Жанр: Политика
Последняя ступень
...остояв смиренно, пока читалась молитва и
благословлялась еда, садишься за стол вместе со всеми.
Не еда, а вот именно — яства. Во всем так, во всем островок, во всем
— оазис. Икра черная зернистая, черная паюсная, красная, отборная, как
горох. Балыки и нежно-соленая семга, разварная осетрина и домашние соленья,
язык и подовые пироги, квасы, квасы монастырские! Только ведь у
Мельникова-Печерского где-нибудь или у Лескова читали, а тут в натуре. И
протоиерей во главе стола по всей форме. Куда-то в чеховские, в лесковские
перенеслись времена, тем более, что в разговоре, когда зашла речь о
кустодиевском портрете последнего царя, зазвучало словечко "государь", как
будто — самое обиходное и повседневное словечко. А тут еще в большой
колокол зазвонили на главной звоннице. Про весь этот день было четкое
ощущение, что на пресловутой машине времени перенесся на несколько часов в
Россию из страны под названием СССР. И только одно мешало полной иллюзии:
ныло около сердца. Ах, настучат, ох, донесут. Тем более, что перед тем как
сесть за стол, осмотрели всю духовную академию, церковно-археологический
кабинет, побывали в покоях Патриарха. Сколькими же глазами мы были увидены,
словно сфотографированы. То там, то тут на коридорном повороте попадались
нам навстречу монахи и смиренно склонялись перед секретарем академии,
протоиереем и приближенным к Патриарху человеком, просили благословения, а
глазами зырк-зырк по нам.
Потом отряхнешься, одумаешься: да нет, не может быть! Уж если здесь?..
А где же, если не здесь? Но постепенно тупеет игла, уколовшая сердце, — а,
будь что будет!
Да, прежде чем сесть за стол, ходили и осматривали и тоже все --
зеленой улицей, особыми дверями, с почтением, с низкими поклонами встречных
монахов и священников.
Троицкий собор — душа и сердце лавры. Если Троице-Сергиева лавра
действительно самое святое место в России, а Троицкий собор в лавре, как
сердце в сердце, то в самом соборе есть уж воистину святая святых --
мерцающая серебром, окруженная жарким пыланием лампад рака с мощами
преподобного Сергия. И всегда к ней с семи утра до десяти вечера,
ежедневно, в праздники и в будние дни, беспрерывный людской ручеек в один
ряд. Подойти, поклониться, поцеловать стекло над ракой, перекреститься и
отойти. А следующий уже склоняется, целует и крестится. Так идут и идут от
семи утра до десяти вечера. Остальные, находящиеся в храме, конечно,
беспрерывно поют. Тут не служба какая-нибудь, а повторение одной только.
фразы, растянутой в песнопении, положенной на красивую мелодию.
"Преподобный отче Сергие, моли Бога о нас". И так часами, часами, и чем
больше слушаешь, тем больше ложится на сердце незамысловатая молитва, и то,
что поют ее сами молящиеся, сами, приехавшие и прилетевшие на поклон к
преподобному Сергию с разных концов страны, от Карпат до Камчатки. И это не
красное словцо. Я осмелился, не в этот раз, конечно, и спрашивал по
произвольному выбору, откуда приехали к Сергию, и получал ответы: Ташкент,
Гомель, Самбор, Псков, Барнаул, Торжок, Тюмень, Кисловодск, Баку (русские,
конечно, как и в случае с Ташкентом), Киев, Кишинев, Челябинск, Оренбург,
Серпухов, Павлодар, Чита...
Редкими капельками точится огромная, истерзанная, замороженная,
анестезированная, продезинфицированная, обездушенная страна. Редкие
капельки сливаются здесь в одном месте в этот тонкий, в один ряд, но
непрерывный все-таки ручеек. Поклониться, приложиться, перекреститься и
отойти.
— А нет очереди через всю лавру, как в Мавзолей, через всю Красную
площадь,-- нарочно сопоставил я при отце Алексее.
— Еще бы. Там же очень наглядно. Труп. Ну или там папье-маше. Еще
интереснее, как похоже! А у нас здесь дух один. Глазеть-то ведь не на что.
А духом к духу прикоснуться дано не каждому из широких масс. Дух — он либо
есть, либо нет.
— Нет, отец Алексей, — вступился в своей излюбленной интонации
Кирилл, — не труп, а вечно живой, потому и движутся широкие массы. Вечно
живой и всегда с нами!
— Что ж, приходилось вам самому видеть мощи преподобного Сергия? --
обратился я опять к отцу Алексею.
Понизив голос (не как понижают, боясь сказать громко, а как понижают
его, скорбя), отец Алексей ответил:
— Вы, наверное, знаете, что лавра после революции была разорена и на
многие годы закрыта. Все сокровища вывезли. В мощах преподобного Сергия
тоже копались. Мародеры и трупоеды! Хорошо хоть не выбросили. Когда церковь
вернули в лавру... Кучка разворошенных костей... Все осквернено, наплевано
в самую душу. Но святость и чистоту испачкать нельзя. Вся скверна
возвращается в конце концов на тех, кто пытался осквернить...
В академии отец Алексей показал нам и свой кабинет, и актовый зал, и
академическую церковь, и прекрасный "Елизаветинский зал" с живописью по
потолку. Когда лавра была закрыта, тут прозябал самодеятельный городской
театришко, живопись же была попросту заштукатурена. Ведь как это наглядно
может быть, если вдруг сопоставить! Вот зал XVIII века, сверкающий паркет,
лепной расписной потолок, соответствующая мебель, бронзовые часы,
канделябры, люстры. Зал, кроме красоты, имеет и памятное значение.
Останавливались, приезжая в лавру, Елизавета, Екатерина, Александр,
Николай. И вот вижу я, как наяву, эту дешевую пупырчатую штукатурку, этот
замызганный, грязный пол, эти ряды безобразных фанерных стульев и эти
лозунги по стенам: "Искусство принадлежит народу", "Из всех искусств
важнейшим для нас является кино". Да еще плакаты о надоях молока и носке
яиц.
Несколько лет спустя Софья Михайловна Зернова, когда я буду ей
показывать в Архангельском дворец Юсупова и дом отдыха в нем, скажет мягко,
щадя мои советские патриотические чувства:
— Я понимаю, что дом отдыха нужен. Пусть он будет. Но вместе,
Владимир Алексеевич, вместе, а не вместо. Почему у вас сразу все
обязательно "вместо"?
Напрасно осторожничала тогда Софья Михайловна. Задолго до ее
проникновенного восклицания я в Елизаветинском зале духовной академии в
Троице-Сергиевой лавре понял, что действительно должно быть "вместе", а не
"вместо". Построили в конце концов Загорску Дворец культуры, где, не знаю
уж как там, но развивается самодеятельность и читаются разные лекции. Слава
Богу. Елизаветинский же зал, стоящий по своей исторической и художественной
ценности всех Дворцов культуры, вместе взятых, расштукатурен,
отреставрирован и блистает теперь в первозданном виде. Так ведь повезло же
ему! Решил Сталин для послабления церкви восстановить патриархию и отдал
лавру назад церковникам под резиденцию Патриарха Всея Руси. Но не повезло
пока ни сотням монастырей, ни тысячам дворянских усадеб, княжеских да
купеческих особняков, просто русских церквей, большей частью уже
уничтоженных, а другой частью превращенных в гаражи, склады, кинотеатры,
учреждения. Далеко ли ходить? В Москве известные фирмы "Диафильм",
"Мультфильм", "Мелодия" расположены в бывших костелах, кирхах, церквах.
Наверное, ведь и там приходилось что-нибудь заштукатуривать или отмывать и
сдирать купоросом. Я вспомнил сейчас эти три фирмы, с которыми мне
приходилось иметь дело. Если же специально поискать... Случайно показали
мне особнячок на Полянке, из которого только что выехал детсад. Именно
особнячок, общей площадью метров двести квадратных, разделенный теперь на
фанерные клетушки. И вот главный зал в этом особнячке — весь дубовый,
резной, и потолок, и стены. Да не просто резьба, а какой-то известный
немецкий резчик семнадцатого века. Тут же дивные изразцы на нескольких
печках, некоторые из них тоже замазаны побелкой. Действительно, почему же
"вместо", а не "вместе"? Или уж так бедно государство, что не могло
построить детского сада? Думается, что тех ценностей, что были изъяты из
этого маленького купеческого особняка, хватило бы на два, на три детских
сада. Да и сейчас, если оценить только дубовый зал и изразцы... Так нет же
— разгородить на фанерные клетушки, забелить, заштукатурить, загадить. Из
многих тысяч, если брать только особняки, повезло лишь тем десяткам, в
которых размещены посольства разных стран. Да вот повезло еще
Троице-Сергиевой лавре, открыли вновь и разрешили привести в порядок,
вернуть былой вид, а во многом и атмосферу.
Церковно-археологический кабинет отец Алексей показывал нам с
особенной затаенной гордостью, ибо весь этот так называемый кабинет, а
фактически музей, был собран и организован стараниями (усердием, правильнее
было бы здесь сказать) отца Алексея. Ничего не нужно было ему усиленно
искать, собирать, выторговывать. Лавра есть лавра, несут и несут. Осталась
после родителей икона в дорогом окладе, куда ее деть? Да снеси ты ее в
патриархию, они купят. Но многие и денег не хотят, жертвуют. Несут и несут,
только успевай отбирать ценное — исторически, художественно и материально
— от неценного. Не только иконы несут, но и книги, картины, разные
предметы старины, ларцы, вазы, лампы, самовары, лампады, бронзу и серебро
во всех видах, памятные медали, старые ордена, нумизматику и всю старину
вплоть до мебели. Была дана отцу Алексею власть тотчас и выложить, выдвинув
ящик стола, необходимые деньги. Таким образом при строгом отборе он создал
за несколько лет уникальный церковно-археологический музей, с древними
иконами, дорогими окладами, наперсными крестами, с церковными чашами,
эмалями и мелким литьем, с резьбой по дереву, жемчугом и бисером, с
дарохранительницами и лампадами, с ростовской финифтью, самоцветами,
картинами на религиозные темы вплоть до Сурикова, Нестерова, Васнецова,
Боровиковского и крупных западных мастеров. (49)
Особым разделом в музее были выставлены подарки Патриарху,
многочисленные и разнообразные подарки от разных церквей из разных стран.
О Патриархе вообще много говорилось, пока мы ходили но лавре. Была
показана, в частности, комната-келья, в которой Патриарх жил когда-то очень
давно, задолго еще до революции, будучи слушателем академии.
В этой комнате развешаны многие фотографии, показывающие весь
жизненный путь Патриарха, с младенческих лет и до сегодняшней высоты, выше
которой расти уж практически некуда. Так все сходилось в наших разговорах о
Патриархе, что оставалось мне только быть представленным ему, что и
совершилось на самом деле, но только в другой наш приезд. Вернее, мой
приезд, потому что я приехал в тот раз без Кирилла, но со своими обеими
дочками.
Теперь же, после нашей экскурсии по лавре, мы возвратились к столу,
который одним видом своим убеждал нас в хлебосольстве хозяев.
— Пшено-с, — с доброжелательной язвительностью (если можно соединить
эти два понятия) сделал свое заключение Кирилл, окинув взглядом яства,
расставленные на столе.
— Все, наверное, с чистых полей.
— Что такое "пшено" и что такое "чистые поля"? — спросил отец
Алексей.
— Ну, "пшено" — это просто. Это особое снабжение руководящих
партийных работников. А чистые поля... А чистые поля — это особое
снабжение высокопоставленных партийных работников. Кремлевский стол. Все
продукты: колбаса, яйца, молоко во всех видах, сыры, мясо, хлеб, все овощи
и все фрукты — выращиваются для них на особых полях, без применения
химических .удобрений. Навозец-с, чистейший натуральный навозец-с, и
никакой химии, ни грамма. Вот: что такое чистые поля.
— Народ и партия едины, — мгновенно подытожил отец Алексей сообщение
Кирилла. — Ну, давайте и мы чем Бог послал. Может, и это с чистых полей,
нам неведомо. Может государство прокормить одного Патриарха или не может?
— Если этот Патриарх государству зачем-то нужен. Тихона, как
рассказывают, кормили иначе. (50)
Отсюда мог бы обостриться разговор, но настолько они понимали друг
друга, настолько были единомышленниками, что само обострение было бы лишь
словесной игрой. Может статься, Кирилл и шпильку свою вставил в разговор
ради меня, третьего и еще малосведущего собеседника, чтобы тотчас
просветить и прояснить отношение РПЦ с государством, а заодно рассказать и
о подвиге Тихона.
При всем том, на что же наталкивалась мысль ли, скажем, ощущение? В
доме, где мы разговлялись, — чистейшая русская семья, да вот теперь здесь.
Да еще в трех домах побывали мы (всего не опишешь, и незачем), да русская
точка в том дипломатическом доме, где мы ужинали однажды, да один хороший
ленинградец, да одна ленинградка, да в мастерской у Кирилла постоянно
толкутся и протекают через нее многочисленные людишки (санпропускник-с,
Владимир Алексеевич, санпропускник-с, отделяем овнов от козлищ), и
получается уже несколько разрозненных пока, но многих точек. И вот как бы
сама собой постепенно созревает мысль — почему бы эти точки как-нибудь не
связать, не объединить, не превратить сначала в линию, потом в
пучкообразное соединение линий, потом в сетку, а из сетки потом — фронт!
Разговоров об этом не было, но не мог я не почувствовать, что всей логикой
событий и слов Кирилл старается подтолкнуть меня именно на эту дорожку.
Но пока что мы условились за столом, как только просохнут проселки, я
повезу их, отца Алексея, Кирилла и Елизавету Сергеевну, в свое родное село.
Непосредственным предлогом была кладбищенская церковь в соседнем селе, уже
давным-давно разоренная, но все же хранящая кое-что в виде разбросанного на
полу хлама, а также и наша сельская церковь, закрытая незадолго перед этим
и отданная колхозу под склад. Все это мы собирались посмотреть, но вместе с
тем "пообщаться", что в общем-то никогда не вредно. Тем более, что Кирилл
всячески старался активизировать мое общение с теми людьми, с которыми он
успел меня познакомить. Познакомит, сведет и тотчас скороговоркой:
"Обменивайтесь телефонами, звоните, общайтесь! Русские люди должны знать
друг друга. Свет во тьме... Если не мы, то кто же?.."
Выехали на двух машинах. Поместились бы и в одной, но задумано было,
что после Алепина мы с Кириллом и Лизой продолжим наше путешествие по Руси,
а отец Алексей возвратится обратно в лавру. Для того сзади и ехала
порожняком черная "Волга", а мы все четверо тряслись в моем "газике".
Пока что я им рассказывал про нашу церковь и про то, как ее закрывали.
— Деревянную церковь только некоторые старики помнят. Та стояла,
говорят, четыреста лет, значит, с шестнадцатого века. Ну а эта, кирпичная,
в прошлом веке... Ничего особенного не представляет из себя, но ведь
издалека еще увидишь колоколенку под купами лип, и совершенно другой
пейзаж. Да... Вокруг церкви липы посажены, теперь уж столетние. А все это
охвачено красивой кирпичной оградой. То есть угловые башни, врата и сама
ограда и столбики на ней кирпичные, побеленные, теперь от времени
розоватые. А решетки между столбиками железные, кованые. Не то, чтобы
"оград узор чугунный", но все же красивые решетки. На кирпичные столбики
надеты железные островерхие колпаки. Под этими колпаками воробьишки и галки
водятся. Четыре угловые башни. На них крыши обширнее, куполами. И кресты,
как полагается. Кресты деревянные, но обтянуты железом. В этих башнях вроде
бойниц сквозные пересекающиеся прорези. Маленькими мальчишками мы в эти
прорези с трудом, но протискивались. Одна башня больше других, пустотелая и
даже с чердаком. Вроде склада для обветшавшей церковной утвари. Помнится,
что чердак там был завален деревянными скульптурами и старыми иконами. Мы
не знали такого слова — "скульптура" — и говорили, что там лежат
деревянные куклы. Постепенно открылся доступ в башню на чердак. Мы
вытаскивали оттуда иконы, клали или ставили на них деревянные куклы и
пускали по пруду. Когда отплывут подальше, громили их кирпичами, вроде как
вражескую флотилию. Какую вражескую? Белогвардейскую, конечно.
Равновесие было таково, что церковь еще действовала и были живы
старики, которые могли бы порадеть, но ведь только что прошла
коллективизация, только что выбрасывались целые семьи из теплых домов на
снег или куда-то в Сибирь, только что сбросили колокола, и вот ни у кого уж
не хватало духу заступиться за разоряемую нами башню и попросту надрать нам
уши, как это и полагалось бы. Церковь действовала еще, но была уже вне
закона, и климат был такой, что заступаться за нее никто не осмеливался.
В ограду с разных сторон вели шестеро врат и одни, седьмые,
называвшиеся царскими. Они широкие, чтобы и на лошади, на телеге въехать,
двустворчатые, тоже кованые, со многими островерхими башенками наверху, и
на каждой башне по кресту. В эти врата выносили после отпевания покойников,
а также входили через них в ограду венчаться. Одним словом, для
торжественных случаев. Рядом с ними в стене ограды ниша, в ней деревянный
Иисус Христос. Теперь я знаю, что это называется "Христос в темнице". Он
сидел в нише за стеклом, а у ног его — медная кружка с прорезью, вроде
копилки. На кружке замочек. В кружку опускали копеечки, пятаки. И вот что
знаменательно. Стекло, за которым сидел Иисус Христос, большое и тонкое,
хватило бы одного камешка. И сколько было нас, мальчишек, у которых руки
чешутся что-нибудь разбить, но никто никогда этого стекла не разбил. Потом
что-то такое случилось, где-то наверху, потянуло другим ветром. Не только
стекло разбили, а и деревянного Иисуса Христа выбросили, и сами кованые
врата Никита-кузнец утащил в кузницу на поделки.
Остальные шесть врат были узкими, пешеходными, но тоже кованый
железный ажур, и даже могли бы запираться на замки. Возможно, и запирались
когда-нибудь.
В самой ограде — лучевые дорожки, мощенные крупным булыжником,
обсажены были кустами акации. Повсюду цвели красные мальвы, названия
которых мы не знали. Тут же в ограде росли яблони и черемухи. Дело в том,
что первоначально, когда церковь и ограду только что поставили, внутри
ограды располагалось приходское кладбище. К моему детству хоронить в ограде
уже перестали, но все еще стояли среди акаций и черемух надмогильные кресты
и памятники. Нам же, мальчишкам, и пришлось их ронять. Там были памятники
из песчаника, из гранита, из белого мрамора, а также литые, чугунные.
Даром, что небольшое село, а памятники, как если бы и на городском
кладбище. Были также чугунные кресты и даже чугунные ангелы с крыльями. На
моей памяти еще все это содержалось в порядке, имело благопристойный и даже
красивый вид. Помню, как все это постепенно разорялось и приходило в
запустение. У нас еще игра была, вроде соревнования: кто поставит
валяющийся памятник на попа. Тужишься, тужишься, поднимешь, допустим, а
потом в другую сторону его и кувырнешь.
Надо сказать, что весь этот комплекс: церковь, колокольня, липы,
ограда и зелень в ней, очень украшал наше село, которое четырьмя сторонками
домов просторно окружало ограду, образуя прямоугольник со вписанным в него
кругом ограды. Да еще рядом с оградой два пруда. А все село вокруг белой
церкви и ограды поросло мелкой зеленой травкой, и только одна узкая дорога
для проезда на лошадях никак не портила общего вида.
На Троицу церковь и ограду украшали березками. В пасхальную ночь
зажигали плошки с дегтем — иллюминация.
Но постепенно менялся, а вернее сказать, портился вид села. Первыми
исчезли и стерлись с лица земли погреба, расположенные рядком по берегу
пруда. Хранить, что ли, в них стало нечего? Либо уж стали нарочно
прибедняться крестьяне: "Вон у него еще и погреб!" На месте погребов
образовались ямы, вроде как язвы, которые всегда есть признак болезни. За
погребами исчезли два ряда небольших амбаров, сухих, бревенчатых, стоявших
очень близко друг к дружке, так что мы успели еще поиграть там в прятки, и
между амбарами, и под ними. Потом начала разоряться постепенно церковная
ограда, решетки кузнец таскал в кузницу на подковы. Колпаки на столбах и
башнях исчезли как-то сами собой. Все кресты и памятники тоже куда-то
делись, на месте кустов начала разрастаться и жиреть крапива. Яблони и
черемуха обламывали до уродства. Акации казались какими-то ощипанными и
торчат теперь жалкими разрозненными кустиками. Все время валяются почему-то
в ограде дохлые грачата. Самое красивое в селе превращалось в самое
замусоренное и запущенное.
По зеленой части села, похожей на ровный ухоженный газон, стали ездить
без разбора на тракторах и тяжелых машинах.
Я думаю, что, конечно, все равно рано или поздно пришла бы техника в
нашу деревню. Уже и до коллективизации село на тридцать шесть дворов имело
четыре конные тогда еще молотилки, купленные на кооперативных началах, два
триера, несколько веялок. Идя в ногу с жизнью и веком, село оснащалось бы
техникой по мере ее развития, точно так же, как не живут же без техники ни
датские, ни французские, ни польские, ни германские, допустим, крестьяне.
Есть у них и колесные тракторы, есть и автомобили. Но невероятно, чтобы
наши алепинские мужики, собиравшиеся на сходку по каждому общественному
случаю: мосточек через канаву устроить, или мост через реку, или чистить
пруды, или срезать ветлу в овраге, если она никому не нужна и мешает
покосу, — невероятно, чтобы мужики позволили бы сами себе так размызгать и
разъездить село, превратив его из зеленой лужайки в грязную яму. Нашли бы
способ. Собрались бы на сходку и обязали бы всех ездить объездным путем,
который отвели бы для того и специально благоустроили. И уж если бы сходка
постановила, то, будьте уверены, все бы этому постановлению подчинились, ни
один бы не ослушался. Потому что — село наше и нам здесь жить, и сами же
собравшиеся постановили. То есть сами себе были хозяева.
Теперь же хозяина в селе нет. Считается, что хозяин-председатель
колхоза. Вся экономическая и материальная ответственность за состояние
хозяйства переложена на его плечи. Колхозникам в пользование оставили
только свои усадьбы, которые, правда, и поддерживаются в прежнем порядке.
Как подойдешь с колхозного, погрязшего в сорняках поля к чистой,
обихоженной усадьбе, так и увидишь всю разницу.
Итак, хозяин — председатель, у него пусть и голова болит. А наше дело
теперь сторона, нас теперь ничего не касается. Председатели меняются то и
дело. Они все присланные, чужие. Что ему до красоты села и вообще до
внешнего вида. На него сверху жмут: цифры давай, цифры по надою, по
картошке, по овсу, по поголовью телят, по пшенице, по свиньям. Цифры эти
такие, что без изворотливости выполнить их никак нельзя. А к тому же сама
система хозяйствования незаинтересованного, как бы механического и по сути
своей подневольного труда без всяких надежд и перспектив, обусловливает
ничтожно малую производительность. Откуда же взяться цифрам? А жмут. Насчет
цифр жмут, а насчет внешнего вида села не жмут, издалека не видно. К тому
же каждый председатель мудрит по-своему. Вот этот, которого мы увидим
сегодня, пьяница по фамилии Чудов, которого все называют "чудиком", вбил
себе в голову, что надо разобрать церковную ограду и кирпич этот пустить на
коровник. Ну, церковь-то мне, когда ее закрыли два года назад, удалось
отстоять. Я имею в виду само здание. Я специально ездил в область, и оттуда
пришло указание — церковь как здание сохранить. Да и то этот "чудик"
приходил ко мне раза два, чтобы я, так сказать, снял запрет и дал ему
"добро" на разрушение церкви. Власти у меня нет никакой, но знают, что хожу
в обком, да и писатель все-таки, считаются. Теперь с оградой все пристает.
Коровник, может, ему и нужен. Но, во-первых, почему опять-таки не вместе, а
вместо? Почему в прошлом веке мужики нашли кирпич и на церковь, и на
ограду, а теперь на коровник колхоз найти кирпича не может? Ведь это все
равно, как если бы у вас в квартире стояла скульптурная группа, украшающая
квартиру, а вы надумали бы переплавить ее на рыболовные грузила. Ну,
найдите на грузило простой тяжелый металл, а не портите красивое изделие.
Тем более, не тобой поставлено. Ты в этом селе председателем на два года,
больше тебе не продержаться, а они — ограда и церковь — стоят уже больше
века и еще простоят столько же, если ты, временщик, их своей временной
властью не уничтожишь.
Вот посмотрите сейчас на размызганное наше село и ограду, зарастающую
внутри крапивой, и увидите, как с ней и как было бы без нее.
Произнося эти слова, я не знал еще (до села оставалось километров
пятнадцать), что эти два состояния моего родного села — с оградой и без
ограды — совпадут сейчас во времени, сольются сейчас в один трагический
момент, и московским гостям не придется напрягать воображение, чтобы
представить эту ограду сломанной (если бы она стояла целехонькой!), или
наоборот, чтобы представить ее целой, если бы она уже была превращена в
груды кирпича. Но вот каким зрелищем пришлось мне попотчевать своих гостей.
Въехав в село, мы услышали сквозь урчание нашего собственного мотора еще
более громкое и надсадное урчание, постепенно переходящее в рев. Выехав
из-за сарая, называющегося у нас сельским клубом, мы увидели картину дикого
разрушения. Только бомбежка и землетрясение могли создать ее. Посреди села
возвышались безобразные груды кирпича. Царские ворота почему-то не
рассыпались) когда их роняли, и теперь лежали на земле плашмя, целыми, хоть
снова их поднимай и ставь. Но попробуй подними и поставь! Ронять, конечно,
гораздо легче. Угловую башню ограды, самую близкую к нашему дому, как раз
пытались уронить. Толстыми тросами опоясали ее вокруг, а концы тросов
присоединили к двум гусеничным тракторам, которые на пару то давали задний
ход, создавая слабину на тросах и разгон для себя, то с остервенелым
урчанием рвались вперед, дергали башню, а она не поддавалась, не падала.
Мы остановились, выскочили из машины и глядели на происходящее едва ли
не раскрыв рты, настолько это зрелище было и редкостным, и совпадало к тому
же с нашими разговорами за полчаса перед этим.
Земля разлеталась из-под гусениц крупными комьями и мелкими брызгами,
все они разворотили, ободрали тут, изухабили и, наконец, добились все-таки
своего: башня надломилась как бы до пояса и, соскользнув с остающейся
устойчивой части, грохнулась, ткнулась в землю тупым углом.
Даже и мне, не только моим гостям, глядя на разгром в сочетании с
исковерканной землей, немыслимо было представить себе теперь эту белую,
розоватую башню, осе
...Закладка в соц.сетях
