе. — При этих словах
он повернулся в мою сторону. — Обдумайте все как следует и немедленно
вызовите в Москву Чичаева. Потом доложите ваши соображения с учетом
необходимых материальных средств. Срок — три дня.
Самоуверенная, дерзкая постановка вопроса отражала то новое мышление,
которое демонстрировали Сталин, Молотов и Берия после подписания пакта,
который явно прибавил им веры в собственные возможности. В регионах, уже
официально вошедших теперь в сферу наших интересов, мы начинали кардинально
новую активную политику, с тем, чтобы повлиять на внутренний курс
правительств этих государств.
Присоединение прибалтийских республик и Западной Украины к СССР
Прибывший в Москву Чичаев, резидент НКВД в Риге, сообщил о резких
расхождениях и натянутых отношениях внутри правительства Латвии — прежде
всего между президентом Ульманисом и военным министром Балодисом. Этот
конфликт подрывал стабильность существовавшего режима, уже находившегося под
двойным давлением — нашим и немецким. Немцы, вполне естественно, опирались
на своих преданных сторонников в экономических управленческих структурах и
деловых кругах, в то время как мы рассчитывали на влияние среди левых групп,
связанных как с компартией, так и с профсоюзами. Как бы там ни было, Латвия,
как, впрочем, и другие государства Прибалтики, по существу являлась буферной
зоной между нами и Германией. План создания широкой коалиции, когда в
правительстве должны быть представлены как немецкие, так и советские
интересы, также обсуждался на встрече в кремлевском кабинете Молотова. Узнав
о таком варианте, президент Латвии Ульманис выступил резко против, между тем
как министр иностранных дел Вильгельм Мунтерс неожиданно одобрил эту идею.
Обстановка в республике накалялась еще и потому, что там ширилось и
поддерживаемое нами забастовочное движение. Углублялся и экономический
кризис, вызванный начавшейся войной: традиционные торговые связи региона с
Британией и Западной Европой оказались оборванными.
Чичаев и Ветров, советник нашего полпредства в Риге, пришли ко мне, и
Ветров предложил сыграть на личных амбициях Мунтерса, чья репутация в
Берлине была довольно устойчивой из-за его частых встреч с Риббентропом. Что
касается Ульманиса, то его правительство не пользовалось особой
популярностью в результате ошибок в экономической области, с одной стороны,
примиренческой позиции, занятой им по отношению к шовинистически настроенным
немецким бизнесменам в Риге — с другой. Эти коммерсанты скупали все
наиболее ценное, что было в республике, широко пользуясь теми
преимуществами, которые открывались перед ними из-за прекращения торговых
связей Латвии с Западной Европой. Кстати, около семидесяти процентов всего
латвийского экспорта шло в Германию — по существу по демпинговым ценам. Я
информировал Берию и Молотова, что правительство Латвии опирается не столько
на поддержку регулярных воинских формирований, сколько на вспомогательные
полицейские части, составленные в основном из сыновей фермеров и мелких
торговцев.
По нашему убеждению, министр иностранных дел Мунтерс был идеальной
фигурой для того, чтобы возглавить правительство, приемлемое как для
немецких, так и для советских интересов. Когда он обязал ведущие латвийские
газеты опубликовать фотографию Молотова (в честь его 50-летия), мы
восприняли это как знак его готовности установить личные контакты с
Молотовым. Наша реакция была незамедлительной: мне тут же выдали
дипломатический паспорт на имя Матвеева, а Мунтерса информировали о том, что
с ним хотел бы встретиться Матвеев, специальный советник Молотова, для того
чтобы латвийский министр мог через него передать все то важное, что у него
могло быть помимо протокола. Эти неофициальные послания будут затем вручены
советскому руководству. Был июнь 1940 года — и действовать следовало
срочно. Вот почему до Риги я добирался не поездом, а на борту скоростного
советского бомбардировщика. В Риге я вместе с Ветровым нанес тайный визит
Мунтерсу, выразив во время нашей встречи пожелание советского правительства
как можно скорее произвести перестановки в составе кабинета министров
республики, в тем чтобы он, Мунтерс, смог возглавить новое коалиционное
правительство.
Мой визит был частью комплексной операции по захвату контроля над
правительством Латвии. Руководил ею Меркулов, первый заместитель Берии,
тайно прилетевший в Ригу еще до меня для координации плана действий на
месте. Находясь в Риге под видом советника Молотова, я докладывал обо всем
Меркулову, у которого был прямой выход по телефону на Молотова и Берию.
Между тем правительству в Риге был предъявлен ультиматум. В результате
президент Ульманис вынужден был уйти со своего поста, наши войска
оккупировали Латвию и экс-президента арестовали. Обстановка изменила правила
игры. Немцы оказались слишком глубоко втянутыми в военные операции на
Западе, чтобы интересоваться событиями, происходящими в Латвии. В связи с
этим Молотов и Сталин решили поставить во главе прибалтийских государств не
тех, кто устраивал бы обе стороны (как, например, тот же Мунтерс), а
надежных людей, близких к компартии. Правда, некоторые из первоначальных
условий, предполагавших создание коалиционных правительств, все же
сохранялись. Так, скажем, латвийским и эстонским генералам были присвоены
звания, аналогичные званиям в Красной Армии, а Мунтерса хотя и арестовали,
но сделали это не сразу.
Вместе с Ветровым я отправился в резиденцию Мунтерса, где нами были
предприняты все меры, чтобы упаковать его имущество и без лишнего шума
вывезти всех членов семьи в Москву. Оттуда их перевезли в Воронеж, где
Мунтерса определили на должность профессора в Воронежский университет.
Немецкую сторону мы официально уведомили, что по-прежнему считаем Мунтерса
политически значимой фигурой. Находясь под нашим контролем, он встречался в
Москве за обедом с немецкими дипломатическими представителями, но судьба его
уже была решена, и ему не удалось стать даже марионеточным главой
правительства. В 1941 году, когда началась война с Германией, Мунтерса
арестовали и приговорили к длительному сроку тюремного заключения за
деятельность, враждебную советскому правительству. По странному стечению
обстоятельств я встретился с Мунтерсом во Владимирской тюрьме в конце 1958
или начале 1959 года. Когда его выпустили, он остался жить во Владимире.
Выйдя на пенсию, он публиковал статьи в "Известиях", доказывая неизбежность
союза Латвии с СССР.
Судьба прибалтийских государств, которую первоначально определяли в
Кремле и в Берлине, во многом похожа на судьбу восточноевропейских,
предрешенную в свое время в Ялте. Сходство тут разительное: и в том и в
другом случае предварительным соглашением предусматривалось создание
коалиционных правительств, дружественных обеим сторонам. Нам нужна была
буферная зона, отделявшая нас от сфер влияния других мировых держав, и мы
проявляли готовность идти на жесткую конфронтацию в тех районах, где к концу
войны находились войска Красной Армии. Снова повторюсь, задачу построения
коммунизма Кремль видел главным образом в том, чтобы всемерно укреплять мощь
советского государства. Роль мировой державы мы могли играть лишь в том
случае, если государство обладало достаточной военной силой и было в
состоянии подчинить своему влиянию страны, находящиеся у наших границ. Идея
пропаганды сверху коммунистической революции во всем мире была дымовой
завесой идеологического характера, призванной утвердить СССР в роли
сверхдержавы, влияющей на все события в мире. Хотя изначально эта концепция
и была идеологической, она постепенно стала реальным политическим курсом.
Такая возможность открылась перед нашим государством впервые после
подписания Пакта Молотова — Риббентропа. Ведь отныне, как подтверждали
секретные протоколы, одна из ведущих держав мира признавала международные
интересы Советского Союза и его естественное желание расширять свои границы.
После истории с Гукасовым, о которой я рассказал, но еще до того, как
Латвия была оккупирована нашими войсками, Берия неожиданно вызвал меня к
себе и предложил сопровождать его на футбольный матч на стадионе "Динамо".
Никаких объяснений он не дал — это был приказ. Играли "Спартак", команда
профсоюзов, и "Динамо", команда НКВД: в те годы каждая встреча этих команд
была сама по себе событием. Поначалу я решил, что Берия хочет, чтобы я
присутствовал во время его беседы с агентом в ресторане. Ресторан находился
при стадионе и был идеальным местом для встреч с агентами, так как кабинеты
там были оборудованы подслушивающими устройствами. Когда мы приехали на
стадион и вышли из машины, я следовал за Берией на почтительном расстоянии,
поскольку к нему сразу подошли Кобулов, Цанава, Масленников и другие замы,
тут же окружившие своего шефа. Обернувшись, он, однако, сделал мне знак
подойти ближе и идти рядом — так я очутился в правительственной ложе. Берия
представил меня Маленкову и другим партийным и государственным деятелям.
Надо сказать, что чувствовал я себя крайне неловко. Все это время я просидел
молча, но сам факт моего присутствия на правительственной трибуне дал понять
Круглову, Серову, Цанаве и другим, что пора прекратить распространять слухи
о моих подозрительных контактах, связях и о каких-то компрометирующих меня
материалах, имевшихся в следственной части. Они должны были убедиться, что
отныне я отношусь к разряду доверенных людей в глазах руководства страны.
Мне повезло, что все мои встречи с Берией — и у него на квартире, и на
даче — неизменно носили сугубо деловой характер. Это относится даже к тому
случаю, когда я вместе с ним присутствовал на свадьбе его протеже Вардо
Максималишвили, привлекательной грузинки, которая прошла обучение азам
разведки под руководством моей жены. Ходили слухи, что она стала любовницей
Берии еще в Тбилиси, будучи студенткой медицинского факультета, а после
переезда в столицу он взял ее на работу в свой секретариат, затем устроил
так, что она вышла замуж за рядового сотрудника НКВД, тоже грузина. На
свадьбу меня пригласили, чтобы я пригляделся к ней и ее мужу и оценил их
манеру поведения (например, не слишком ли много они пьют). Такая
необходимость была вызвана тем, что молодоженов собирались направить в Париж
для работы в тамошней общине грузинских эмигрантов.
После одного или двух лет работы в Париже Вардо возвратилась в Москву,
где до 1952 года прослужила в разведке. В 1952 году ее арестовали, обвинив в
том, что, находясь в Париже, она участвовала в заговоре против советского
государства, готовившемся грузинскими эмигрантами под руководством
влиятельной антисоветской мегрельской организации — здесь явно имелся в
виду Берия, который был мегрелом. Ее бросили в тюрьму по прямому приказу
Сталина, и она оставалась там до его смерти в 1953 году. Ее сразу же
освободили по распоряжению Берии, но после его свержения опять арестовали и
два года продержали в заключении. Выйдя из тюрьмы, она вернулась к своей
прежней профессии медика. К списку обрушившихся на ее голову бед надо
добавить еще одну. В 1939 или 1940 году Моссовет выдал им с мужем ордер на
квартиру, ранее принадлежавшую нашему известному театральному режиссеру
Всеволоду Мейерхольду, репрессированному по приказу Сталина. Кстати говоря,
квартира эта использовалась НКВД в качестве явочной. Во время новой кампании
по десталинизации при Горбачеве на Вардо стали всячески давить, требуя,
чтобы она освободила квартиру. Выселить ее в законном порядке Моссовету было
весьма затруднительно, поскольку у нее имелись документы, подтверждающие,
что Вардо сама является жертвой политических репрессий. После того как по
телевидению, правда, без указания фамилии Вардо, был показан сюжет о
ситуации с квартирой Мейерхольда, это дело начало приобретать огласку. Тогда
КГБ, желая избежать громкого скандала, сумел подобрать для нее и ее семьи
равноценную жилплощадь.
Пакт Молотова — Риббентропа имел для нас еще одно последствие --
присоединение Западной Украины. После оккупации Польши немецкими войсками
наша армия заняла Галицию и Восточную Польшу. Галиция всегда была оплотом
украинского националистического движения, которому оказывали поддержку такие
лидеры, как Гитлер и Канарис в Германии, Бенеш в Чехословакии и федеральный
канцлер Австрии Энгельберт Дольфус. Столица Галиции Львов сделалась центром,
куда стекались беженцы из Польши, спасавшиеся от немецких оккупационных
войск. Польская разведка и контрразведка переправили во Львов всех своих
наиболее важных заключенных — тех, кого подозревали в двойной игре во время
немецко-польской конфронтации 30-х годов. О том, что творилось в Галиции, я
узнал лишь в октябре 1939 года, когда Красная Армия заняла Львов. Первый
секретарь компартии Украины Хрущев и его нарком внутренних дел Серов выехали
туда, чтобы проводить на месте кампанию советизации Западной Украины. Мою
жену направили во Львов вместе с Павлом Журавлевым начальником немецкого
направления нашей разведки. Мне было тревожно: ее подразделение занималось
немецкими агентами и подпольными организациями украинских националистов, а
во Львове атмосфера была разительно не похожа на положение дел в советской
части Украины.
Во Львове процветал западный капиталистический образ жизни: оптовая и
розничная торговля находилась в руках частников, которых вскоре предстояло
ликвидировать в ходе советизации. Огромным влиянием пользовалась украинская
униатская церковь, местное население оказывало поддержку организации
украинских националистов, возглавлявшейся людьми Бандеры. По нашим данным,
ОУН действовала весьма активно и располагала значительными силами. Кроме
того, она обладала богатым опытом подпольной деятельности, которого, увы, не
было у серовской "команды". Служба контрразведки украинских националистов
сумела довольно быстро выследить некоторые явочные квартиры НКВД во Львове.
Метод их слежки был крайне прост; они начинали ее возле здания горотдела
НКВД и сопровождали каждого, кто выходил оттуда в штатском и... в сапогах,
что выдавало в нем военного: украинские чекисты, скрывая под пальто форму,
...Закладка в соц.сетях
