Генуэзская и Гаагские конференции

Карл Радек.
"ЭРА ДЕМОКРАТИЧЕСКОГО ПАЦИФИЗМА".
После прихода к власти Рабочей Партии в Англии, после победы левого
блока во Франции все колокола II Интернационала прозвонили миру
наступление эры демократического пацифизма. Исход Лондонской конференции
союзников, "соглашение"
с Германией по вопросу о репарациях дали понамарям реформизма новый
повод, чтобы со всей силой бухнуть в колокола: "да благодать воцарилась!".
Мы не имеем еще голосов этой печати по поводу принятия Лигой Наций так
называемого протокола Бенеша о международном арбитраже и борьбе с
наступательными войнами. Но мы себе представляем, как загремят литавры и
какая пляска начнется вокруг этого куска бумаги.
Для нас, марксистов, не подлежит никакому сомнению, что
демократически-пацифистская эра не может явиться без мировой революции,
что господствующие теперь классы не в состоянии на деле провести ни
международной демократии, ни умиротворения мира. Но это априорное наше
убеждение не освобождает нас от обязанности очень внимательно относиться к
тому, что происходит в мире. Если даже исходить из предположения, что мы
имеем налицо только сознательный обман господствующих классов, которые,
обанкротившись на Версальской политике, пытаются теперь, ради передышки,
на известное время создать впечатление, что меняют политику, - то, даже
исходя из такого предположения, мы должны тщательно учесть, почему
господствующие классы в Европе принуждены сделать такой политический
зигзаг. Когда дело идет о громадных массовых явлениях, о величайших
политических сдвигах, - хитроумной механикой ничего об'яснить нельзя.
Перемены в политике, даже преходящие попытки вызвать эти перемены, всегда
являются результатами известных изменений в соотношении сил. Первый
вопрос, который надо поставить в данном случае, это - вопрос о том, откуда
же взялась эта так называемая пацифистско-демократическая эра.
I.
Возникновение "демократическо-пацифистской эры".
Она знаменуется шестью фактами: 1) поражением германского пролетариата
в октябре прошлого года, 2) созданием рабочего правительства в Англии, 3)
поражением французского империализма и победой левого блока во Франции, 4)
возвращением Соединенных Штатов Америки в Европу, 5) ослаблением японского
империализма и 6), наконец, укреплением Сов. Союза.
Поражение германского пролетариата в октябре прошлого года является
исходной точкой политического поворота, носящего громкое название
"пацифистско-демократической" эры. Если бы германский пролетариат взял в
прошлом году власть, то само собой понятно, что вся мировая буржуазия, ее
агенты из II Интернационала говорили бы теперь не о мире, а о борьбе
против революционной Германии. Таким образом эра демократии и пацифизма
начинается с победы германской буржуазии, с поражения германского
пролетариата, с усиления переходного режима мировой буржуазии.
Победа Макдональда есть результат краха и либерально-консервативной
коалиции и самостоятельного господства консерваторов. И
либерально-консервативное правительство, и правительство чистых
консерваторов представляли собой блок тяжелой промышленности и торговой
буржуазии Англии. Разница между одним и другим состояла только в различии
обстановки 1918 г. и 1923 г., которой и обусловлены разнородные методы
действия. Переход от Ллойд-Джорджа к Керзону был вызван тем, что коалиция
либералов и консерваторов, по мнению руководящей капиталистической группы,
не могла действовать так радикально и решительно, как могло бы действовать
консервативное правительство без всяких радикальных примесей. Но
социальный смысл господства обоих этих правительств совершенно
тождественен. Он состоял в попытке стабилизации английского капитализма за
счет трудовых масс Англии - внутри, а в международном масштабе - за счет
побежденных народов и колоний. Эта политика провалилась. Правда, рабочий
класс Англии был в 1920 году отброшен, но рост безработицы не только не
внес успокоения в народные массы, а, наоборот, привел к росту влияния
Рабочей Партии. Рабочая Партия, которая в 1918 году, в разгар побед над
Германией, получила 2 1/2 миллиона голосов, - в 1922 году и на вторичных
выборах в 1923 году получила 4 миллиона голосов. Таким образом внутри
страны буржуазия доказала свою неспособность внести успокоение в народные
массы, не разрешила самого важного для Англии вопроса, - вопроса о
безработице, который тяжелым бременем лег на английские финансы. Внешне -
политический режим Ллойд-Джорджа и режим Керзона не привел ни к какому
улучшению положения Англии на континенте и в колониях. Ллойд-Джордж после
войны пробовал медленно повернуть руль внешней политики, безболезненно
уйти от Версальского договора. Кейнс в своей книге о ревизии Версальского
мира очень остроумно заявляет, что Ллойд-Джордж все еще произносит
версальские речи, на деле пытаясь освободиться от Версаля. Ллойд-Джордж не
мог этого сделать по простой причине:
ликвидация Версальского дог оворов, в частях, касающихся положения
Германии, требовала самого решительного нажима на Францию. Но Франция,
опираясь на свою военную силу, не поддавалась ни на какие уловки
Ллойд-Джорджа и на попытку его склонить Бриана к сделке, собственно
говоря, являющейся ревизией Версаля, - буржуазная Франция ответила
отставкой кабинета Бриана и приходом к власти Пуанкаре. Дальнейшая попытка
Керзона повлиять на Францию дипломатическим путем привела к тому, что
Франция пошла в Рур и взяла в свои руки самостоятельное решение
репарационного вопроса. Это было полным поражением политики
господствующего в Англии класса. Если бы Франции удалось удержать Рур, то
это усилило бы положение Франции в Европе, сделала бы ее путем об'единения
железа и угля Германии с французской тяжелой промышленностью экономически
господствующей нацией в Европе. Параллельно возрасла бы зависимость
вассала Франции - Чехо-Славии, Юго-Славии, Польши, Румынии и Сербии - от
их французского хозяина, что означало бы полную изоляцию Англии в Европе.

Приход к власти правительства Макдональда было ответом рабочего класса и
значительной части мелкой буржуазии на банкротство внешней и внутренней
политики финансового, торгового и промышленного, капитала. Отказав в своей
поддержке консерваторам, английские рабочие, английская мелкая буржуазия
отчетливо заявили, что буржуазия, по их мнению, не способна вывести Англию
из тупика. Рабочее правительство, как бы трусливо оно ни было, является
таким образом выразителем нарастающего недовольства рабочего класса и
части английской мелкой буржуазии.
Присмотримся теперь к причинам победы левого блока во Франции,
являющегося союзом мелкой буржуазии города и деревни и большинства
французского рабочего класса. Блок этот пришел к власти в результате
блестящего провала политики Пуанкаре. Банкротство его выразилось в том,
что французский капитал для обеспечения германских репараций пошел в
Рурский бассейн, надеясь или принудить германскую буржуазию к уплате
значительной части дани деньгами, или, если это не удастся, раз навсегда
подчинить германскую тяжелую промышленность французской.
Косвенно усиливая экономическую мощь Франции, Пуанкаре думал найти
выход из финансового тупика, в котором находится Франция, успевшая
увеличить свой предвоенный долг в 37 миллиардов до 200 миллиардов к
моменту окончания войны и до 400 миллиардов ко времени ликвидации Рурской
затеи. Политика Пуанкаре оборвалась, обанкротилась на том, что она явилась
результатом переоценки экономических сил самой Франции. Рурская затея не
могла дать немедленно сколько-нибудь значительных финансовых результатов;
захват Рура привел к полной дезорганизации этого главного промышленного
района Германии. Но в то же самое время расходы на Рурскую затею,
международная неуверенность в том, что будет, вызвали падение франка,
который в продолжение нескольких месяцев докатился до 1/6 своей довоенной
стоимости. Франция, принужденная обратиться к американскому и английскому
капиталу с просьбой о займе для поддержки своей валюты, собственноручно
расписалась в банкротстве рурской политики Пуанкаре, признала бесплодной
свою попытку самостоятельного решения репарационного вопроса.
Результаты выборов 4-го мая были квитанцией народных масс, в первую
очередь французского мужика, на это банкротство. Большинство рабочего
класса и крестьянство призвало к власти партии, обещавшие найти выход из
положения не путем военных авантюр, но при помощи податных реформ и
переложения тягот, оставленных войной, на плечи имущего класса; в
международном масштабе общественное мнение потребовало сделки с Германией.
Пацифистская эра, провозглашенная Францией, сигнализирует сдвиг в широких
народных массах. Основа французского империализма - доверие крестьянских
масс к империалистическому режиму - расшатана.
Какой план реформы мог придумать этот мелко-буржуазный блок во Франции
и мелко-буржуазный блок Англии? Каким путем мог он провести в жизнь эти
обещанные реформы - сократить вооружение, уничтожить причины этого
вооружения, - обострение международных отношений, обострение отношений
между Францией и Германией, между Францией и Англией, между
капиталистическим миром и Сов.
Россией, - сократить тяжесть налогов во Франции? Существовал только
один путь - борьба мелко-буржуазных масс и рабочего класса против класса,
который является стержнем империалистической политики против финансового
капитала и тяжелой промышленности. Могла ли мелкая буржуазия Франции и
Англии пойти на эту борьбу?
Достаточно присмотреться к внутренней политике Эррио в продолжение пяти
месяцев, в течение которых он находится у власти, чтобы видеть всю
беспомощность французской мелкой буржуазии в этой борьбе. Эрио получил в
этой борьбе большинство голосов, но когда выборы кончаются и умолкают
голоса, выражающие настроение мелко-буржуазных масс, - тогда начинают
действовать постоянные факторы буржуазной власти, вступает в свои права
старая бюрократия, возобновляется влияние церкви на массу, сказывается
влияние прессы и влияние экономических факторов на власть. Мелкая
буржуазия во Франции, отдавшая большинство своих голосов за режим Эррио,
не имеет в своих руках прессы. Пресса капиталистического мира, это -
крупное капиталистическое предприятие, ибо для постановки современной
газеты нужны громадные средства, доходящие до десятков и сотен миллионов
рублей. Мелкая буржуазия во Франции располагает маленькой прессой с
маленьким тиражем, потому что лавочник и мужик не имеет денег для создания
и содержания большой. Господин Эррио должен был искать помощи у той
печати, которая издается на деньги тех классов, тех слоев, борьбу против
которых он должен был бы вести, если бы хотел выполнить свою программу.
Бюрократия осталась старая. Мелкая буржуазия, пришедшая к власти во
Франции, оставила руководство внешней политикой в руках тех же самых
людей, которые вели эт у политику при Пуанкаре. Фактическое руководство
внешней политикой при Эррио осталось в руках старой дипломатии, с Перетти,
де-ла-Рокка, директором Quai d'Orsay времен Пуанкаре, во главе. Причины
совершенно ясны: во-первых, мелкая буржуазия не располагает достаточным
количеством военных и дипломатических сил, которые можно было бы выдвинуть
на эти руководящие посты; во-вторых, боится ломки государственного
аппарата, видя в бюрократии империалистического режима нерушимый
общественный устой. Перемена коснулась только парламентской верхушки, весь
же аппарат французского империализма остался нетронутым. Об армии не
приходится даже и говорить. Генерал Нолэт, который играл роль покорителя
Германии, от имени союзников провел разоружение Германии, был признан
Эррио военным министром. Этим назначением Эррио как бы сказал крупному
капиталу:
"Смотри, я не предпринимаю никаких новшеств: армия, оплот вашего
режима, остается нетронутой". Но еще более важна зависимость этого
мелко-буржуазного правительства от финансового капитала. Французские
финансы держатся теперь на краткосрочных займах, на казначейских билетах,
к которым масса уже относится с недоверием и которые могут быть пускаемы в
оборот только при самой активной поддержке крупных банков. Полной
зависимостью мелкой буржуазии от крупной об'ясняется то, что французская
мелкая буржуазия не могла вступить на путь ликвидации или хотя бы
уменьшения, обуздания империалистического режима, - на путь борьбы с
крупным капиталом.

Как обстоит дело в Англии? Макдональд не имеет даже большинства в
парламенте. Он держится у власти тем, что обанкротившиеся либералы и
консерваторы не имели большинства для сознания собственных партийных
правительств и не решались заключить между собою сделку созданием
совместного правительства. Ни одна из этих партий не могла рисковать
новыми выборами: еще слишком свежи были следы их режима, живо громадное
недоверие рабочих масс к режиму коалиции либерально-консервативной и к
режиму консерваторов. Поэтому обе буржуазные партии, нуждаясь в передышке,
нуждаясь в том, чтобы Макдональд на деле доказал неспособность Рабочей
Партии вывести Англию из тупика, дали полу-рабочему правительству
передышку. Перед Макдональдом были две возможности: или, имея меньшинство
голосов в парламенте, итти на политику социальных реформ, которые привели
бы в движение народные массы и дали ему возможность, в случае провала в
парламенте, победить на выборах, - или же итти путем компромисса и с
консерваторами и с либералами, господствуя при благожелательном
нейтралитете этих обеих партий, отказавшись при этом от более
основательных реформ.
Макдональд выбрал этот второй путь по той простой причине, что не верил
в возможность завоевания в ближайшее время большинства рабочего класса и
мелкой буржуазии и хотел удержаться на основе внешних побед, которые
сделались возможными благодаря ослаблению французского империализма.
Правительство Макдональда в течение своего полугодового существования на
деле ничего в Англии не изменило. Единственный способ, при помощи которого
он пытается действовать на широкие массы Англии, это - закон о постройке
жилищ, закон, который на бумаге рассчитан на громадное впечатление, ибо
дело идет о десятках миллиардов рублей, в продолжение ближайших 15 лет
долженствующих дать английскому рабочему классу здоровые и дешевые жилища.
Но, конечно, предпосылкой исполнения этого закона является то, что
Макдональд все это время будет держаться у власти, что весьма
проблематично. Не решаясь на борьбу с финансовым капиталом, с кру пной
буржуазией, так называемая французская и английская демократии должны были
для осуществления своей программы умиротворения Европы найти союзника.
Этого союзника они обрели в таком демократическом и пацифистском слое,
как...
американский финансовый капитал. И если сопоставить тот простой факт,
что так называемый пацифистско-демократический переворот в Европе является
результатом, с одной стороны, поражения германского пролетариата и победы
мелкой буржуазии во Франции и Англии, с другой стороны - результатом того,
что самая жестокая анти-демократическая, хищническая американская
плутократия под давлением собственных интересов, о которых я буду еще
говорить, решилась вернуться в Европу, если это сопоставить, - то не
трудно увидеть, чем эта демократическая и пацифистская эра сказалась на
деле.
Американская финансовая плутократия никогда не хотела уходить из
Европы. Она была в значительной своей части за Версальский договор, за
вхождение в Лигу Наций. Она великолепно понимала, что при развале
европейского капитализма Европа представляет собой великолепное поле
действий для коршунов американской финансовой олигархии, но принуждена
была считаться с тем, что американские народные массы, уставшие от войны,
являлись противниками вмешательства в европейские дела, правильно
предвидя, что если Америка экономически заангажируется в Европе, то это
означает сперва политическое, а затем и военное вмешательство в
европейские дела. Вложение крупных капиталов в Европу может в будущем
потребовать защиты этих капиталов при помощи военных союзов в Европе и
открытых военных действий. Сдвиг в американских массах начался, благодаря
аграрному кризису, возникшему в Америке в мае 1920 г., источником которого
является отчасти обеднение Европы, уменьшившее ее покупательную
способность, а с другой стороны - тот факт, что Америка сейчас производит
хлеб дороже, чем Канада, Аргентина и Россия. Огромный аграрный кризис в
Америке заставил фермерские массы выбирать: или с американским рабочим
классом против американского капитализма, или с американским
капиталистическим миром, который путем займов в Европе расширит
покупательные силы последней. Само собой понятно, что такой класс, как
класс американских фермеров, который никогда не вел революционных боев, не
мог сразу решиться на первый путь. Буржуазия пытается создать смычку с
крестьянством путем открытия ему выхода в Европу через займы.
Это создало почву для возвращения американского финансового капитала в
Европу.
Политически это выразилось таким образом: перед лицом приближающихся
выборов, на которых, как третья сила, выступает мелко-буржуазная партия,
берущая на себя защиту фермеров, партия Лафолетта, угрожающая оторвать
левое крыло от демократической республиканской партии, - республиканцы,
находящиеся у власти, должны были указать фермеру выход из тупика. Таким
выходом является финансирование Европы, которая на американские деньги
будет покупать хлеб у американских фермеров. Доклад экспертов играет
поэтому крупную роль в американских выборах.

Американский капитал, идя в Европу, стремится к подчинению себе всего
ее хозяйства, и без известного внешнего умиротворения Европы американские
финансисты не найдут на американском денежном рынке достаточного
количества покупателей европейских займов.
Еще в другом пункте грабительские цели англо-американского капитала
связаны с так называемым пацифизмом. На Дальнем Востоке землетрясение в
Японии привело к ослаблению английского империализма. Последствия этого
факта те же, что и последствия банкротства Пуанкаре в Рурском бассейне.
Место ослабленной империалистической державы пытаются занять Англия и С.
Штаты Америки. Делают они это под знаменем пацификации Китая, устранения
опасности войны на Дальнем Востоке.
Шестой источник "пацифизма" - это усиление Советской России. После
опыта интервенции нельзя начать борьбы против Советской России под
лозунгом низвержения большевистского правительства, под лозунгом нового
похода против Советского Союза. Поход этот может начаться только в форме
стремления взять Советскую Россию на буксир, включить ее в мировой
капиталистический рынок, заставить ее жить по-хорошему с международным
капитализмом. Если, паче чаяния, Советский Союз отклонит протянутую ему
дружескую руку, то тогда он сам будет виноват, что великие державы будут
принуждены "предоставить его своей участи", т.-е. предпринять против него
финансовую блокаду со всеми последствиями, которые могут из этого
проистечь.
Вот все шесть моментов, породивших мировой поворот или, точнее говоря,
международную констелляцию, выдвинувшую знамя пацифизма и демократии. Эти
моменты разного социального калибра. Здесь налицо и усиление одних
капиталистических групп (Америка), и ослабление других (Германия, Франция,
Япония), и поражение пролетариата (Германия), и рост его силы (Англия).
Разнородность корней новой международной констелляции создает глубокую
ее противоречивость, как это покажет проверка главных внешне-политических
событий последних месяцев.
II.
Проверка "демократическо-пацифистской" эры.
Но перейдем теперь от источников этого поворота к проверке его не на
планах, не на обещаниях, а на деле. Мы имеем перед собой четыре таких
проверки. Это: 1)
решение Лондонской конференции союзников насчет Германии, 2)
англо-советский договор о займе и борьба, которая развертывается вокруг
этого договора, 3)
китайский вопрос и 4) состояние вопроса о разоружении на последней
сессии Лиги Наций. Внимательное отношение к этим четырем вехам дает
картину, которая показывает глубокую связь между происходящим в Китае,
борьбой за займ для России и решениями союзников в Лондоне. Эта проверка
позволяет с полной уверенностью сказать, что эра пацифизма и демократии не
имеет ничего общего ни с пацифизмом, ни с демократией, а зато очень много
- с созданием кооперации англо-американского финансового капитала для
ограбления Германии, Китая и Сов.
России.
а) Репарационный вопрос.
В чем состоят изменения в отношении политики союзников к Германии? Эти
изменения существуют, и было бы нелепо их не видеть. Прежде всего -
союзники отказались от неисполнимых фантазий, от всего, что деловые люди
считают давно иллюзиями. Когда французский министр финансов, г. Клотц,
после войны, в 1919 году, заявил, что Германия уплатит по крайней мере 300
миллиардов золотых марок, то этот вздор был рассчитан на то, чтобы при
ближайших выборах удержаться у власти, пообещав, что немцы уплатят то,
чего никто уплатить не может. Между тем, любому избирателю стоило только
открыть справочник по мировому хозяйству, чтобы знать, что перед войной
все достояние Германии, в том числе земля, недвижимое имущество, шахты,
фабрики и т. д., равнялось 300 миллиардам марок. А так как, если даже
найти покупателя, нельзя вывезти всей Германии, то щедрое обещание г.
Клотца было совершенно вздорно. Если взять книгу известного американского
банкира Баруха об экономических условиях, принятых Версалем, где он
рассказывает о всей борьбе, происходившей за кулисами, то видно будет, что
ее участники отлично отдавали себе отчет в том, что обещают неисполнимые
вещи. В 1921 г. союзники уже требовали от Германии "только" 130 миллиардов
золотых марок, но они сами считали 80 миллиардов фантазией, потому что
план уплаты, который был представлен Германией, касался только 50
миллиардов золотых марок. Все прочие обязательства висели в воздухе, и на
деле международный капитал считал, что в продолжение 30 лет можно получить
с Германии 50 миллиардов золотых марок.
Что в этой области меняет Лондонская конференция? Она сокращает эту
сумму не открыто, но если взять условия амортизации, промышленного и
железнодорожного займа, то оказывается, что союзники считают, что смогут
выкачать из Германии 40 миллиардов золотых марок в продолжение 38 лет.
Значит, в этом смысле реальное изменение в том, что союзники хотят
выколотить из Германии то, что считают возможным, не обещая избирателям,
что Германия уплатит все. Что еще изменяет Лондонский договор? На место
необеспеченного плана выжимания из Германии репараций он выработал план,
который представляет собой известные гарантии, план обеспечения платежей.

В 1921 году союзники говорили Германии: "Уплати", а из каких источников,
было неизвестно. Это кончилось банкротством германской марки и тем, что
Пуанкаре захватил германский уголь, как источник платежей. Он должен был
этот уголь возвратить, так как не умел его менять на золото и не имел
достаточно золота, чтобы ждать. Теперь Лондонская конференция точно
называет источники и говорит - платит не Рур, а вся Германия. 1.250
миллион. в год будут платить рабочие через повышение податей, пошлин на
спички, водку, пиво, табак, т.-е. через косвенные налоги, которые союзники
бронируют в размерах 1.250 миллионов золотых марок. Дальше они берут в
свои руки железные дороги, намереваясь сократить число железнодорожников
и, уменьшив зарплату, повысить железнодорожные тарифы. Это - два главных
источника, и из этих двух источников Германия должна в течение нескольких
лет давать 2 1/2 тысячи миллионов в год для оплаты контрибуции союзниками.
Чтобы эти деньги во-время, без опозданий и просрочек, поступали в кассу
союзников, последние создают огромную машину, выкачивающую эти деньги,
создают контроль над этими источниками, берут в свои руки желдороги,
госбанк, делаются распорядителями германского хозяйства. К тому, насколько
этот план решает все вопросы, я вернусь позже, когда буду говорить о
перспективах развития. Но если теперь принять, как факт, то, что союзники
решили в Лондоне, то пацифистско-демократическая эра состоит в том, что,
во-первых, германское хозяйство поступает под контроль союзного капитала,
в первую очередь американско-английского, ибо американские и английские
денежные рынки должны доставить Германии займы приблизительно на сумму 17
миллиардов золотых марок, которые в ближайшие годы позволят Германии
уплачивать дань (теперь она этого не может), стабилизировать валюту и
пустить в движение промышленность. Второе изменение состоит в том, что
место французского штыка должна занять петля англо-американского
финансового капитала. Третье изменение состоит в том, что Франция должна
получить деньги для заштопания дыр в своем бюджете, благодаря чему
германо-французские и франко-английские трения должны уменьшиться.
Наконец, пункт четвертый. До настоящего времени германский рейхстаг,
выбранный демократически сам решал вопрос о податях, теперь вопрос о самых
тяжелых для народных масс податях в размере 1.250 миллионов косвенных
налогов, предназначенных для выплаты союзникам, изымаются из компетенции
рейхстага, превращаются в ипотеку международного капитала, независимую от
влияния парламента, выборов и так называемой демократии.
Эта "реформа", само собой разумеется не записанная ни в каком договоре,
заключенном в Лондоне, состоит в том, что если из Германии нужно
выколачивать по 2.500 миллионов в год, то надо увеличить налоговый пресс,
надо увеличить эксплоатацию трудовых масс, нужно упразднить 8-часовой
рабочий день, нужно понизить зарплату в Германии.
Это - первая проверка демократически-пацифистской эры. Она состоит,
таким образом, в том, что на место Франции, приставляющей германскому
народу штык к груди, является благодетельный американский и английский
финансовый мир, который дает Германии средства для передышки на ближайшие
два года и через два года собирается взять в свои руки все германское
хозяйство и усилить эксплоатацию германских народных масс.
б) Отношение к Сов. Союзу.
Я перехожу к второй проверке - к отношению держав, взявших на себя
инициативу этой демократическо-пацифистской эры к Сов. России. Отношение к
Сов. России связано с вопросом не только о хозяйственном положении мира,
но и с вопросом о мире, ибо без создания "modus vivendi" между Сов.
Россией и капиталистическим миром пацифизм пролетит в трубу, без
урегулирования этих отношений нет никакого, даже переходного, успокоения в
Европе.
Какими фактами располагаем мы в этом вопросе? Первый из них - отношение
Соед.
Штатов Америки к Сов. России. Отношение это является самым важным
фактом, ибо не Англия, а Америка является стержнем всего этого
"пацифистско-демократического"
поворота. Как известно, г. Юз только и делает, что ежедневно, или почти
еженедельно, по всякому поводу или без оного, выступает с заявлениями, в
которых пред'являет Сов. России требования, сводящиеся к капитуляции
рабочего режима перед капитализмом. Г. Юз, представитель самой сильной
части в этом демократическо-пацифистском блоке, не хочет говорить с Сов.
Россией. Другой контрагент по демократическо-пацифистской эре, г. Эррио,
который шел к власти под лозунгом признания Сов. России и даже является
автором глубоко философской и сантиментальной книги о необходимости
признания Сов. России, уже пять месяцев находится у власти, однако
признания еще нет, зато вместо признания существует комиссия, являющаяся
блестящей иллюстрацией к сказке о щуке, раке и т. д. С одной стороны, в
этой комиссии находится сенатор Де-Монзи, являющийся застрельщиком
признания Сов. России, а с другой стороны - наш друг, генерал Нуланс,
который собирает данные, вероятно, для того, чтобы представить нам счет за
Ярославское восстание. Такова трусость мелкобуржуазного режима во Франции,
не решающегося сказать французским капиталистам: "господа, я знаю, что у
вас есть претензии к Сов. России, но о них мы будем говорить после их
признания".

Огромные массы держателей русских займов, банки, которые играли
значительную роль в экономической жизни России, настолько сильны, что г.
Эррио, по всей вероятности, думает, что сначала нужно с нами договориться
обо всех скользких темах, а затем уже нас признать. Это значит, что г.
Эррио откладывает в долгий ящик вопрос о признании Сов. России.
Перейдем теперь к Англии. Макдональд признал Сов. Россию немедленно
после прихода к власти. Либеральная партия целиком, консервативная партия
в значительной своей части совершенно сочувственно встретили этот акт, как
бы то ни было подтверждающий наше несомненное усиление. Что касается
вопроса о дальнейших реальных отношениях между нами и Англией, то голое
признание ничего не меняет. Из него ясно, что мы существуем, что мы
сильны, что нас не легко сбить с ног, и, как сказал г. Макдональд: "если
вы требуете от меня, чтобы я мог противостоять сов. пропаганде, то я
должен иметь урегулированные дипломатические отношения, чтобы усиливать
или ослаблять их нажим". Реально вопрос станет при попытке Англии и СССР
урегулировать свои экономические отношения. Тут начинается серьезное дело,
а не область фраков и дипломатических нот, обедов и ужинов.
Как обстоит это дело сейчас, и как обстояло оно в прошлом? В прошлом мы
устанавливаем две фазы. Первая состояла из интервенции, когда английский
капитал имел одну, но очень ясную программу по отношению к нам:
уничтожить. Вторая фаза началась с торгового договора, и ее апогеем была
конференция в Генуе. Чего по существу добивалась Англия в Генуе? Если
отбросить всю внешность формулировки, то смысл политики Ллойд-Джорджа был
следующий: большевики остаются у власти, и их нельзя скинуть, но
экономические затруднения Сов. правительства принудят его к социальной
капитуляции. Ллойд-Джордж реально добивался возвращения английским
капиталистам фабрик и, сверх того, концессий в таких размерах, которые бы
вполне уничтожили возможность развития Сов. России, как социалистической
державы.
Выражал он эти стремления, конечно, не так откровенно. Вместо явного
возвращения фабрик, он требовал долгосрочной аренды на 99 лет.
Долгосрочная аренда на целое столетие - это и есть возвращение. Что
касается концессий, то он на словах от них отмахивался. В торговле люди
всегда стараются опорочить товар, который больше всего хотят купить.
Ллойд-Джордж стремился к тому, чтобы взять в свои руки Донбасс, Баку,
Алтай, русские гавани, железные дороги. Выражалось это в очень простой
форме: "Господа, у вас есть долги, мы можем торговаться насчет списания
части долгов, но останется еще очень много. Вы говорите, что не можете
платить, потому что у вас, во-первых, плохие принципы, а, во-вторых,
потому, что у вас нет денег. Я согласен, - у вас нет денег, но у вас есть
разные вещи, которые можно заложить. У Германии нет денег, она сдает
железные дороги международному концерну, она дает ипотеку на
промышленность международному капиталу. Все это и вы должны сделать".
Такова программа Ллойд-Джорджа.
Вся проверка отношения Макдональда к Сов. России состоит в том, чем
отличается план Макдональда от плана Ллойд-Джорджа. Вот вопрос, на который
нужно ответить.
Если сравнить меморандум союзников и речь Ллойд-Джорджа о Генуе, речь
Гильтона Юнга в Гааге - с нашим договором с рабочим правительством Англии
в палате общин, то там есть один пункт, который гласит, что обе стороны
признают то законодательство, которое существует в каждой из сторон. Это
означает принципиальное признание национализации, признание монополии
внешней торговли; но заем английское правительство гарантирует только на
условиях сговора между нами и 50% бывших владельцев русских бумаг и
русских ценностей, - сговора, который будет для них удовлетворителен. Что
это означает? Это означает, что существенный вопрос, вопрос о том,
отказалась ли буржуазная Англия, в лице рабочего правительства, от
программы Ллойд-Джорджа, еще не затронут, даже если английский парламент
ратифицирует договор, ибо если английский парламент и ратифицирует этот
договор, то борьба переходит в новую, т.-е. во вторую, решающую стадию.
Английский парламент ратифицирует договор, после этого начинают работать
комиссии, советская и английская, в которых мы должны договориться с
английскими капиталистами насчет того, какие предвоенные долги и в какой
форме нами должны быть возмещены. Военный долг отложен, потому что Англия
не представила нам еще своего счета, и мы, с своей стороны, имеем к ней
громадное количество претензий по интервенции. Таким образом, в этой
области мы бой выиграли, но существуют огромные предвоенные долги и вопрос
о возмещении убытков капиталистам. Каково наше отношение к вопросу о займе
с точки зрения наших реальных интересов? Заем нам нужен, но только как
средство облегчения нашего экономического положения. Мы добиваемся займа
на условиях, которые не наложат на нас бремени, которое это положение
только ухудшит. Если бы при переговорах капиталисты потребовали от нас
уплаты части предвоенного займа и таких ежегодных взносов для возмещения
своих убытков, которые превышают наши силы, то само собой понятно, что
такой невыгодный для нас заем был бы отвергнут, и в результате договор был
бы сорван рабочим правительством, защищающим интересы старых
собственников. С каким расчетом срывали бы мы этот договор, и с каким
расчетом срывали бы его англичане? Мы исходили бы из уверенности, что
сумеем собственными силами итти вперед, и тогда английские капиталисты все
равно должны будут пойти на уступки такого рода и в таких размерах, что
нам выгодно будет в будущем взять заем. Их же расчет был бы таков, что мы
экономически сами не сумеем шагнуть вперед и принуждены будем
капитулировать; тут-то демократия нам и пред'явит старый план
Ллойд-Джорджа, согласно которому для уплаты долгов в требуемых размерах мы
закладываем целые отрасли промышленности русского происхождения, передаем
им для эксплоатации еще не разработанные источники богатств Сов. Союза и
сдаем промышленность, раньше принадлежавшую английским капиталистам, на
условиях, которые фактически являются реставрацией собственности. Но это
только один из предполагаемых этапов борьбы. Допустим, что мы договоримся.

Английское правительство само не дает нам никакого займа, оно только
гарантирует этот заем, если его дадут банки.
Но тут возникает вопрос, каким влиянием, какими способами воздействия
на банки располагает это, так называемое, рабочее правительство,
пацифистско-демократическое правительство для того, чтобы заставить
финансовый капитал подчиниться его воле. Тут мы подходим к той борьбе,
которая ведется вокруг займа. Капиталистический мир Англии, за исключением
тех групп, которые уже начали с нами работать (или надеются вскоре
заключить с нами договоры), - против этого займа и пытается даже
предварительный договор саботировать в парламенте. Надо учесть, что
кроется за этими противодействиями, и только тогда станет ясно все
противоречие этого чисто внешнего прихода к власти демократии в Англии и
во Франции и настоящее развитие мировой политики.
Английский капитал имеет очень старые разработанные программы по
отношению к России. Я уже не буду говорить об английской политике, начиная
с XVI столетия, когда английский капитал добивался монополии внешней
торговли в России... для себя. Если взять одно XIX столетие, то в чем
состояла программа либеральной политики по отношению к России? Эта
программа проста: Россия - поставщик сырья, Англия же - мастерская мира.
Эта программа в первой своей части является программой английской
буржуазии по отношению Советского Союза. Тут расчет простой. Англия
находится теперь в очень тяжелом международном положении. Она имеет в лице
Америки более опасного конкурента, чем в свое время была Германия.
Если теперь американский и английский капитал вложил деньги в
германскую промышленность, то он реставрирует экономическую силу Германии,
которая сможет вывозить свои изделия и еще более ухудшить положение
английского капитализма.
Поэтому Англии нужны крестьянские страны, громадный вывоз из которых
освободил бы ее от зависимости от американского рынка, доставляющего ей
хлопок, хлеб и пр.
и которые, с другой стороны, явятся рынками сбыта для английской
промышленности.
Борьба за русский заем означает по существу борьбу за то, будем ли мы
развиваться, как промышленная нация, или международному капиталу удастся
приговорить Россию к судьбе земледельческого народа. Что это означало бы с
точки зрения политической? Рабочая власть держится в России на смычке
промышленного пролетариата с крестьянством. Будущее ее зависит от того,
сумеем ли мы стать поставщиками промышленных изделий для крестьян.
Уничтожение промышленности в России приводит к смычке русского
крестьянства с иностранным капиталом. Само собой понятно, что капиталисты
хорошо понимают, что ослабление нашей промышленности - самая опасная форма
борьбы мирового капитала против Советской России, первой страны победы
пролетариата.
Быть может, уже в ближайшие недели и месяцы решится вопрос, который нам
с полной ясностью покажет, куда идет Макдональд. Если он, получив
недоверие парламента по вопросу англо-советского договора, вытрет лицо и
скажет, что это только дождик капает, то это будет сдачей всех позиций,
наглядным доказательством того, что Макдональд и рабочее правительство в
Англии не только не в состоянии решить, но неспособны попытаться решить
путем борьбы центральный мировой вопрос об отношении старого мира к новому
иначе, чем его решал Ллойд-Джордж. Но даже, если Макдональд добьется
признания этого договора или, распустив парламент, получит большинство, -
то и тут испытание еще впереди, ибо отношения двух держав опираются не на
интервью и не на визиты, а на экономические отношения, связывающие два
народа. Пойдет ли Англия вместе с Соединенными Штатами Америки на
финансовую блокаду Советской России, сумеет ли английский капитализм
навязать рабочему правительству эту политику, - вот центральный вопрос,
который выявит всю суть макдональдовского режима. Ответ на него впереди,
но силы, которые уже сейчас пытаются предвосхитить это решение которые уже
теперь считаются с тем, что, в случае финансовой блокады (она может только
очень медленно действовать, и мы будем отвечать целым рядом контр-мер),
могут понадобиться и другие средства, менее пацифистские, как финансовый
нажим, - эти силы уже в движении. Если спросить себя, что такое грузинское
восстание, то уже из прессы видно, что мы добираемся до какого-то клубка.
Статьи в "Corriere de Petrol" и "New-York Times", несомненно, указывают на
то, что группа Шелля, английского нефтяного треста, устраивала это
восстание. Известно, что Шелль, который у нас покупал нефть, за последние
полгода никаких сделок не совершал, что Детеринг, главный шеф этого
нефтяного треста, в последнее время уклонялся от деловых разговоров с
нашими представителями. В кругах журналистов, близких к нефтяному тресту,
велись разговоры уже 3 - 4 месяца тому назад о готовящихся событиях в
Грузии. Наши военные органы, наблю дающие за безопасностью Советской
Республики, ощущали несомненное шевеление на окраинах Советской России.

Все это говорило, что когда там, в политике Великой Британии, борются, с
одной стороны, такая мощная группа, как английский капитал, а с другой
стороны, политически такая беспомощная, трусливая сила, как мелкая
буржуазия, возглавляемая Макдональдом, - военные органы, которые в течение
сотен лет ведут английскую политику, произвели небольшую мобилизацию на
случай новых сдвигов направо. Для того, чтобы шагнуть к пацифизму, не
нужно большой подготовки, нужно только отказаться от политики разбоя; но
чтобы подготовить новый режим, нужно работать неустанно и заблаговременно.
в) Интервенция в Китае.
Я перехожу к третьему испытанию пацифистско-демократической эры, а
именно к пацифизму, который практикуется на спине китайского народа.
Китайский вопрос заслуживает самого внимательного отношения с нашей
стороны. Само собой понятно, что на нескольких страничках, которые я могу
ему посвятить в данной статье, можно затронуть только самые общие черты, -
но этого достаточно, чтобы понять, какой смысл имеют события в Китае, в
связи с той международной картиной, которая развернулась перед нами.
По существу то, что происходит в Китае, это - борьба за об'единение
Китая под руководством китайской буржуазии. Когда мы читаем произведения
буржуазных европейских писателей о Китае, то видим, что они пытаются
поразить читателя таинственностью происшествий в Китае: одна из самых
таинственных вещей, которую нам сообщают капиталистические "ученые" и
журналисты о Китае, это - 25 губернаторов, 25 правительств, которые там
непрерывно друг с другом дерутся. Но Китай, по своим размерам, это -
Европа, и в этом Китае - только 11.000 верст ж.
д. И если присмотреться к этой цивилизованной Европе, которая так
свысока взирает на гражданскую войну в Китае, то окажется, что в ней, не
считая Советской России, т.-е. той части, которая представляет половину
Европы, насчитывается 24 государства, с СССР - 25, а насчет войн и в
Европе жаловаться не приходится. Самые китайские пространства, эти 11
миллионов квадратных верст его территории, служат достаточным об'яснением
того, что даже при развитии более сильного капитализма Китай имел бы еще
огромные затруднения на пути к своему об'единению. Но уровень китайского
капиталистического развития низок и слаб.
Китай насчитывает около 3 миллионов промышленных рабочих. Участие Китая
в мировой торговле можно оценить в 3 миллиарда зол. руб. Эти цифры
показывают, что Китай уже капиталистическая держава, но капиталистическое
развитие его очень молодо: на 400 милл. населения - 3 миллиона
промышленных рабочих. Промышленное развитие Китая сгруппировалось вокруг
нескольких провинциальных центров; оно началось на юге, наиболее сильно в
Центральном Китае, но и на севере, в Маньчжурии, со времени
русско-японской войны очень скорыми шагами движется по пути капитализма.
Таким образом создались различные центры китайской буржуазии, из которых
каждый претендует на власть. В наших газетах представляют Чан-цзо-лина,
У-пей-фу, как представителей остатков феодализма. Это не соответствует
действительности. Правительство У-пей-фу, например, есть правительство,
защищающее интересы капиталистов против рабочих, расстреливающее бастующих
рабочих. 30% всех процессов во всех судах Китая, это - процессы кулаков и
ростовщиков против крестьян-арендаторов, не уплативших арендной платы и
процентов по векселям. Крестьянское население расслоено так, что больше
50% состоит из батраков и мелких арендаторов. Власть У-пей-фу представляет
собой интересы китайского капиталистического развития. Она при помощи
военной силы пытается об'единить Китай под своим руководством. Почему же
об'единение Китая происходит путем борьбы военных клик? По тем же самым
причинам, по которым об'единение Германии пошло по пути борьбы между
Гогенцоллернами и Габсбургами.
Если капиталистическое развитие складывается вокруг различных центров,
то буржуазия этих центров и военные группы этих конкурирующих центров
стремятся об'единить Китай под своим руководством, в расчете на большую
власть, большие барыши и т. п. Борьба между Чан-цзо-лином и У-пей-фу есть
типичная борьба двух военных группировок, опирающихся на два исторически
независимо друг от друга развивающихся центра капиталистического развития.
Об'единение нации может произойти путем восстания народных масс или путем
борьбы буржуазно-военных клик между собою. Первый путь, это был путь,
который в Германии Маркс указывал народным массам, рабочим и мелкой
буржуазии, говоря им, что только посредством революции они добьются
наиболее скорой, наиболее решительной ликвидации провинциализма,
унаследованного от феодальной эпохи. Но в 1848 году у германской мелкой
буржуазии и крестьянских масс не хватило силы для этого, а крупная
буржуазия пошла с Габсбургами и Гогенцоллернами, и об'единение состоялось
не в гражданской войне снизу, а в войне между Пруссией и Австрией, путем
давления сверху. Так как сейчас китайские крестьянские массы, мелкая
буржуазия и рабочие слабее крупной буржуазии, то об'единение идет путем
войны, - войны двух представителей этих буржуазных центров, У-пей-фу и
Чан-цзо-лина. Каким путем завершится внутреннее развитие Китая, угадать
трудно. Быть может, данная стадия приведет к победе У-пей-фу над
Чан-цзо-лином, но во всяком случае борьба китайского народа за об'единение
развивается в фокусе международной борьбы. Как об'единение германского
народа должно было привести к войне Пруссии с Австрией и позже с Францией,
так же стремление к об'единению китайского народа неизбежно приводит к
столкновению с иностранным капиталом. Почему Франция мешала об'единению
Германии? По той простой причине, что об'единение Германии означало
изменение соотношения сил в Европе. Франция и царская Россия были тогда
главными руководящими силами на континенте Европы. Возникновение сильной,
капиталистической, единой Германии сразу меняло это положение, и само
собой понятно, что, будь у власти не Наполеон III, а французская
демократия, - это об'единение вызвало бы также войну. Всякий новый
конкурент, появляющийся на международной сцене, должен с оружием в руках
доказать свои силы. Появление на исторической сцене Китая с его
400-миллионным населением, Китая, владеющего территорией в 11 миллионов
кв. верст, территорией, на которой находится 1/4 всего мирового угля,
первого после американского угля, имеющей огромные залежи железной руды и,
по всей вероятности, значительные залежи нефти, об'единение Китая и его
развитие меняет всю мировую обстановку, не говоря уже о том, что китайская
революция, пробуждение китайского народа есть исходный пункт новых
громадных войн - революционных и контрреволюционных.

Каково международное положение Китая в данный момент? Я не буду здесь
повторять историю внедрения международного капитализма в Китае. Оно шло
путем целого ряда войн. В данный момент, после мировой войны на Дальнем
Востоке, осталось три конкурента в борьбе за Китай: Япония, Англия и
Америка. Самым сильным экономическим иностранным элементом является,
конечно, английский капитализм.
40% китайской торговли сосредоточено в руках Англии. Большинство
индустриального капитала - фабрики и ж. дороги - захвачены английскими
капиталистами. В военном отношении сильнее других Япония, благодаря своему
географическому положению, имеющая возможность перебросить войска через
Корею и Маньчжурию, в непосредственной близости к северу, - то есть не
только к Пекину, столице Китая, но и к провинции Шанси, самой богатой
углем и железом. Япония не только самая сильная военная держава на Дальнем
Востоке, но и экономически наиболее заинтересованная. Не имея собственного
угля и железа, она в случае войны, или блокады с моря, зависит в
буквальном смысле слова от того, будет ли она распоряжаться углем и
железом Китая или нет. Америка - третий из конкурентов в Китае и до войны
наименее заинтересованный - вообще только начала втягиваться в
дальне-восточные дела. Но с первого момента, как только китайский вопрос
стал ребром после японско-китайской войны 1894 г., она, учитывая будущее,
обеспечила себе на Филиппинах мост к Китаю. Экономические интересы Америки
в Китае за время войны и после войны с каждым годом возрастают.
Библиография дает в этом отношении очень интересные данные; оказывается,
что изо всех книг о Китае, выходящих во всем мире, 70% появились в
Америке. Так американский капитал расценивает свои будущие интересы в
Китае. В чем они состоят? Во-первых, негативно: не дать Китаю развернуться
в самостоятельную капиталистическую державу, потому что конкуренция страны
с таким населением, с такими натуральными богатствами представляет собой
громадную опасность для Америки. Если присмотреться к расположению
угольных и железных копей Америки , то окажется, что большинство их
расположено на Атлантической ее стороне. Развитие промышленности угольной,
железной промышленности в Китае означает при дешевизне морских фрахтов в
будущем возможность появления китайской конкуренции с Америкой не только
на мировом рынке, но и на всем побережьи Тихого Океана, и не только на
азиатском, но и на американском побережье. Во-вторых, интересы
капиталистической Америки требуют недопущения японской гегемонии в Китае.
Какая констелляция держав сложилась после мировой войны? Я не упоминаю
Франции, ибо Франция благодаря своей экономической слабости не может
играть самостоятельной роли. Германия, как империалистическая держава,
теперь ничего не значит. Империалистическая Россия исчезла, - остались
Америка, Япония и Англия.
Перед войной существовал англо-японский договор, который был обращен
вначале против России, а после заострился против Германии. Он мог получить
острее и против Северных Штатов Америки. Поэтому в 1907 г. Англия
оговорилась, что этот акт не относится к нациям, с которыми она имеет
договор об арбитраже. Такой страной была Америка. Но это бумажное
устранение возможности использования англо-японского договора против
Америки показалось последней недостаточным потому, что Америка прекрасно
понимала, что она и Англия являются конкурентами, и если эта конкуренция
доведет до борьбы, то англо-японский союз может быть обращен и против нее.
После войны, опираясь на свою мощь и на английскую колонию Канаду, Америка
потребовала уничтожения этого союза. Это случилось в 1921 году, и теперь
на Д. Востоке мы имеем кооперацию англо-американского капитала против
Японии. Отсюда вся программа англо-американской интервенции на Д. Востоке.
Борьба между различными губернаторами Китая, конечно, поддерживалась
европейскими капиталистическими державами и Америкой. Если они теперь
жалуются на китайский милитаризм, то сами являются отцами этого
милитаризма, ибо Китай, который вошел в капиталистический водоворот без
единой дальнобойной пушки, или с маленькими пушечками, купленными в Макао
у португальцев, познал преимущества тяжелой артиллерии под руководством
культурных европейских держав. Мало того, в последнее время, несмотря на
существование тайных договоров, воспрещающих ввоз оружия в Китай, все без
исключения капиталистические державы наперебой поставляют это оружие в
Китай. Поддержка в Китае милитаризма была результатом не только погони за
прибылью частных капиталистических кругов, но и империалистической
политики великих держав. Япони я, не будучи в состоянии самостоятельно
укрепиться на севере Китая (растущее национальное сознание Китая оказывает
бешеное противодействие), поддерживали Чан-цзо-лина, своего ближайшего
соседа, через которого было удобнее всего действовать. Англичане и
американцы ставили ставку на У-пей-фу. Причины, почему они это делали,
также ясны. Главная сфера влияния, где внедрился английский и американский
капитал, это именно пространство между Гуангхо и Янгсе, - территория,
которой владеет У-пей-фу. Но теперь для английского и американского
капитала созрел момент, чтобы попытаться окончить эту войну конкурентов за
власть в Китае. Япония, которая во время войны захватила Шантунг,
оставленный ей в Версале союзниками, несмотря на протесты Китая, за
послевоенное время значительно ослабела. Англо-американская кооперация
изолировала ее полностью, Япония была вынуждена на Вашингтонской
конференции уйти из Шантунга, хотя англичане остались не только в
Гонконге, но и в Вейхайвее. Главной сферой влияния Японии осталась
Маньчжурия, где японский капитал пользуется большими преимуществами.

Землетрясение, стихийное бедствие, по поводу которого союзники с Америкой
во главе пролили так много слез, они теперь политически пытаются
использовать. Япония, которая в продолжение каких-нибудь пяти лет не в
состоянии расходовать значительных сумм на дальнейшее вооружение и в
ближайшие годы не может оказать значительной военной помощи Чан-цзо-лину,
не может ни под какими условиями рисковать войной с Америкой.
Обстановка самая благоприятная, чтобы вырвать у Японии преимущества,
которые она имеет в Маньчжурии. Эти преимущества велики: своя собственная
полиция для охраны железной дороги и т. д. Кроме того, Япония является
главным капиталистическим фактором, в ее руках - финансирование
маньчжурской промышленности, растущий вывоз хлеба и бобов сойя, из которых
добываются растительные масла. Каким образом можно выпереть Японию из
Маньчжурии, присвоить ее привилегии? Прежде всего подчинить Чан-цзо-лина
У-пей-фу... Поэтому-то англо-американский капитал и выдвигает теперь
программу пацификации Китая, уменьшения вооружения, окончания борьбы между
генерал-губернаторами. Ведь перевес на стороне У-пей-фу, и если, под
давлением союзников, дело дойдет до конференции китайских
генерал-губернаторов, или У-пей-фу разрешит вопрос силой оружия, - то
Чан-цзо-лин будет подчинен У-пей-фу, и таким образом преимущества Японии в
Маньчжурии будут ликвидированы.
Какова дальнейшая программа Англии и Америки? В нашей прессе очень
часто рассматривают Чан-цзо-лина, У-пей-фу и других губернаторов в Китае,
как наймитов иностранного капитала. Это преувеличение, которое не
соответствует действительности. Люди, под наблюдением которых идет вывоз в
1 1/2 миллиарда руб., т.-е. более значительный, чем наш, державшие в своих
руках громадные территории, это - самостоятельные факторы значительной
силы. И Чан-цзо-лин, и У-пей-фу координируют свои действия с иностранными
державами друг против друга так же, как Пруссия пыталась заручиться
поддержкой царизма в борьбе с Австрией, как эта последняя искала поддержки
Франции, но само собой понятно, что Чан-цзо-лин и У-пей-фу рассчитывают, -
а этот расчет опирается на известные реальные моменты, - что каждый из
них, выиграв борьбу при помощи иностранных держав, потом сможет
самостоятельно повести игру против иностранных держав.
Поэтому-то и У-пей-фу добивается признания Советского Союза, поэтому,
приезжая в Пекин в разгар войны, отправляется с визитом к тов. Карахану.
Это доказывает его желание вести самостоятельную политику и понимание им
будущих своих интересов.
Если он подчинит себе Чан-цзо-лина, то будет нашим соседом. Ему нужны
сношения с нами, чтобы в дальнейшем играть самостоятельную роль по
отношению к англо-американскому капиталу. Чан-цзо-лин, со своей стороны,
заключает с нами соглашение на счет Китайско-Восточной железной дороги.
Какова же актуальная программа англо-американского капитала в Китае? Он
великолепно понимает, что У-пей-фу не является пешкой, и поэтому на всякий
случай уже готовит ему противовес. В последнее время появился начальник
пекинского гарнизона христианский генерал Ценг, и на него надеются
опереться, если нужно будет нажать на У-пей-фу.
Англо-американцы выдвигают программу не уничтожения
генерал-губернаторов, а программу федерации, подчинения их одному центру.
Таким образом они оставляют за собой возможность разыгрывать и в будущем
друг против друга китайских провинциальных царьков. Как представляют себе
пацифисты дальнейший ход событий?
Если У-пей-фу победит, то в их руках останутся выходы к морю - Шанхай и
Тиенсисин. Там стоят гарнизоны союзников, корабли, сосредоточены
значительные военные силы. Китай, которому в течение двух десятилетий
набросили на шею петлю в виде целого ряда контрибуций, процентов по займам
и т. д., находится в неслыханно тяжелом финансовом положении. Таможенные
пошлины взимаются в китайских гаванях англичанами. В первую очередь из них
уплачивается контрибуция по боксерскому восстанию. Соляная монополия, одна
из главных податей в Китае, заложена в обеспечение ряда займов. Китайские
генерал-губернаторы не имеют денег для содержания армии: провинциальные
армии месяцами и годами не оплачиваются.
Победа У-пей-фу над Чан-цзо-лином у Шанхая во многом зависит от того,
что губернатор Киангсу Ли сумел выбросить значительную сумму денег для
подкупа солдат своего противника. Расчеты союзников основываются на том,
что победитель останется гол, как сокол, что, имея возможность оказать на
него военный нажим и затем предоставить соответствующий заем, его легко
держать за горло. Поэтому они не выдвигали захвата территории и раздела
Китая. Часть территорий захватывает только тот, кто чересчур слаб и не
может захватить целого: японцы, которые не в силах покорить всего Китая и
экономически конкурировать с Америкой, борются за особые сферы влияния.
Англо-американский капитал выдвигает план экономической эксплоатации всего
Китая и для осуществления этого плана он вырабатывает целый ряд
требований, как, например, разрешение держать свои гарнизоны в центрах
промышленности. Железные дороги в Китае, кроме Маньчжурии, охраняются
китайскими войсками. Англо-американские капиталисты, наверное, затребуют
права держать караулы по железно-дорожным лини ям. Дальнейшие меры будут
направлены против демократического национального движения в Китае, которое
представляет огромную опасность для европейского и американского капитала.

Это имеет базой провинцию Квантунг, в правительстве Сун-Ят-Сена; поэтому
интервенция в первую очередь обращена была против него. Конечная цель
интервенции во всекитайском масштабе не допустить об'единения Китая
национально-демократическим движением. Если об'единение Китая произойдет в
результате национально-демократического движения, и в этой борьбе
пролетариат получит в ряде боев свое крещение, то он завоюет себе, даже
при капиталистическом режиме, свободу печати, свободу собраний, организует
профсоюзы, и тогда одно из главных преимуществ Китая для иностранного
капитала исчезает: исчезнет Китай, как поставщик дешевого сырья и дешевого
труда, исчезнет рай, где за 20 коп. можно эксплоатировать рабочих по 14
часов в сутки. Китай будет самостоятельной капиталистической державой,
равной среди равных. Интервенция союзников в Китае в ближайшее время не
примет характера большого военного похода, но она в полном разгаре, она
будет усиливаться, и целью этой интервенции является подчинение Китая
англо-американскому финансовому капиталу, который хочет себе обеспечить
источник дешевого сырья и дешевых рабочих рук, эксплоатируемых на месте.
Международное значение англо-американской интервенции в Китае состоит,
в первую очередь, в том, что предпосылкой стабилизации капитализма
является громадное расширение рынков. Оно может произойти или путем
крупных технических сдвигов, удешевляющих товары, которые завоюют себе,
таким образом, новые массы покупателей. Этот путь пока что закрыт для
международного капитализма, потому что такого огромного технического
сдвига нет. Единственная возможность его возникновения, - путем развития
электро-технической промышленности, - закрыта ввиду того, что
международная буржуазия не обладает теперь капиталами, которые нужны для
проведения электрификации мира в широком масштабе. Поэтому если
капиталистический мир хочет стабилизоваться, то ему нужны громадные новые
рынки.
Таких рынков в мире имеется два: это СССР и Китай. Поэтому не случайно,
едва только Лондонская конференция союзников открыла перспективу
компромисса в Центральной Европе, русско-английский вопрос принял более
острую форму, заострилась борьба за заем и заострился китайский вопрос.
Быть может, мы не имеем еще здесь дела с решениями правительств, что
действует здесь закон давления и атмосферы и равновесия. Военные
разведчики, финансовые агенты Англии и Америки в Китае, пока не было
лондонского компромисса, чувствовали себя связанными, потому что знали,
что их правительства не смогут в нужный момент оказать достаточной
поддержки. Как только выяснилось, что в Европе достигнут известный
компромисс, эти конквистадоры почувствовали, что теперь их руки развязаны,
и прежде чем господа государственные люди, те, которые вершают дела
головою, успели что-нибудь придумать, другие государственные деятели,
работающие во всех агентурах, уже - в действии, уже создают совершившиеся
факты, которые связывают правительство. Можно было проследить в печати,
как действия английского флота у Шанхая и Кантона дали толчок для
переговоров между державами. Таким образом китайский вопрос опять
показывает, что эра пацифизма и демократизма означает попытку подчинить
Китай англо-американском у капиталу, попытку задушить его нарождающееся
национально-демократическое движение.
г) Лига Наций - обеспечение мира.
Я перехожу к четвертой проверке, к Лиге Наций и вопросу о разоружении
на конференции Лиги. В Вашингтоне американский и английский капитал
выступал в качестве застрельщиков мира, уменьшения вооружения и т. д. От
Вашингтонской конференции нас отделяет уже два года. Вашингтонская
конференция укрепила мир в том смысле, что вместо больших кораблей теперь
строят больше подводных лодок, крейсеров и создают целые флотилии
аэропланов. Она произвела серьезные изменения в роде оружия. Положение на
Д. Востоке в смысле военном разрядилось не благодаря Вашингтонской
конференции, а благодаря землетрясению в Японии. Какую же картину
представляла борьбу за разоружение на осенней сессии Лиги Наций? Во всяком
случае очень характерную. Во-первых, Америка по сегодняшний день не
принимает участия в Лиге Наций и, по всей вероятности, и впредь от всякого
участия воздержится. Причина? Мощный американский капитал совсем не
намерен подвергать вопрос о своем отношении к республикам Центральной и
Южной Америки, вопрос, разрешенный с оружием в руках и при помощи
жесточайшего экономического давления, публичному обсуждению многоуважаемых
Эстонии, Латвии, Литвы, Албании и других республик, представленных в Лиге
Нации. Во-вторых, американский капитал совсем не намерен поставить свое
вооружение под контроль синедриона этих малых держав.
Американский капитализм остается формально вне игры вокруг
"разоружения" Европы.
Решающую роль на сессии Лиги Наций играло английское рабочее и
демократическое французское правительство. В Женеве состоялся большой
турнир. Г. Макдональд сказал очень патетическую речь, г. Эррио также. Г.

Макдональд говорил все время об арбитраже, г. Эррио говорил о гарантиях
мира. В чем разногласия? Англия имеет флот громадной силы, равный ему флот
имеет только Америка; Франция на море слаба. Разоружение в Европе очень
выгодно для английского империализма по той причине, что оно обозначает
ослабление Франции. На материке сражаются пехота, кавалерия, артиллерия, и
если уменьшить этот род вооружения, не уменьшая вооружения на море, то
континентальные державы ослабнут, опять-таки в первую очередь Франция...
Поэтому англичане, не уменьшая вооружения на море, а, наоборот, устроив
перед сессией большие военные маневры, чтобы показать свою силу,
добиваются уменьшения вооружения в Европе, как гарантии ослабления сил
Франции. Франция с своей стороны спрашивает: а в случае нападения на меня,
что вы гарантируете? блокаду? Блокада медленно действует, за это время
меня успеют задушить, обещаете, что Лига Наций прикажет всем нациям итти
нам на помощь: где гарантии, что они исполнят приказ Лиги Наций? Гарантия
мира состоит в создании боеспособности, а боеспособность создается путем
частичных военных союзов.
Позвольте мне иметь союз с Польшей, с Румынией, с Юго-Славией и
Чехо-Словакией, это уже кое-что даст, а кроме того заключите со мной
договор, гарантирующий Франции границы, завоеванные в 1918 г., и тогда мы
готовы итти на уменьшение вооружения. Но Англия не только не намерена дать
Франции гарантии, связывающие ее на определенный исторический период с
Францией, она еще решительно высказывается против частичных союзов. Вот
почему пацифистский турнир в Лиге Наций превратился, по меткому
определению одного из английских журналистов, в очередную войну Англии и
Франции "на пацифистском поприще". Дебаты Лиги Наций от 4 сентября вызвали
взрыв негодования во Франции. Все дело было передано в комиссию Лиги
Наций, которая в продолже ние трех месяцев состряпала компромисс,
увидевший свет божий под названием "Протокола Бенеша". Этот протокол,
после многих переработок принятый единогласно 2 октября Лигой Наций,
должен быть до мая 1925 года ратифицирован парламентами всех членов Лиги
Наций, после чего в июне должна быть созвана Международная конференция,
посвященная вопросу об уменьшении вооружений, к участию в которой будут
приглашены и державы, не являющиеся членами Лиги Наций. Каково содержание
протокола Бенеша? Он представляет собой компромисс французской и
английской точек зрения и обязывает всех членов Лиги Наций не начинать
никаких военных действий ни друг против друга, ни против третьих держав,
прежде чем Гаагский арбитражный суд и Лига Наций не займутся спорным
вопросом и не решат его. Держава, которая отклонит привлечение ее Лигой
Наций к суду, или вопреки решения ее начнет военные действия во время
разбирательства дела, должна быть об'явлена зачинщиком наступательной
войны. Все члены Лиги Наций обязаны по решению Лиги Наций порвать с нею
всякие экономические сношения и, в случае соответствующего решения, даже
начать против нее военные действия. После принятия этого статута всеми
государствами, входящими в Лигу Наций, Международная конференция должна
заняться вопросом об уменьшении вооружений. Еще не обсохла бумага, на
которой напечатан этот протокол, а уж начался ожесточенный бой между
французской и английской капиталистической прессой. Часть французской
буржуазной прессы празднует это решение, как большую победу Франции.
Во-первых, по ее мнению, английский флот, на основе этого решения, может
быть мобилизован Лигой Наций против державы, не подчиняющейся решениям
Лиги Наций. Для Франции само собой не подлежит сомнению, что такими
злостными свойствами характера может обладать только Германия или
Советский Союз. Против них-то Англия обязана будет гарантировать
безопасность невинной Франции. Во-вторых, в Бенешском протоколе есть
пункт, разрешающий всякой державе сказать, какими средствами, какой силой
она может и хочет помочь своим друзьям в несчастном случае. Это не что
иное, как легализация существующих уже военных союзов Франции и ее
вассалов. Английская печать заявляет в один голос, от "Таймс'а" до
"Манчестер Гардиан", что не может быть и речи о том, чтобы Англия
обязалась на основе решений Лиги Наций ангажировать свой флот.
Во-первых, Великобритания является не только европейской державой, она
имеет колонии во всех частях мира, колонии, не очень заинтересованные в
европейских событиях. Они, наверное, не пожелают взять ответственность за
вмешательство в чортов котел Европы. Во-вторых, отсутствие С. Штатов
Америки в Лиге Наций создает опасность конфликтов между Южной и
Центрально-американскими республиками, входящими в состав Лиги Наций, и С.
Штатами. При таких конфликтах Англия не намерена рисковать никаким
вмешательством. "Таймс", играющий и при рабочем правительстве роль
наиболее показательного представителя взглядов английской буржуазии,
заявляет, что Англия и так уже чересчур обременена обязательствами,
вытекающими из Лондонского соглашения, чтобы прибавлять к ним еще новые.

Очень характерно отношение ко всей Женевской шумихе С. Штатов Америки.
Пресса их, занятая выборами, ограничивалась короткими комментариями и
притом довольно скептическими по адресу женевских решений. Вряд ли они
будут ратифицированы всеми участниками, во всяком случае постановления эти
не касаются нас. Американский капитал не позволит никому путаться под
ногами в случае, если американские тресты начнут душить одну из
южно-американских республик. Кроме того, инцидент, вызванный на Сессии
Лиги Наций Японией, наверно только усилит враждебное отношение С. Штатов к
Женевским решениям. Япония едва не сорвала все единогласие, нужное для
того, чтобы написать хоть бумагу о водворении всеобщего мира. Бенешский
протокол содержал пункт, оговаривающий, что вмешательство Лиги Нации
возможно только по вопросам международным. Если спор идет из-за конфликта,
который международный суд признал делом внутренней политики одного из
тяжущихся государств, то Лига Наций не вмешивается; если одна сторона,
вопреки решению Лиги, все-таки отказывается рассматривать вопрос, как
внутриполитический, и вступит в войну, то она об'является нападающей
стороной и будет иметь против себя Лигу Наций. Вся эта абракадабра
означает следующее: одним из главных поводов возможного конфликта между
Японией и С. Штатами Америки является исключение японцев из числа
народностей, имеющих право эмигрировать в Америку.
Эта политика С. Штатов закрывает для Японии все отдушины. Английские
колонии последовали примеру С. Штатов. Япония, страдающая относительным
избытком населения, лишена возможности выбросить его за границу, и все
снова протестуют против этой политики ограничений. Господствующие ее
классы боятся скопления пролетаризированных элементов, не находящих
применения в японской промышленности. Вопрос об эмиграции, являющийся,
таким образом, крупным международным вопросом, есть одновременно вопрос
внутренней политики Америки.
Отказ Лиги Наций от принятия определенного решения по этому вопросу и
страх перед войной, которую он может вызвать, ставят японскую буржуазию в
неслыханно тяжелое положение. Поэтому Япония и отказалась подписать
Бенешский протокол, до внесения в него оговорок, во всяком случае
позволяющих поднять этот вопрос перед Лигой Наций. Само соб ой понятно,
что при первой попытке Лиги Наций вмешаться в американские дела, она не
услышит ничего, кроме грубого: господа, убирайтесь вон! Но самая
возможность такого вмешательства усиливает враждебность правительства С.
Штатов ко всей Женевской затее. Оно само намерено взять в свои руки вопрос
об уменьшении вооружений в Европе. Ведь американский президент Кулидж уже
заявил, что Америка созовет международную конференцию по вопросу о
разоружении. Америка хочет удержать этот вопрос в своих руках, потому что
она сама будет разоружать и вооружать Европу в зависимости от того,
удержится ли англо-американская кооперация или уступит место
англо-американской конкуренции.
Тогда, может быть, полезно не только разрешить Франции ее дальнейшие
вооружения, но даже помочь ей в этом, что может понадобиться еще и по
другим соображениям.
Если Америка серьезно ангажируется в германских делах, то ей может
понадобиться судебный пристав в лице Франции, который с винтовкой в руках
караулил бы германского должника. Вопрос об уменьшении вооружений не
только не решен Лигой Наций, но он будет в ближайшие месяцы предметом
самой острой политической борьбы, в которой, с одной стороны, примет
участие Франция со своими вассалами, требующими обеспечения своей добычи
1918 года, с другой стороны, Англия с жирными нейтральными государствами,
боящимися быть втянутыми в новый империалистический конфликт. На чьей
стороне окажутся в этой борьбе С. Штаты Америки - теперь еще неизвестно.
III.
Сущность "демократическо-пацифистской" эры.
В чем сущность так назыв. демократическо-пацифистской эры? Этот вопрос
станет ясным, если вспомнить, что он уже не в первый, а в третий раз
становится перед нами со времени окончания войны.
В первый раз он возник в форме вильсонизма. Четырнадцать пунктов
Вильсона, на основе которых Германия капитулировала и сложила оружие,
вызвали в широчайших народных массах веру в то, что мировой капитализм от
эры конкуренции и состязания, наконец, переходит к эпохе международной
организации, дающей простор для равномерного, хотя и капиталистического
развития народов - без войн и бешеной эксплоатации народных масс.
Герольдом этих иллюзий не преминула сделаться международная
социал-демократия, тогда еще разбитая на антантовский и германский лагери.
Почтенный Карл Каутский еще раз проституировал марксизм, доказывая, учено
и пространно, что природа американского империализма - такова, что он
должен жить по вегетариански. Вильсоновская утопия лопнула в Версале, как
мыльный пузырь, от соприкосновения с реальными интересами
капиталистических держав-победительниц, из которых ни одна не хотела
пожертвовать малейшим своим интересом во имя "справедливой международной
организации капиталистического общества". От вильсоновской утопии остался
версальский меч, завернутый в бумагу, испачканную статутом Лиги Наций.

Во второй раз эта утопия возродилась в прекрасной южной Франции, в
Каннах, где Л.-Джордж обучал Бриана игре в гольф и, между прочим, пытался,
по-новому и справедливому, решить репарационный вопрос, где Ратенау спел
свою лебединую песнь и так хорошо, что, воротясь домой, рассказывал: "если
бы вы видели, с каким вниманием меня слушали союзники, то поняли бы, что
началась новая эра соглашения и мира!".
Наконец, эта утопия еще раз стала перед нами в Генуе, где Л.-Джордж
между завтраками, обедами и ужинами в прекрасных старых итальянских
палаццо пытался разрешить вопрос об отношении капиталистического мира к
союзу Советских Республик. На этот раз утопия умиротворения мира под
эгидой английского империализма - ибо американский повернулся к Европе
спиной и заперся в своем заатлантическом вигваме - явилась в значительно
более общипанном виде. Без Америки нельзя было решать всех мировых
вопросов. Л.-Джордж поэтому занялся более скромной задачей - водворением
мира и благодати в Европе. Но конференция в Каннах кончилась тем, что
Пуанкаре послал к чорту Бриана и начал подготовлять поход на Рур.
Конференция в Генуе кончилась срывом; Штандарт Ойль, американский нефтяной
трест, испугавшись советской сделки с английским нефте-трестом, взорвал ее
через своих агентов.
Накануне Каннской и Генуэзской конференций г. Гильфердинг - эта
карикатура на Каутского - разливался соловьем на страницах органа
независимой социал-демократии, носящего ироническое название "Свободы". В
этой статье (1 января 1922 года) г. Гильфердинг писал:
"Капиталистическое хозяйство знает два метода увеличения своих прибылей
через концентрацию капитала: победу над слабейшим противником в
конкуренционной борьбе или об'единение сильных в сообщество интересов. Чем
прогрессивнее капитализм, чем выше ступень производства, чем выше участие
постоянного капитала, тем дороже конкуренция, тем менее известен ее исход.
Поэтому тем большее место конкуренции занимает соглашение, попытка
преодолеть анархию организацией. Цель повышения прибылей остается той же
самой, но методы меняются. Вторая экономнее и действительнее.
"Так же обстоит дело в международной политике капиталистических держав,
все содержание которой в последнем счете определяется стремлением капитала
к экспансии. Это создает противоречие интересов и возможность конфликта.
Вопрос остается открытым, должны ли они приводить к войне. Для того, чтобы
это случилось, противоречия экономических интересов должны найти свое
выражение в политике государства, угрожающей другим государствам.
Соотношение сил должно быть такое, чтобы борющиеся государства или группы
государств могли ожидать каждая для себя победы. Слишком большая разница в
соотношении сил принуждает более слабого к капитуляции без боя.
"Последняя война оставила только два центра силы. Она
продемонстрировала, как опустошающе действует война на хозяйство, как это
опустошение превышает все выгоды, которые дает победа. Чтобы добиться
экспансии капитала и обеспечить ее, необходимо изменение методов.
Соглашение должно занять место борьбы. Этот новый метод делается тем более
необходимым, что сила Америки и Англии сравнительно равна и война означала
бы гибель обеих, об'единение же даст им громадный перевес. К этому
прибавляется еще акт, не отметить или недооценивать который означало бы
впасть в вульгарный марксизм, - факт культурной близости обеих
англо-саксонских держав, который наперед исключает возможность военной
развязки".
На основе этой теории господин Гильфердинг уже в 1920 году провозглашал
наступление новой эпохи пацифизма и демократии. Новая эпоха, не зная
теории господина Гильфердинга, опоздала на 4 года. Мы еще присмотримся к
теории господина Гильфердинга. Тут мы хотим только установить, что он в
одном, несомненно, прав: то, что ново для рассматриваемой эпохи, это
именно англо-американская кооперация. Он - стержень всей новой мировой
констелляции.
Этот факт имеет громадное значение для уяснения смысла переживаемого
времени. Он состоит из двух основных элементов: из ослабления в Европе
французского и немецкого капитализма, за которым последовала победа так
наз. демократии во Франции, из расстройства политического парламентского
аппарата английского империализма, из ослабления японского империализма,
которое усилит буржуазно-демократические элементы в Японии, и, с другой
стороны, из возвращения С. Штатов Америки в Европу, которое сделало
возможным англо-американскую кооперацию. Мы, таким образом, имеем перед
собой перегруппировку сил в лагере мировой буржуазии и сдвиг в соотношении
классов во Франции, Германии, Японии, а отчасти и Англии. Который из
элементов важнее, как источник рождения так наз.
новой эпохи? Мы думаем, что первый: создание англо-американской
кооперации. Это становится ясным, если принять во внимание два факта.
Финансовые затруднения Франции, не позволившие ей использовать Рурскую
победу и уже заставившие господина Пуанкаре принять план Дауэса. Не будь
победы левого блока, Пуанкаре был бы принужден проводить ту же политику,
которую проводит теперь Эррио. Он делал бы это, быть может, без
демократически-пацифистских фраз, но делал бы. Что касается политики
английского правительства, то она только продолжает политику и
Ллойд-Джорджа, и Болдуина. Ллойд-Джордж всеми силами стремился к
англо-американской кооперации, а консервативное правительство Болдуина
согласилось даже взять на себя такую великую тяжесть, как уплату 300
миллионов золотых рублей в год, лишь бы добиться соглашения с Америкой.

Вся эра пацифизма и демократии повисла бы в воздухе без англо-американских
займов, ибо финансирование Германии не по силам одной Англии.
Англо-американская кооперация - вот смысл пацифистской эры.
А что означают лозунги, под которыми развертывается эта кооперация?
Являются ли они только обманом? Никак нет. Они имеют на определенное время
определенный смысл, так же как во время войны имел определенный смысл
лозунг Антанты - "за освобождение малых народностей". Антанта создала
независимую Польшу, Чехо-Словакию, Эстонию, Латвию, Литву. Она эти страны
"освободила" для того, чтобы провести балканизацию Европы и облегчить себе
таким образом господство во всей Европе. Что означает пацифизм для
англо-американской кооперации? Задачей этой кооперации является не захват
новых территорий, а хозяйственное их порабощение. При этом дело идет о
хозяйственном порабощении или высоко развитых капиталистических
организмов, как Германия и Франция, или о хозяйственном порабощении стран,
имеющих значительную силу сопротивления, как Советская Россия и громадный
Китай. Все искусство состоит в том, чтобы взять эти страны на финансовый
аркан, а не развалить их при помощи пушек. Можно допустить, что
англо-американский финансовый капитал очень бы хотел провести план
финансового порабощения Германии, Франции, России, Китая гладенько, без
одного выстрела.
Англо-американский финансовый капитал не только хочет, но и надеется
провести этот проект, опираясь на свое экономическое могущество. И не
подлежит сомнению, что в тот первый период, когда Америка и Англия будут
давать займы, не выжимая пока что из своих должников миллиардов, их жертвы
будут брать деньги вполне мирно. Пределы пацифизма кончаются там, где
начнется взимание процентов, захват хозяйства целых стран, где туземная
буржуазия, выступающая в роли подрядчика англо-американского капитала,
начнет усиливать свою эксплоатацию, чтобы уплатить дань
англо-американскому капиталу. Другая грань англо-американского пацифизма,
это - отпор народов, которые совсем не хотят быть осчастливлены
англо-американской "помощью" или готовы взять доллары и фунты, но с
благодарностью отказываются от перехода на положение рабов
англо-американского капитала. Пацифизм новой эры будет продолжаться, пока
Морганы и Норманны не перестанут намыливать веревку.
Идея захвата всего мира двумя капиталистическими группами, как бы
сильны они ни были, идея организации этого мира англо-американским
капиталом по существу не реальна. Остальной капиталистический мир,
несмотря на свое ослабление, достаточно силен, чтобы защищаться путем
целого ряда контр-комбинаций. Даже господин Гильфердинг не сможет указать
такого примера, чтобы международному тресту удалось охватить весь мир.
Новые технические изобретения дают жизнь новым капиталистическим трестам.
И даже там, где два капиталистических треста достигают известных
соглашений, это - соглашения временные, не исключающие дальнейшей борьбы.
Достаточно указать на отношение американского и английского нефтяных
трестов, которые заключили целый ряд соглашений, но не перестают друг с
другом бороться. В политике дело обстоит еще более сложно.
Англо-американская кооперация может привести к соглашению целого ряда
капиталистических держав, как Франции и Японии, против англо-американского
треста. Они слабее, но достаточно сильны, чтобы дезорганизовать "мирное"
проглатывание вселенной англо-американским финансовым капиталом. Кроме
этих старых капиталистических держав, существует целый ряд новых, молодых,
как Турция, Персия, Китай и т. д., где буржуазия может еще опираться в
борьбе с англо-американским засилием на громадное народное движение,
стремящееся к национальной свободе. Мало того, положение
англо-американского финансового капитала осложняет еще тот факт, что мы
имеем здесь дело не с диктатурой одного американского капитала, а именно с
кооперацией двух конкурентов. Эта кооперация разобьется в тот момент,
когда выступят наружу различия интересов обоих конкурентов (контрагентов)
при дележе добычи, или когда неудачи англо-американской кооперации сделают
более прибыльными для каждого из контрагентов попытаться на собственный
счет сговариваться с колониальными народами или капиталистическими
странами, представляющими теперь об'ект англо-американской политики.
Насчет демократических последствий англо-американской кооперации не
приходится много говорить. Социальным стержнем этой кооперации являются не
мужички и лавочники господина Эррио и не английские машиностроительные
рабочие, а финансовый капитал: в Америке тресты, организующие Пинкертонов,
бросающие бомбы на американских углекопов в Вирджини, Англия - старые
финансовые разбойники, удушающие Египет и Индию, заводчики, составляющие
кадры консервативной партии.
Нечего долго доказывать, что они при первой необходимости спустят
против рабочих фашистские своры, не остановятся ни перед какими мерами
насилия, чтобы выколотить из населения проценты по своим займам. Сегодня
им это по отношению к Франции и Германии не нужно. Если они дадут ей
займы, то это на короткое время даст передышку французской и немецкой
буржуазии. Стабилизация германской валюты, развертывание промышленности
временно смягчит социальный кризис, усилит те элементы буржуазии, которые,
понимая, что разгул фашистов не есть лучшее средство повышения
производительности труда, пытаются господствовать при помощи
демократической видимости. Завтра, когда масса почувствует на своей спине
все прелести нового режима и снова поднимется волна классовой борьбы,
рассеется весь демократический дурман англо-американской кооперации.

Фашизм и буржуазная демократия не противоречат друг другу. Фашизм
представляет собой попытку реставрации капитализма при помощи боевой силы,
созданной из пролетаризованных, отчаявшихся элементов мелкой буржуазии. Он
вступает в действие, когда буржуазия считает, что иначе нельзя удержать
власти. Демократический метод представляет собой попытку реставрации
капитализма путем связывания масс по рукам и ногам паутиной реформистских
иллюзий. Эта паутина рвется при всяком обострении классовой борьбы. Она
теперь слабее, чем была перед войной, она держится, в первую очередь,
усталостью масс, которые хотят иметь иллюзии. Ее разгонит первое дуновение
ветра, который придет и в случае скорого банкротства
пацифистско-демократической эры и в случае ее настолько продолжительного
существования, что массы почувствуют, что она не имеет ничего общего ни с
демократией, ни с пацифизмом.
Мы можем теперь перейти от рассмотрения так называемого
пацифистско-демократического периода, т.-е. от вопроса о его окончательных
перспективах, к вопросу о его ближайших конкретных перспективах.
IV.
Ближайшие перспективы "пацифистско-демократической" эры.
Приходится снова начать с Лондонского соглашения. На бумаге соглашение
в Лондоне обеспечивает уплату репараций Германией и мир в Центральной
Европе. Но с каким доверием относятся к этим гарантиям капиталистические
державы? Ответом Франции явился ее отказ уйти из Рурского бассейна, впредь
до реального осуществления лондонских решений. Этот вопрос состоит,
во-первых, в том, дадут ли английские и американские капиталисты Германии
17 миллиардов зол. марок, 800 миллионов в этом году, 11 миллиардов займов
по жел.-дор. облигациям и 5 миллиардов по промышленным облигациям в
следующие годы; вопрос, дадут ли они германской промышленности частный
кредит, - без которых немыслимо проведение лондонского "соглашения". Мы
видим, как начинается реализация этого маленького займа в 800 миллионов.
От Германии требуют 8% при курсе выпуска в 90, т.-е. по существу 9%.
Это неслыханный разбойничий процент, ибо в Америке можно те же деньги
получить за 3%. Это уже показывает, с каким громадным недоверием относится
финансовый капитал к этому делу. При всех международных гарантиях он еще
требует высокого процента, чтобы прельстить покупателей займа, которые
иначе на него не пойдут. И это, когда дело идет всего о каких-нибудь 800
миллионах. Отсюда ясно, что жел.-дор. и промышленные займы в ближайшие
годы не надеются полностью разместить. Но даст ли Англия и Америка эти
займы? Это вопрос, который находится под большим вопросительным знаком. В
течение ближайших 2-х лет Германии придется платить сравнительно мало,
поэтому сначала все будет итти сравнительно спокойно, но через 2 года
начнутся платежи. Германия должна будет вносить проценты по этим займам до
2 1/2 миллиардов зол. марок в год. Откуда она возьмет эти деньги? Для
того, чтобы действительно платить, страна в ближайшие годы должна утроить
свой вывоз, которого едва хватит на покрытие дани. Сейчас вывоз Германии
равняется 6 миллиардам. В продолжение этих лет громадные недочеты ее
торгового баланса покрывались частными займами, частным кредитом, выпуском
обесценивающихся денег.
Теперь это кончилось. Чтобы удержать свою промышленность на предвоенном
уровне, Германия должна ввозить 16 миллиардов и вывозить 16 миллиардов.
Вывозит она 6 миллиардов. Если к этому еще прибавить миллиарды, которые
она должна будет выплачивать союзникам, то останется отчаянный прыжок в
неизвестность, и американский орган "Нью-Республик" прав, заявляя, что с
практической точки зрения весь план Дауэса является совершенно
"фантастическим планом".
План Дауэса скоро начнет действовать, - пишет "Нью-Републик" от 20
августа. - Он будет по всей вероятности достаточно долго действовать,
чтобы допустить реализацию займа в 800 миллионов марок. Доходы от этого
займа, вероятно, позволят удержать Германию и Францию в продолжение двух
лет. После этих двух лет, когда германское правительство обязано будет
начать уплату репараций, увеличатся затруднения в очень больших размерах.
События последних лет дезорганизовали германские финансы и промышленность.
Никто не может теперь предсказать, вынесет ли она тяготы, напряжение,
шаткость положения, которые будут созданы проведением в жизнь плана Дауэса
и попыткой проведения здоровых экономических методов. Даже если проведение
плана Дауэса удастся легче, чем это теперь кажется вероятным, и после двух
лет даст экономическую и финансовую прибавочную стоимость, достаточную для
немедленного удовлетворения потребностей кредиторов, то все это будет
получено ценой такого понижения уровня жизни масс, что оно сделает
невозможным дальнейшее проведение в жизнь этого плана. Но если бы даже
удалось нажимом провести Германию через третий год без того, чтобы она
отказалась от договора, то, наверно, в ближайшие годы страна окажется не в
состоянии поставлять дань соответственно все растущим требованиям. В
известный момент проведения в жизнь этого плана Германия окажется
неспособной его выполнить".

Так говорит либерально-демократический орган, который защищает план
Дауэса, как известную передышку для Германии. Еще более ярко выражается
очень влиятельный орган американского финансового мира "Джорналь оф
Коммерс" от 26 августа. Он заявляет, что в информированных кругах все
уверены, что дауэсовский план не может быть проведен в жизнь.
"Главный пункт всего репарационного вопроса даже не тронут Дауэсовским
планом.
Это вопрос о том, позволено ли будет Германии занять соответствующее
место как одной из главных производящих наций. Только если устранить
искусственные затруднения для промышленного развития Германии, то может
итти речь о ее экономическом оздоровлении... Наши деловые люди вылили на
общественное мнение много чувств, много слов о необходимости
восстановления Европы, спасения цивилизации, но о реальной помощи не было
речи. Наш президент обещает Германии большие займы, но не думает даже ни
на одну минуту понизить тарифы для германских товаров".
Этим замечанием американская финансовая газета попадает господам
спасителям Германии прямо в глаз, ибо в вопросе о будущем Германии и
вообще капитализма главное, это - увеличение мирового рынка, который
протекционистская политика Америки искусственно сокращает во имя интересов
американских трестов. Чтобы окончить цитаты голосов, предостерегающих от
казенного оптимизма насчет лондонского компромисса, мы приведем еще место
в статье Ллойд-Джорджа, который принадлежит, наверно, к людям, знающим,
где раки зимуют.
"Господин Рамзей Макдональд говорит, что Лондонская конференция
изменила европейские перспективы. Будем на это надеяться, - говорит
скромно Ллойд-Джордж.
- Еще преждевременно уверенно сказать, какое влияние на мир произведет
наполнение жил Германии новой кровью. Здоровая Германия, наверно, не будет
такой податливой, как обескровленная. Не надо быть пророком, чтобы
предсказать, что через несколько лет состоится новая конференция, которая
снова займется ревизией Лондонского соглашения".
Что это значит? Это означает (и в некоторых банковских кругах так и
оценивают план Дауэса), что американский и английский капитал в данный
момент еще не рискует заявить Франции: "господа, вы не получите даже и
четвертой части того, на что рассчитывали!". Это неприятное об'яснение
оттягивается еще года на 2-3, в течение которых французский империализм
расшатается еще больше, план Дауэса успеет обанкротиться, и тогда Франция
будет вынуждена совсем отказаться от репарации. План Дауэса, это - пока
план на бумаге; что из него выйдет, никто не знает, и, пока что, говорить
о стабилизации капитализма в Германии, хотя бы на ближайшие пять лет, -
нонсенс. Германская промышленность находится сейчас в таком тяжелом
положении, в каком она никогда не находилась, потому что она в данный
момент зависит ежедневно от того, даст ли заграница кредит. Если короли
германской тяжелой промышленности, угольные и железные короли Рурского
бассейна должны были взять заем в пять миллионов долларов на самых
невыгодных условиях, лишь бы совсем не остановить промышленность, то это
очень знаменательно для создавшегося положения. Но если план Дауэса
провалится, то какие последствия будет это иметь для Франции? Примирится
ли она без боя с фактом исчезновения германской дани, в то время когда ее
заграничные долги (30 миллиардов золотых франков) не исчезли. Тогда очень
возможен новый открытый империалистический пуанкаровский поворот во
Франции. Как только окажется, что этот план недееспособен, зацепка в виде
французских войск, оставшихся в Рурском бассейне, может сделаться исходной
точкой для нового нажима на Германию и для нового обострения
англо-французских отношений.
Каковы же перспективы взаимоотношений капиталистического мира с
Советским Союзом? Есть ли у нас средства для борьбы с возможной финансовой
блокадой?
Конечно, у нас эти средства есть. В этом году мы имели неурожай. Но
постоянная линия развития нашего земледелия идет вверх. Вывоз хлеба, вывоз
нефти, вывоз леса гарантируют тот приток капитала, который позволит нам,
если не скоро, то все-таки итти вперед. Финансовая блокада при росте
значения русского экспорта на мировом рынке не может удаться. Бойкот же
нашего вывоза вообще невозможен:
чересчур много различия в интересах 24-х европейских государств, чтобы
создать такой единый фронт против нас. Нас будут, быть может, щупать не
только финансовыми средствами, но, как показала Грузия, и другими
способами. Но и мы имеем щупальца. Роль наша на Востоке увеличивается,
национальный вопрос наших соседей на Западе обостряется, не говоря уже о
перспективах пролетарской борьбы, - так что у нас в средствах борьбы
недостатка нет, только эти средства борьбы очень мало похожи на пацифизм.
Возьмем главного нашего мирового противника - Америку. Казалось бы, что мы
можем сделать Америке? Но ведь мы с Америкой находимся уже в очень тяжелой
схватке в Китае. Америка в Китае имеет в руках половину прессы,
бесконечное количество торговых палат, громадные госпиталя, как средства
влияния на народные массы, еще большее количество школ. Мы этих средств не
имеем. Но когда в Пекинском университете студентам была предложена анкета,
кто друг Китая - 400 человек высказались за Сов. Россию и 100 - за
Америку. Что означает анкета студентов? Чем было студенчество в России до
1905 г.?

Общественным мнением страны, мнением будущих представителей русской
буржуазии, пролетариата и крестьянства. Китай - страна старой цивилизации,
где наука имеет огромное значение. Там мнение студенчества, это - в
разрезе общественное мнение наиболее живой части нации. Этот маленький
эпизод означает, что Сов. Россия самым своим существованием при мизерных
средствах воздействия на Китай является громадной общественной силой. Тот
факт, что вопреки запретам Англии и Америки китайское правительство должно
было нас признать под напором не только интеллигенции, но и военных кругов
У-пей-фу, доказывает, что мы потенциально являемся более грозным врагом
американского хозяйничанья в Китае, чем Япония, имеющая там большие
военные рессурсы, но возбудившая против себя народные чувства. И когда
господа "пацификаторы" думают, что мы боимся этого
пацифистско-демократического периода, то они ошибаются. Сов. Россия
смотрит на попытки создания против нее единого фронта капиталистических
держав с полным спокойствием. Она убеждена в одном, - что эти попытки
приведут к обострению революционных кризисов не только в Европе, но и в
Азии.
Каковы перспективы движения в Китае и на Востоке вообще? Идея удушения
сотен миллионов проснувшихся уже есть идея бредовая. Только отсутствие
всякого понимания условий исторического развития у идеологов и
руководителей капитализма может создавать у них такую иллюзию. Китайское
демократическое движение, революционно-националистическое будет в
ближайшие годы развиваться с громадной силой, и оно создает для
капиталистических держав орех, который будет очень трудно раскусить.
Развитие этого движения приведет на Дальнем Востоке к совершенно новым
перегруппировкам. Япония, которая переживает глубокий внутренний кризис, в
случае победы демократических революционных элементов может изменить всю
политику в Китае. Она может сделаться одним из организаторов Китая.
То, что сейчас кажется полной утопией, через два года может стать
фактом. В этом направлении уже работают известные силы.
Русско-китайско-японское сближение лежит в области полной возможности. И
если Германия исчезла, как мировая держава, то она все-таки исчезла не
совсем. Союзники отняли у нее те привилегии, которые сами имеют на Дальнем
Востоке и от которых мы добровольно отказались.
Поэтому германский капитализм, исключенный из семьи победителей,
принужден, хочет он или не хочет, завоевать себе место в Китае поддержкой
стремлений, направленных на устранение привилегий крупных
капиталистических держав. Он этого очень боится, но он будет к этому
принужден логикой событий. Англо-американская кооперация, которая является
теперь доминирующим фактором в Европе, эта англо-американская кооперация -
переходный фазис, и конец англо-американской кооперации будет гвоздем в
гроб демократическо-пацифистской эры. Еще не видна на открытой арене
борьба Америки с Англией, но она уже есть налицо: когда встал вопрос,
будет ли новая германская денежная система равняться по фунту стерлингов
или по доллару, пресса, которую не читают широкие массы, но которая
представляет финансовые интересы, была поприщем боев между английскими и
американскими финансовыми кругами. Эта борьба в будущ ем только усилится.
Мелкая буржуазия неспособна осуществить ни демократии, ни мира, - она уже
сделалась орудием в руках финансового капитала и Пурсель, председатель
английского с'езда тред-юнионов, не знал, какой важности вопрос затронут,
заметив, что в момент прихода к власти рабочего правительства в Англии и
левого блока во Франции так бесшабашно распоряжаются английские и
американские банкиры. Мелкая буржуазия может артачиться, но не в состоянии
бороться с финансовым капиталом, и на смену этой так называемой
демократическо-пацифистской эре скоро придет новая - схватка
империалистических держав.
Но была ли эта эра случаем, останется ли она без всяких последствий?
Эта эра, или, точнее, этот исторический зигзаг, имеет определенную
историческую функцию.
Эта историческая функция состоит в расшатывании последних иллюзий,
которые сейчас являются основной силой капитализма. Громадные рабочие
массы в Европе, даже в Германии, убеждены теперь в том, что и для них
началось лучшее время, что Лондонская конференция означает облегчение их
положения, если не социализм, то хоть сытный кусок хлеба и отсутствие
опасности войны, нового империалистического насилия. На основе этих
иллюзий мы имеем теперь в Европе не обострение классовой борьбы, и не
полевение рабочих масс, а историческую заминку в мировом масштабе, имеем
усиление II Интернационала, усиление соц.-демократов везде, где они есть.
Это факт, который надо видеть, которого нельзя замазывать; но если
данный исторический зигзаг кончается банкротством, то это банкротство
покажет, что попытка мелкой буржуазии распутать узел не удалась. Оно
означает крах последней иллюзии, а крах пацифистской иллюзии расшатывает
важнейшие основы империализма.

И если, по окончании этого зигзага, массы перейдут к наступлению на
мировом фронте, к новой драке, буржуазия будет уже иметь дело не с
пролетариатом 1923 года, а с пролетариатом, который прошел опыт этого
периода. Сегодня соц.-демократия, II Интернационал является на деле
экспонентом финансового капитала. Когда Троцкий это сказал в своем докладе
об Америке, то многим это показалось слишком острой формулировкой. Но
достаточно ознакомиться со всей меньшевистской печатью, ведущей кампанию в
защиту плана Дауэса, прочесть, что соц.-демократия пишет о заслугах
американских банкиров в деле умиротворения вселенной, чтобы убедиться, что
соц.-демократия, которая не в состоянии была решить мировые вопросы в
борьбе с капиталом, которая, бунтуя против тяжелой индустрии, связываясь с
мелкой буржуазией, - вместе с этой мелкой буржуазией переживает состояние
такой беспомощности, что должна сказать: "мы не можем, но Рокфеллеры,
Морганы и др. смогут". Они "смогут", но смогут только по-империалистски, и
поэтому вызовут новые обострения классовой борьбы; если события будут
развиваться медленным темпом, когда начнет действовать доклад экспертов,
тогда он выразится в неслыханных тяготах для рабочего класса; но по всей
вероятности революционный под'ем начнется значительно раньше. И наш способ
ускорить надвигающиеся события состоит в том, чтобы расценивать знаменитую
эру пацифизма и демократии не как маневр, а как хитрую механику, не как
простую закулисную игру, игру пешек, но как процесс исторического
развития, подготовляющий банкротство соц.-демократии, и суметь и себя и
широкие рабочие массы подготовить к этому периоду. И говорить или думать о
том, что период мировой революции кончается организацией капитала в
международном масштабе руками английского и американского капитализма -
это была бы идея, которая не соответствует всей структуре современного
капитализма. Мир настолько велик, что было утопией думать, что даже самая
сильная капиталистическая группа сможет его организовать. Силы,
противодействующие этому, слишком значительны. С точки зрения
национально-капиталистических организмов и Франция будет защищаться, и
Германия, и Япония. Германские капиталисты, как только считают, что
французские штыки притупились тотчас подымают голову. Что означает теперь
их протест против обвинения Германии в том, что она начала войну? Это
означает, что германские капиталисты сказали: "раз вы согласились уйти из
Рурского бассейна, то мы уже можем подымать голову". Франция, которая
теперь беспомощно стоит перед англо-американским капиталом, не ушла из
Рурского бассейна, а если завтра понадобиться, то французские капитал
наложит такие подати на народные массы, что получит средства для того,
чтобы попытаться сбросить иго англо-американского капитала. Буржуазия
разбита на группы, и как ни велика сила американского и английского
капитализма, завести порядок от Ванкувера до Москвы через Пекин -
трудноватое дело, тем более трудноватое, что везде в движении находятся
миллионные массы. Стабилизовать капитализм можно только за счет масс. Эти
массы, думая, что мировой капитал дает им хлеб, могут на время
подчиняться, но они скоро убедятся, что этот капитализм только усилит их
эксплоатацию. Поэтому нет места для мысли о капиталистическом тресте,
который сможет завести свой "порядок" и дать миру "мир". Это
капиталистическая утопия, которая скоро обанкротится и лишний раз покажет,
что мировой капитализм в теперешней империалистической фазе может дать
только войну, только обострение противоречий, - и линия международной
революции, которая еще много раз будет итти через заминки и зигзаги,
пойдет вперед.
P. S. Эта статья была написана 2 октября, перед падением правительства
Макдональда. Это падение не изменяет ничего в общей перспективе. Даже
консервативное правительство не имеет причин менять общей линии политики
Макдональда, а в том единственном пункте, в котором Макдональд пытался под
напором рабочих масс провести политику, неугодную буржуазии - в вопросе
гарантии русского займа, - он не был в состоянии защитить своей позиции
парламентскими средствами, ибо деньги находятся не у правительства, а у
банков. Падение Макдональда доказывает только, что мелкая буржуазия в эру
демократии и пацифизма является игрушкой в руках финансового капитала, а
не наоборот.
К. Р.
Карл Радек.
ПУТИ РУССКОЙ РЕВОЛЮЦИИ.
(По поводу новой экономической политики).
I.
Русский марксизм подготовил почву русскому рабочему классу, он
определил на исходе XIX столетия тенденцию развития России и роль
отдельных социальных классов в предстоящих боях, он начал свою работу
разрушением иллюзий мелко-буржуазных социалистов о движущих силах и
существе русской революции. Еще в первом своем произведении Плеханов
доказывал, что и Россия должна пройти через капитализм и что она его
проходит. Он рассеял, как вредную иллюзию, мечты о прыжке из царской
неволи в царство социализма. Рабочий класс должен всеми усилиями завоевать
демократию в России; только организовавшись, обучившись и прояснив свое
сознание на почве капитализма и демократии, он сможет повести борьбу за
социализм. Плеханов писал в своей появившейся в 1881 г. брошюре "Социализм
и политическая борьба": "Связать в одно два таких существенно-различных
дела, как низвержение абсолютизма и социалистическую революцию, вести
революционную борьбу с расчетом на то, что эти моменты общественного
развития совпадут в истории нашего отечества, значит отсрочить наступление
и того и другого события". Установив таким образом буржуазное содержание
будущей русской революции, он одновременно объявил, что сама революция в
первую голову будет делом рабочего класса. Политическая свобода будет
завоевана рабочим классом или ее совсем не будет, - объявил Плеханов в
1888 году в "Социал-Демократе". Ход мыслей отцов русского марксизма о
русской революции был таков, что, с одной стороны, указывались
обыкновенные буржуазные рамки этой революции, с другой - предоставлялась
пролетариям роль главных носителей и исполнителей революции. В годы,
предшествовавшие началу больших революционных движений в России, велась в
связи с великими историческими вопросами борьба о методах
социал-демократической революционной работы, о тактике молодой,
находившейся в стадии развития рабочей партии (борьба "Искры"
против "экономистов"). Вопрос о социальном содержании русской революции
стал снова во всей широте перед партией, когда новорожденный
мелко-буржуазный крестьянский социализм социал-революционеров, с одной
стороны, и подъем либерального движения, с другой, потребовали ясной
позиции. Именно этот вопрос дал возможность выкристаллизоваться
меньшевистскому и большевистскому направлениям в русской
социал-демократии. В чем заключалась разница в анализе характера русской
революции и ее движущих сил у того и другого направления? В брошюре Ленина
"Две тактики социал-демократии в демократической революции" (лето 1905
года) мы читаем: "Заметим наконец, что, ставя задачей временного
революционного правительства осуществление программы-минимум, революция
тем самым устраняет нелепые полу-анархические мысли о немедленном
осуществлении программы-максимум, о завоевании власти для
социалистического переворота.

Степень экономического развития России (условие объективное) и степень
сознательности и организованности широких масс пролетариата (условие
субъективное, неразрывно связанное с объективным) делают невозможным
немедленное полное освобождение рабочего класса. Только самые
невежественные люди могут игнорировать буржуазный характер происходящего
демократического переворота; только самые наивные оптимисты могут забывать
о том, как еще мало знает масса рабочих о целях социализма и способах его
осуществления. А мы все убеждены, что освобождение рабочих может быть
делом только самих рабочих. Без сознательности и организованности масс,
без подготовки и воспитания их в открытой классовой борьбе со всей
буржуазией о социалистической революции не может быть и речи. И в ответ на
анархические возражения, будто мы откладываем социалистический переворот,
мы скажем: мы не откладываем его, а делаем первый шаг к нему единственно
возможным способом по единственно верной дороге, - чрез демократическую
республику. Кто хочет итти к социализму по другой дороге помимо
демократизма политического, тот неминуемо приходит к нелепым и реакционным
как в экономическом, так и политическом смысле выводам. Если те или другие
рабочие спросят нас в соответствующий момент: почему не осуществить нам
программу-максимум, мы ответим указанием на то, как чужды еще социализму
демократически настроенные массы народа, как не развиты еще классовые
противоречия, как не организованы еще пролетарии. Организуйте-ка сотни
тысяч рабочих по всей России, распространи те сочувствие своей программе
среди миллионов! Попробуйте сделать это, не ограничиваясь звонкими, но
пустыми анархическими фразами, - и вы увидите тотчас же, что осуществление
этой организации, что распространение этого социалистического просвещения
зависит от возможно более полного осуществления демократических
завоеваний". Это - не брошенные на ветер мысли, а теоретическое основание
всей позиции Ленина и большевиков во время первой революции. В чем же
разногласие между меньшевиками и большевиками? Оно начинается с момента
определения роли непролетарских классов в революции и отношения к ним.
Русская революция сначала подготовит почву для свободного развития
капитализма, - это было общее воззрение меньшевиков и большевиков, но
меньшевики делали заключение, что буржуазии должно быть предоставлено
руководство в революции. Они энергично оспаривали мысль, что рабочий класс
должен вместе с крестьянством взять власть в свои руки и дать революции
осуществить хотя бы ее буржуазно-демократические цели. Революционный
рабочий класс и его партия должны были, по представлению меньшевиков,
играть лишь роль левой оппозиции. Меньшевики сравнивали стремление к
завоеванию власти рабочими и крестьянами с мильеранством, с участием
социал-демократии в буржуазном правительстве в конце XIX столетия и
предсказывали, что всякая попытка участия в правлении будет несчастьем для
социал-демократии. Большевики в свою очередь доказывали, что взгляд
меньшевиков, во-первых, совершенно поверхностен, а во-вторых, он знаменует
отказ от радикальной победы буржуазной революции. Из того, что русская
революция должна быть по-своему содержанию буржуазной, не следует, что
индустриальная буржуазия станет ее носительницей.
Промышленная буржуазия слишком связана с царизмом, ее боязнь рабочего
класса слишком велика, чтобы она могла стать во главе народных масс в
борьбе с царизмом. Но помимо промышленной буржуазии есть буржуазный класс,
интересы которого требуют победы революции. Это - крестьянство. Большевики
указывали на то, что крестьянство вынуждено бороться с царизмом до
окончательной победы, если оно желает получить землю. Крестьянство
представляет собой буржуазный класс, но должен ли этот класс для
осуществления своих буржуазных целей разрушить здание царизма? Этот класс
находится в аморфном состоянии и делает первые свои шаги.
Задача социал-демократии - повести в бой не только рабочий класс, но и
крестьянство. Когда работа социал-демократии увенчается успехом и народные
массы восстанут для низвержения царского правительства, то задачей
образовавшегося революционного правительства будет довести буржуазную
революцию до конца в борьбе с силами старого порядка, которых одним ударом
нельзя будет уничтожить.
Большевики считали участие в этом общем революционно-пролетарском
правительстве гарантией успеха революции и упрекали меньшевиков в том, что
они в желании своем ограничить себя ролью оппозиции отдают руководство
элементам, стремящимся не к окончательной победе революции, а к
компромиссам с царизмом. Спор меньшевиков и большевиков накануне и во
время первой революции состоял таким образом в различном отношении к
крестьянству, с одной, и к либеральной буржуазии, с другой стороны. Эти
разногласия приводили к вопросу о роли рабочего класса в революции:
должен ли он взять на себя руководство революцией или предоставить его
буржуазии. Кроме этих двух направлений в русской социал-демократии на
особой точке зрения стояли уже т огда Троцкий и Парвус, Роза Люксембург и
Карл Каутский. Если начать с последнего, который теперь каждого
выразившего сомнение в правильности меньшевистского воззрения считает
совершенным фантазером и утопистом, то он ответил на одну анкету Плеханова
следующее ("Neue Zeit", издание от 8 декабря 1906 года):
"Опросный лист содержит три вопроса: 1) Каков будет общий характер
русской революции? Стоим ли мы перед буржуазной или социалистической
революцией? 2)
Ввиду отчаянных усилий русского правительства подавить революционное
движение, какое положение должна занять социал-демократическая партия по
отношению к буржуазной демократии, ведущей также борьбу за политическую
свободу? 3) Какой тактики должна придерживаться социал-демократическая
партия при выборах в Думу, чтобы без нарушения амстердамской резолюции
использовать силы буржуазных оппозиционных партий в борьбе со старым
режимом?

"На первый из этих вопросов, мне кажется, не так-то просто ответить в
том или другом смысле. Эпоха буржуазных революций, действующей силой в
которых является буржуазия, закончилась также и для России. И там
пролетариат больше не придаток и орудие буржуазии, как это имело место в
буржуазных революциях, а самостоятельный класс с самостоятельными
революционными целями. Где пролетариат выступает таким образом, буржуазия
перестает быть революционным классом. Русская буржуазия, поскольку она
ведет самостоятельную классовую политику и является либеральной,
несомненно ненавидит царизм, но еще больше революцию, и ненавидит она
царизм прежде всего за то, что он есть основная причина революции;
политическая свобода, по ее мнению, есть единственное средство против
революции, и потому она ее желает. Таким образом, буржуазия не принадлежит
к действующим силам теперешнего революционного движения в России и
постольку это движение не может быть названо буржуазным. Но не следует
также говорить, что оно социалистическое; оно ни в коем случае не приведет
пролетариат к самостоятельному господству, к диктатуре. Для этого
пролетариат России слишком слаб и неразвит. Во всяком случае, весьма
возможно, что в ходе революции победа будет на стороне
социал-демократической партии, и социал-демократическая партия поступает
правильно, воодушевляя своих сторонников уверенностью в победе, так как
успешно борется лишь тот, который раньше не отказался от победы. Но
социал-демократия не в состоянии будет при содействии одного пролетариата
без помощи другого класса завоевать победу; она, как
партия-победительница, не сможет поэтому пойти в проведении своей
программы дальше, чем это разрешают интересы поддерживающего пролетариат
класса.
"На какой же класс может опереться русский пролетариат в своей
революционной борьбе? Если взять за основу политические события, то можно
притти к мнению, что все те классы и партии, которые стремятся к
политической свободе, должны соединиться в своей работе и дать проявиться
разногласиям лишь тогда, когда политическая свобода будет уже завоевана.
"Но всякая политическая борьба есть в основе своей классовая борьба,
следовательно и экономическая. Политические интересы являются результатом
экономических, народные массы поднимаются для защиты последних, а не для
проведения абстрактных политических идей. Кто хочет воодушевить народные
массы для политической борьбы, тот должен им показать, что таковая тесно
связана с их экономическими интересами. Последние не могут быть ни на
минуту отодвинуты на задний план без заминки в борьбе за политическую
свободу. Союз пролетариата с другими классами в революционной борьбе может
быть длительным и победоносным, если он прежде всего основан на общности
экономических интересов. На общности интересов должна быть также построена
и тактика русской социал-демократии.
"Но общность интересов может быть прочной на все время революционной
борьбы только у пролетариата и крестьянства, и она должна послужить
основанием для всей революционной тактики русской социал-демократии. О
сотрудничестве с буржуазией может быть речь лишь в том случае, если оно не
вредит совместной работе с крестьянством.
"На общности интересов промышленного пролетариата и крестьянства
основана революционная сила русской социал-демократии и возможность
победы, но за-одно и граница возможного использования последней.
"Без крестьян мы скоро в России победить не можем. Нельзя ожидать того,
чтобы крестьяне стали социалистами. Социализм может быть построен только
на основе крупного производства, он слишком противоречит условиям мелкого
хозяйства, чтобы он мог возникнуть и укрепиться среди преобладающего
крестьянского населения.
Возможно, что, восторжествовав в крупной индустрии и крупном сельском
хозяйстве, он силой своего примера убедит и побудит к подражанию мелких
крестьян, но этого будет недостаточно; в России отсутствуют больше чем где
бы то ни было интеллектуальные и материальные условия для этого. Коммунизм
русской деревни совершенно ничтожен, он не есть обобществление
производства. Совершенно исключена возможность введения
усовершенствованных способов крупного производства в нашей деревне в
рамках деревенской общины; для этого необходима, по меньшей мере, работа в
государственном масштабе, а к производству на таковой основе русские
сельско-хозяйственные производители ни в коем случае не способны.
"Теперешняя революция может создать сильное крестьянство в деревне на
основе частной собственности, и тогда между пролетариатом и состоятельной
частью сельского населения раскроется та же пропасть, что в Западной
Европе в настоящее время. Таким образом, кажется невероятным, чтобы
теперешняя русская революция привела к установлению социалистического
производства, если даже социал-демократия временно и придет к власти.
"Конечно, могут быть сюрпризы. Мы не знаем, как долго еще протянется
русская революция, но, судя по форме ее, она так скоро не окончится. Мы
также не знаем, как она повлияет на Западную Европу и как она там оживит
пролетарское движение.

Наконец, мы совершенно не знаем, как успехи западно-европейского
пролетариата отразятся на русском рабочем движении. Мы должны свыкнуться с
мыслью, что стоим перед совершенно новыми ситуациями и проблемами, для
которых старая мерка не годится.
"Мы можем понять революцию и ее задачи, если не рассматривать ее, как
чисто буржуазную или социалистическую, но как своеобразный процесс на
рубеже буржуазного и социалистического общества, который способствует
разложению первого и подготовляет образование второго и во всяком случае
значительно подвинет вперед человечество капиталистических стран по пути
его развития".
Сравним это изложение Каутского с тем, что он смело пишет в новейшем
своем произведении "Демократия и государственное рабство":
"Мы упрекаем Ленина и его товарищей не в том, что они считают
капитализм неизбежным для страны, находящейся на той ступени развития, как
Россия, но в том, что они только теперь пришли к этому сознанию, после
того как почти четыре года беспощадно управляли страной в духе
противоположных воззрений, клеймили предателем и ренегатом каждого
человека, создавшего себе еще раньше правильное представление о русской
революции, а последнее было не трудно для всякого образованного
социалиста, ибо надвигавшаяся русская революция еще десятки лет до того
была предсказана и названа марксистами буржуазной. Большевики могли бы
избавить Россию от четырех лет крови, слез и разрушения, если бы они
сумели, подобно меньшевикам, ограничить себя достижимым, что возвеличило
бы их, как политиков".
Милый человек хочет произвести впечатление, что он, так сказать, с
самого рождения был меньшевиком. Первая же цитата говорит, что он не
только был солидарен с большевиками в основном вопросе о роли буржуазии в
русской революции, но что он пошел даже дальше их, считая возможным
переход русской революции к прямой борьбе за социализм. Уважаемый Карл
Каутский мог бы привести в свое оправдание, что если теперь его взгляды
навеяны Мартовым, то в 1905-1906 годах он был под влиянием Розы Люксембург.
Изложение Каутского отражает тенденцию Троцкого - Парвуса и Розы
Люксембург во время первой революции, которая, как уже было отмечено, была
вне обеих фракций русской социал-демократии. Представители этой тенденции
указывали на то, что если крестьянство и будет представлять крупную
революционную силу в революции, которую рабочий класс всеми способами
должен стараться развить, чтобы опереться на нее, то оно, крестьянство,
вследствие своей социальной распыленности и низкой степени развития, не в
состоянии будет вести самостоятельную политику. В то время, как Ленин и
большевики говорили о диктатуре пролетариата и крестьянства, вышеназванные
марксистские политики выставили формулу о диктатуре пролетариата,
опирающегося на крестьянство. Еще в 1905 году Троцкий поставил вопрос в
статье своей о перспективах русской революции (напечатано в брошюре "Итоги
и перспективы. О движущих силах революции". Издательство "Советский мир",
Москва 1919 г.):
"Вопрос весь в том, кто определит содержание правительственной
политики? У кого будет однородное большинство в правительстве? Одно дело,
когда в рабочем правительстве сидят представители демократических слоев и
совсем уж другое, когда представители пролетариата входят в
буржуазно-демократическое правительство в качестве более или менее
почетных заложников. Достаточно попытаться представить себе революционное
демократическое правительство без представителей пролетариата, чтобы
полная нелепость такого представления ударила в глаза. Отказ
социал-демократии от участия в революционном правительстве означал бы
полную невозможность самого революционного правительства и был бы, таким
образом, изменой делу революции. Но участие пролетариата в правительстве и
объективно наиболее вероятно, и принципиально допустимо лишь как
доминирующее и руководящее участие. Можно, конечно, назвать это
правительство диктатурой пролетариата и крестьянства, диктатурой
пролетариата, крестьянства и интеллигенции или, наконец, коалиционным
правительством рабочего класса и мелкой буржуазии. Но все же остается
вопрос: кому принадлежит гегемония в самом правительстве и через него в
стране? И когда мы говорим о рабочем правительстве, то этим мы отвечаем,
что гегемония будет принадлежать рабочему классу" (стр.
40).
Троцкий высказался за гегемонию пролетариата в правительстве и старался
доказать, что, как ни отстали социальные отношения в России, как ни низка
степень ее капиталистического развития, революционное правительство
вынуждено будет предпринять меры перехода к социализму: "Политическое
господство пролетариата несовместимо с его экономическим рабством. Под
каким бы политическим знаменем пролетариат ни оказался у власти, он
вынужден будет стать на путь социалистической политики. Величайшей утопией
нужно признать мысль, будто пролетариат, поднятый на высоту
государственного господства внутренней механикой буржуазной революции,
сможет, если даже захочет, ограничить свою миссию созданием
республиканско-демократической обстановки для социального господства
буржуазии. Политическое господство пролетариата, хотя и временное, крайне
ослабит сопротивление капитала, всегда нуждающегося в поддержке
государственной власти, и придаст грандиозные размеры экономической борьбе
пролетариата. Рабочие не смогут не требовать от революционной власти
поддержки стачечников, и правительство, опирающееся на пролетариат, не
сможет в такой поддержке отказать. Но это значит парализовать влияние
резервной армии труда, сделать рабочих господами не только в политической,
но и в экономической области, превратить частную собственность на средства
производства в фикцию. Эти неизбежные социал-экономические последствия
диктатуры пролетариата проявятся немедленно гораздо раньше, чем будет
закончена демократизация политического строя. Грань между минимальной
программой стирается, как только у власти становится пролетариат" (стр.

68).
Троцкий стоит, таким образом, перед вопросом о взаимоотношениях
изображенной им силы политических обстоятельств и состоянием русского
хозяйства. Он отвечает на него частью указанием на весьма высокую степень
промышленной концентрации в России, на крепость молодого импортированного
из-за границы русского капитализма и частью на влияние русской революции
на европейский пролетариат. "Без прямой государственной поддержки
европейского пролетариата рабочий класс России не может удержаться у
власти и превратит свое временное господство в длительную социалистическую
диктатуру. В этом нельзя сомневаться ни одной минуты. Но с другой стороны
нельзя сомневаться в том, что социалистическая революция на Западе
позволит нам непосредственно и прямо превратить временное господство
рабочего класса в социалистическую диктатуру" (стр. 71).
Русская революция является для него исходным пунктом
европейско-пролетарской революции, он смотрит на русскую революцию, как на
часть перманентной европейской революции.
Мы отказываемся от подробного цитирования мнения Розы Люксембург,
которое мало чем отличается от точки зрения Троцкого. Прибавим еще один
небольшой штрих. Уже после поражения революции 1905-1906 годов Роза
Люксембург занялась в одной своей статье, посвященной разбору книги
известного меньшевистского публициста Череванина, вопросом о перспективах
русской революции. В этой статье, появившейся в 1909 году в польском
марксистском обозрении ("Przeglqnd Socjaldemokratyczny"), она защищает
положение, что даже буржуазная революция, как французская, должна была
пойти дальше ограниченных своих буржуазных целей, чтобы последние были
достигнуты, - что чем дальше уходит революция в своем развитии, тем
труднее контр-революции ее уничтожить.
Таковы были основные вопросы, стоявшие до и во время первой русской
революции перед сознанием авангарда русского пролетариата. Как мы видим,
эти вопросы определяют судьбу и переживаемой нами революции. Революция
1905-1906 г.г. была прелюдией революции 1917 года. В ней участвовали те же
классы, которые впоследствии через 12 лет, в новых условиях померялись
своими силами и еще тогда были поставлены все вопросы, практические ответы
на которые дают теперь дела и судьбы русской революции. Первая русская
революция не сумела дать ответа на все свои вопросы, так как еще до
полного своего воздействия в интернациональном масштабе молодой русский
пролетариат и русское крестьянство были раздавлены царизмом с помощью
европейского капитала. Первая русская революция чрезвычайно оживила
интернациональное рабочее движение, она поставила в порядок дня вопросы о
всеобщей забастовке, и не случайным совпадением является то, что первый
интернациональный документ нового коммунистического движения (брошюра Розы
Люксембург о всеобщей забастовке), послуживший исходным пунктом для
немецкого лево-радикального движения, был написан на основании опыта
русской революции. Но в некотором отношении первая русская революция дала
ясный и недвусмысленный ответ на проклятые вопросы наших дней. Он гласит,
что, как ни определять границы русской революции, буржуазия уже в первой
революции служила фактором контр-революции. Уже в первой революции она
удовлетворилась словесными обещаниями царизма и искала компромисса с ним.
Только с помощью иностранного капитала царизму удалось подавить революцию,
а поведение иностранного капитала было, между прочим, продиктовано и тем,
что он знал про нежелание русской буржуазии, при всей показной ее
оппозиции, чтобы царизм пал. Если, несмотря на это, и после поражения
первой революции меньшевики связали свои революционные перспективы с новым
подъемом буржуазной оппозиции (см. статью Дана в "Neue Zeit"
1908 г.), то они только обнаружили этим, что с самого рождения страдали
политической слепотой. Русская буржуазия вела в Думе показную борьбу
против царизма, но одновременно искала соглашения с ним на почве русского
империализма.
Петр Струве, первый идеолог русского либерализма, стал глашатаем
великой России, и Павел Милюков, политический вождь русских либералов,
стал строить русско-балканскую политику, приведшую вместе с
немецко-турецкой политикой к войне 1914 года. Война похоронила под своими
обломками показную борьбу либерализма. Либералы образовали главное ядро
русского военного патриотизма в великом мировом кризисе 1914 года.
Революция 1917 года, которая явилась восстанием народных масс против
потрясающих последствий участия царизма в мировой войне, должна была
прежде всего стать революцией и против буржуазии.
Эта контр-революционная роль промышленной буржуазии заставила рабочий
класс вступить в ожесточенную борьбу с ней для победы над царизмом. Он
должен был на каждом шагу оспаривать у нее влияние на полупролетарские и
мелко-буржуазные массы. Эта боевая позиция пролетариата по отношению к
буржуазии объяснялась не только защитой принципов демократии, но и сама
борьба за демократию была обусловлена социальной ролью пролетариата и
борьбой против буржуазной эксплоатации. Эта борьба вовсе не должна была
выходить за границу программы-минимум. Уже в момент начала борьбы в 1905
году пролетариат жестоко столкнулся с буржуазией. Без восьмичасового
рабочего дня буржуазная демократия бессмысленна, ибо привязанный с раннего
утра к машине рабочий не в состоянии, понятно, участвовать в политической
жизни. Борьба за это требование привела после октябрьского манифеста к
ожесточенному столкновению пролетариата с буржуазией, которая открыто без
обиняков перешла на сторону царизма, у которого она искала помощи против
пролетариата. Противоречие между пролетариатом и буржуазией стало наиболее
важным фактором русской революции. Революция не была проделана до конца в
деревне, но и там не меньше, чем в городе, она подрыла основы царизма. Она
привела в большей части России к вооруженной борьбе крестьянства с
помещиками. Красный петух запел на помещичьих усадьбах, и помещики
мобилизовали все силы правительства против крестьян. Если самосознание
крестьян в армии было еще незначительно, чтоб отказаться от роли палачей
против своих собственных братьев, то во всяком случае следствием военных
экспедиций в деревне был подрыв старого духа, как в армии, так и в селе.

Царизм лучше меньшевиков понял опасность, грозившую ему со стороны
крестьянства. После того, как царское правительство еще во время выборов в
первую думу в 1906 г. не смогло создать из серой крестьянской массы
противовес настроению городов, оно после первой революции пыталось
расколоть крестьянство, чтобы опереться на богатых крестьян против бедных
и новым противоречием ослабить и парализовать наступательную силу
крестьянской массы против царского государства.
Новая форма организации рабочего класса, как фактора революции, не была
предвидена марксистским анализом. Рядом с политическими партиями и
профессиональными союзами возникли по собственному почину советы рабочих
депутатов. В ноябрьские дни 1905 г. во время сильнейшего потрясения
царизма всеобщей забастовкой в некоторых городах рабочие советы были
органами власти, перед которыми должна была капитулировать буржуазия. В
зародыше они проявили себя в борьбе за власть. Появление советов марксисты
объясняли отсутствием старых, укоренившихся профессиональных союзов в
рабочем классе, что вызвало потребность в широких пролетарских
организациях. Не только европейские, но и многие русские марксисты не
поняли, что дело идет не только об организациях борьбы против буржуазного
правительства, но о зародышах будущей организации пролетарской власти.
Весьма характерно, что европейское социалистическое движение, столь
многому научившееся у первой русской революции, не восприняло идею рабочих
советов в круг своих воззрений.
II.
Мартовская революция 1917 года продолжала дело первой революции.
Быстрая победа в марте 1917 года стала возможна, благодаря глубокой
вспашке русской почвы плугом революции 1905 года. Оппортунисты II
Интернационала объявили после поражения 1907 года русскую революцию
бесполезной. Так г. Карл Лейтнер, большой умник из венской рабочей газеты,
заявил в 1908 году, что прекрасно организованное младо-турецкое движение
ему больше импонирует, чем революционный хаос России. Но все эти господа
предстали в свете событий 1917 года близорукими дождевыми червяками.
Благодаря своему опыту 1904-1905 годов, русская народная масса выступила в
марте 1917 года с запасом политических понятий, обогащенным и углубленным
испытаниями трехлетней войны, и сразу же одним махом двинула революцию
дальше, чем этого желала буржуазия. Арест царя, устранение регентства,
прокламирование республики - все это были в значительной мере результаты
работы первой революции. Одновременно рабочие и солдатские массы
приступили к образованию рабочих и солдатских советов, их примеру
последовали крестьяне в деревне. Эти внезапно создавшиеся массовые
организации еще до того, как они осознали себя органами пролетарской
диктатуры, протянули руки свои к власти.
Центральная государственная власть попала в руки буржуазии, которая
лишь потом привлекла мелко-буржуазно-пролетарские и крестьянские партии
меньшевиков и социал-революционеров к участию в правительстве. С первого
дня своего существования буржуазное временное правительство жаловалось на
двоевластие, так как рабочие и солдатские советы присвоили себе не только
контроль временного буржуазного правительства, но и часть исполнительной
власти. Я разрешу себе напомнить один мало известный факт, который
проливает яркий свет на творческую силу народных масс в революции. Когда в
первые дни мартовской революции группа большевиков, находившаяся в
Норвегии, обратилась к т. Ленину с вопросом об отношении к лозунгу
Учредительного Собрания, последний ответил, что Учредительное Собрание
наверное не скоро будет созвано Временным Правительством, и что вообще
парламент, как центр революции, имеет более чем сомнительное значение. Он
советовал повсюду, где это возможно, взять рабочему классу управление в
свои руки в виде коммунальных советов, чтобы сделать их опорным пунктом
революции. Ленин уже тогда зорким взором предвидел, что революционная
власть сконструируется не как буржуазно-демократическая республика, а как
республика по типу Парижской Коммуны, в которой революционный народ имел в
своих руках законодательную, исполнительную и судебную власть. Но
конкретная форма этой республики по типу Парижской Коммуны не была им
изобретена. Она была найдена рабочими и солдатскими массами в их неясном
порыве в борьбе.
Каково было содержание мартовской революции? Это была революция
крестьянства в солдатской шинели и рабочего класса, которые под тяжестью
войны не восстали еще против самой войны и продолжения ее, но восстали
против правительства, которое вело ее так плохо и возлагало все тяготы на
их плечи. Только незначительное меньшинство пролетариев и солдат было
вообще против войны. Во время революции массы быстро развиваются, и скоро
революция стала революцией против войны. Она направлялась таким образом
против империалистической буржуазии и помещиков, выступавших все более
открыто и агрессивно против революции, лишавшей их возможности победы.

Носителями революции были рабочие и крестьяне, их положительные цели
вытекали из их социального положения. Крестьяне хотели земли.
Ни карательные экспедиции Столыпина, ни его аграрная реформа не могли
искоренить революционные тенденции крестьян, или создать достаточно
сильное богатое крестьянство, как оплот против революции в деревне.
Рабочие стремились к немедленному улучшению их положения и так как эта
цель при общей хозяйственной разрухе, вызванной войной, была недостижима
обыкновенным путем, то они установили через фабричные комитеты контроль
над производством, чтобы уменьшить анархию в нем и улучшить этим свое
положение.
Каковы были позиции революционных партий? Социалисты-революционеры и
меньшевики сочли своей задачей удержать рабочих от борьбы с капиталистами,
крестьян - от захвата помещичьих владений, так как смута могла повредить
ведению войны. Даже Чернов и Церетели, бывшие циммервальдцы, пошли в
Каноссу и соединились политически с вульгарными социал-патриотами типа
Плеханова. Оттягивая осуществление социальных целей революции, даже
буржуазно-демократических, до созыва Учредительного Собрания, они
проводили свою еще в первой революции разработанную программу. Они
передали власть в руки буржуазии, как классу, интересы которого должны
были, по их мнению, создать объективные рамки революции и которому должно
было принадлежать руководство ею. Их старые разговоры о роли
социал-демократии, как внешней оппозиции, были забыты. Они были не крайней
оппозицией буржуазии, а единственной поддержкой буржуазного правительства
в рабочих, крестьянских и солдатских массах. Большевистская партия
заявила, что, ввиду низкой степени социального развития России, о
немедленной победе коммунизма думать не приходится. "Наша прямая задача не
есть введение социализма, а немедленный переход к контролю советов рабочих
и солдатских депутатов над общественным производством и распределением
продуктов". - Так формулировал Ленин 3-го апреля после своего приезда в
Петербург социальные задачи революции.
В своей полемике против Каменева, защищавшего старую точку зрения
большевиков о буржуазном содержании революции, Ленин сослался на то, что
он еще в 1905 году в своей выше цитированной брошюре о двух тактических
линиях писал: "У революционно-демократической политики пролетариата и
крестьянства есть, как и у всего на свете, прошлое и будущее. Ее прошлое -
самодержавие, крепостничество, монархия, привилегии. Ее будущее - борьба
против частной собственности, борьба наемного рабочего с хозяином, борьба
за социализм", и он продолжал: "Ошибка Каменева в том, что он и в 1917
году смотрит только на прошлое революционно-демократической диктатуры, а
для нее на деле уже началось будущее, ибо интересы наемного рабочего и
хозяйчика на деле уже разошлись, притом по такому важнейшему вопросу, как
оборончество, как отношение к империалистической войне" (см. сочинения
Ленина XIV т., 1 ч., 34 стр.).
Последнее указание на войну составляет основной пункт в понимании
разницы в тактике большевиков в первую и вторую революции. Уже тот простой
факт, что вторая революция застала Россию на наиболее высокой ступени
экономического развития, увеличил удельный вес пролетарских элементов.
Военная обстановка, в которой произошла революция, поставила их перед
новыми задачами и создала новые интернациональные условия для
революционной политики в России. Первый вопрос революции, который был
вопросом жизни и смерти, коснулся отношения к войне.
Революция, вызванная банкротством царизма в войне и страданиями масс,
занесла топор над корнями войны. Если она не сумела бы убить войну, то
война снесла бы ее этим же топором. Так как она угрожала способности
России к войне, она должна была вызвать ожесточенное сопротивление
заинтересованных в продолжении войны классов: финансового капитала,
помещиков и офицерской касты. Чтобы подкопаться под власть этих классов,
недостаточно было создать парламентскую республику, сохранив старые органы
угнетения царского режима. На место полиции и жандармерии должна была
стать народная милиция.
Рабочие советы должны были попытаться захватить местную власть, но
ограничить революционный переворот этой политической областью было
недостаточно и невозможно. Невозможно это было потому, что миллионы
солдат-крестьян, понесших неслыханные жертвы в войне, в момент сокрушения
власти помещиков желали получить их землю, за которую они проливали кровь
на войне. Рабочие, которых революция вооружила и наполнила большой верой в
собственные силы, не могли, понятно, охранять имущество буржуазии. Повсюду
на фабриках они начали вмешиваться в управление, если же владельцы
закрывали свои предприятия, чтобы локаутом урезонить рабочих, то последние
захватывали фабрики и продавали товары. Это была не только логика
революции, но и революционная необходимость, чтобы мощь классов,
заинтересованных в продолжении войны, была сломлена. Чтобы сломить власть
помещиков, нужно было подстрекнуть крестьян - не ждать с получением земли
до Учредительного Собрания. Чтобы сломить власть капиталистов, следовало
указать, как синдикаты и банки переводили кровь русских крестьян и рабочих
в золото. Пролетариат должен был разбить несгораемые шкапы и сейфы, в
которых хранились деловые тайны буржуазии. Если марксистская теория
утверждала, что новый общественный строй на социалистическом базисе в
России не возможен, то она заодно говорила, что без контроля производства
крупной индустрии и финансов в первую очередь становится невозможным не
только улучшение все ухудшавшегося положения рабочего класса, но и самое
окончание войны. Этим самым война поставила революцию перед новыми
социальными задачами.

Партия пролетариата никоим образом не может задаваться целью "введения"
социализма в стране мелкого крестьянства, пока подавляющее большинство
населения не пришло к сознанию необходимости социалистической революции.
Но только буржуазные софисты, прячущиеся за "почти марксистские" словечки,
могут выводить из этой истины оправдание такой политики, которая бы
оттягивала немедленные революционные меры, вполне назревшие практически,
осуществленные зачастую во время войны рядом буржуазных государств,
настоятельно необходимые для борьбы с надвигающимся полным экономическим
расстройством и голодом.
Такие меры, как национализация земли, всех банков и синдикатов
капиталистов или, по крайней мере, установление немедленного контроля за
ними советов рабочих депутатов и т.п., отнюдь не будучи "введением"
социализма, должны быть безусловно отстаиваемы и, по мере возможности,
революционным путем осуществляемы. Вне таких мер, которые являются лишь
шагами к социализму и которые вполне осуществимы экономически, невозможно
лечение ран, нанесенных войной, и предупреждение грозящего краха, а
останавливаться перед посягательством на неслыханно-высокие прибыли
капиталистов и банкиров, наживающихся особенно скандально именно "на
войне", партия революционного пролетариата никогда не будет.
Так формулировал Ленин социальные задачи большевистской партии и
революции в проекте политической платформы партии, написанном в апреле
1918 года (Собрание сочинений, том XIV, часть 1, стр. 50-51).
Эта программа, которая объективно выходит за рамки программы-минимум
социал-демократии, знаменует уже переход к борьбе за социализм. Она еще не
представляет правил проведения социализма. Но в то время как
программа-минимум социал-демократии содержит требования улучшения
положения рабочего класса в капиталистическом обществе, в обществе, в
котором власть принадлежит буржуазии, здесь построена программа, ставящая
буржуазию и капиталистическое производство под контроль рабочего класса.
Такое положение вещей должно было привести к борьбе между временным
буржуазным правительством и советами рабочих депутатов, как только
последние стали на точку зрения этой программы. Она привела к
революционной диктатуре пролетариат и крестьян. Могла ли такая диктатура
устоять и провести программу, формулировавшую жизненные потребности
революции? Было ясно, что это будет невозможным, если Россия образует
оазис в нормальном капиталистическом мире. Но Россия не была окружена
нормальным капиталистическом миром, а огненным морем мировой войны. Уже
мартовская революция потрясла войну и поддерживавшие ее классы во всех
капиталистических странах. Раньше еще, чем весть о революции получила
огласку в Германии, Бетман-Гольвег поспешил в прусский ландтаг, в бастилию
немецкой реакции, и возвестил эру реформ. В Англии усилилась волна
забастовок.
Французское правительство сидело, как на пороховой бочке. Русская
революция нарушила установившееся в войне равновесие, она угрожала не
только Антанте поражением, но и революцией во всей Европе. Не подлежало
никакому сомнению, что если пролетариат и крестьянство возьмут власть в
свои руки в России, если они энергично возьмутся за установление мира, то
будет пробита революционная брешь на военном фронте, в которую проникнут
отряды пролетариата.
Утверждение революционных марксистов с самого начала войны о переходе
империалистической войны в гражданскую, приближалось к осуществлению.
Русская революция была прелюдией европейской, и были все шансы, что она не
будет в изоляции предоставлена уничтожающему нападению мирового капитала.
При революционной ситуации в отсталой мелко-буржуазной стране развернулась
программа мировой революции.
Программа большевиков предусматривала потребности русской революции и
потому она стала программой последней. Крестьянские массы боролись за мир,
свободу и землю.
Рабочие массы боролись за мир и переходные мероприятия к социализму.
Благодаря войне миллионы крестьян оказались в рядах армии, распыление их
было уничтожено, и крестьянская масса получила в первый раз в истории
возможность перейти в организованное наступление. Благодаря существованию
молодого революционного рабочего класса, господствовавшего над центрами
индустрии и транспорта, крестьянская масса получила политическое
руководство, которого ему всегда в истории не доставало. Большевистская
партия - результат 25-ти-летней истории революционной борьбы - трезво
оценила ситуацию и сосредоточила стихийное движение массы на наиболее
важных политических объектах борьбы. Так создалась победа ноябрьской
революции, и только одержимые слепотой доктринеры и ослепленные классовой
враждой эмигранты могут отрицать это. Даже К. Каутский, не только
политически ослепнувший, но и поглупевший, должен был объявить в своем
последнем сочинении против русской революции: "Мы здесь не ставили вопроса
о том, подлежит ли одобрению завоевание власти пролетариатом в России или
нет:
русская революция 1917 года была элементарным событием, как каждая
большая революция, которой также нельзя воспрепятствовать, как и устроить
по желанию таковую".

Дальше Каутский говорит:
"Но этим еще не дан ответ на вопрос, каково должно быть поведение
социалистов в подобном случае. Для марксиста ответ ясен. Они должны
принять во внимание данную степень зрелости экономических отношений и
пролетариата и определить задачи, которые встанут перед последним после
его победы.
"Марксистское понимание истории ставит историческое развитие в
зависимость от экономического, последнее идет закономерно и не знает
прыжков через отдельные фазы. До этого взгляда на историю революционеры не
знали во время переворота границ своей воли. Они старались одним прыжком
достигнуть наибольших результатов. При этом они всегда терпели неудачи, и
всегда революции, несмотря на действительный прогресс, вызванный ими,
кончались крахом для революционеров.
Маркс учит методу, как в революционное время во избежание поражения
ставить себе только такие практические задачи, которые при данных
средствах и силах разрешимы.
"Меньшевики рекомендовали этот метод в России, провели его в Грузии с
наилучшим успехом. Большевики же, напротив, поставили русскому
пролетариату задачи, которые он при незрелости отношений разрешить не мог,
и это не чудо, что коммунизм потерпел крах" (стр. 16).
О крахе коммунизма в России будет речь потом. Пока упомянем, что
Каутский, считая захват политической власти пролетариатом в России,
элементарным событием, которое так же трудно было предупредить, как по
желанию вызвать, отзывается о рекомендованных меньшевиками методах
самоограничения, как о попытке предупредить исторически необходимое.
Вопрос о том, что должны были сделать большевики, придя к власти в
стране с преобладающим мелко-буржуазным населением, составляет ядро в
вопросе о сущности пролетарской государственной политики в России с
момента захвата власти до перемены курса в марте этого года.
III.
Противники представляют время с 7-го ноября 1917 года до марта 1921
года временем проведения коммунизма в России, чтобы иметь возможность
говорить о банкротстве коммунизма в начале 1921 года.
Для опровержения этой легенды лучше привести длинную главу из описания
общего положения России, которая была написана мною в декабре 1919 года в
берлинской тюрьме и опубликована в Берлинском издании Комм. Интернационала
под псевдонимом Struthahn.
Я писал в декабре 1919 года:
"Когда русский рабочий класс взял в ноябре 1917 года власть в свои
руки, ни буржуазный, ни социалистический мир не верил в то, что он удержит
государственную власть и 2-х месяцев, не то что два года. Немецкий
империализм вступил в переговоры с советской Россией, будучи к тому
вынужден всей созданной войной ситуацией. Он желал заключения мира на
востоке даже с весьма кратковременным правительством, будучи твердо
убежден, что если даже большевики исчезнут, никакая партия, никакое
правительство не сумеет мобилизовать крестьян в ближайшее время. Советская
Россия нуждалась в мире не только потому, что она не имела никакой армии,
но и потому, что она могла стать действительностью, лишь получив передышку.
"Во время брест-литовских переговоров советская Россия была только
программой и существовала лишь в декретах Совета Народных Комиссаров. Даже
царский абсолютизм в его местных органах не был окончательно разрушен, и
феодальное землевладение не было искоренено. У большевистского
правительства был выбор: или повести с Урала с помощью союзников, как
правительство революционных партизанов, партизанскую войну против
немецкого империализма и допустить, чтобы русский капитал произвел
реставрацию под защитой немецких штыков, - или вступить на путь брестской
Голгофы и ценой национального унижения провести низвержение буржуазии и
создать организацию пролетариата.
"Если немецкие "независимые" глупцы теперь, после того, как потерпели
по собственному ноябрьскому опыту крах с обвинением большевиков в
дезорганизации армии, говорят о полной иллюзии внешней политики советского
правительства, то понятно, что этим обанкротившимся вильсоновцам ничем
помочь нельзя. Правильность политики советского правительства, основанной
на убеждении, что брест-литовский мир не только не задержит, а ускорит
процесс разложения мирового империализма, доказана не только победами
советской России и тем, что палачи Брест-Литовска покоятся в гробу с
раздробленными костями, но и тем обстоятельством, что советская Россия в
положении "между дьяволом и морскою бездной", как говорят англичане,
смогла сорганизоваться так, что через год после краха немецкого
империализма представители победоносного антантовского империализма должны
были сознаться, что мечом большевизм не победишь. Брест-литовский мир,
поскольку он, несмотря на свой хищнический характер, имел положительное
значение для советской России, положив конец великой войне, - был вынужден
не силой советской России и не настоянием немецких рабочих, а давлением
союзных армий на западе. Если теперь победоносный империализм Антанты
заключит еще более хищнический мир, но который все-таки даст советской
России возможность существования, то он представит принципиальный прорыв,
брешь в капиталистической системе, так как он явится результатом
сопротивления советской России и помощи, оказанной ей мировым
пролетариатом. Но почему вообще должна Россия, которую не сумели
уничтожить мечем, заключить компромиссный мир с Антантой? Почему бы не
подождать с оружием в руках, хотя бы до такой степени развития разложения
Антантовского капитализма, что последний вынужден будет пойти на более
почетный мир с советской Россией?

Ответ на этот вопрос прост. Во время мировой войны, которая
затягивалась бесконечно преступной политикой всех империалистических
государств, можно было надеяться на скорую катастрофу мирового
капитализма, на восстание народных масс во многих странах. Во время
заключения Брест-литовского мира советское правительство смотрело на
передышку, как на кратковременный эпизод; мы думали тогда: или мировая
революция скоро спасет советскую Россию, или она скоро падет в неравной
борьбе. Этот взгляд соответствовал тогдашнему положению вещей.
Крах немецкого империализма, неспособность союзников уничтожить
советскую Россию войной, и то обстоятельство, что мировая война
окончилась, что демобилизационный кризис преодолен, что мировая революция
не в форме взрыва, а продолжительного длинного процесса разложения,
победит капиталистический мир - все эти моменты совершенно меняют
положение и условия внешней политики советской России.
С одной стороны, она не может рассчитывать на скорое механическое
освобождение, на то, что стихийное массовое движение в одно мгновение
прогонит Клемансо, Ллойд-Джорджа, Вильсона и всю братию за их спиной, с
другой стороны она может с большой точностью быть уверенной, что процесс
капиталистического разложения будет развиваться и облегчать ее положение.
Но так как процесс обещает быть долгим, советская Россия вынуждена искать
и добиваться modus'a vivendi с государствами еще капиталистическими. Если
завтра пролетарская революция победит в Германии или во Франции, то
положение советской России облегчится, так как два пролетарских
государства окажут большое давление на капиталистический мир; но и они
все-таки будут еще заинтересованы в мире с капиталистическими
государствами, чтобы перейти в конце концов к хозяйственному
строительству. Советская Россия не даст себя уничтожить. Мы уверены, что
если союзники не предложат ей теперь приемлемый мир, то она будет
голодать, но бороться дальше, и они будут вынуждены позже дать ей лучший
мир. Победа над страной с рессурсами России при помощи блокады требует
такого периода времени, в течение которого империалистический курс в
союзных странах не протянется. Но очевидно, что если советская Россия еще
должна будет воевать, то хозяйственного строительства нельзя будет начать.
Война вынуждает обессиленное производство заняться приготовлением
амуниции, лучшие силы передать в армию, разрушенные железные дороги
использовать для переброски войск; военная необходимость заставляет
ударные силы государства сосредоточить в руках исполнительной власти,
угрожает советской системе и, что важнее всего, грозит на долгое время
поглощением лучших элементов рабочего класса. Советское правительство
сделало сверх-человеческое, чтобы всему этому противодействовать; его
просветительная работа, несмотря на всю нужду, приводит сейчас уже в
изумление честных буржуазных противников, - стоит только прочесть
сообщения Гуда в "Манчестер Гвардиан":
"Дебаты на мартовском съезде большевиков, ценный протокол которых
теперь появился из печати, с полной ясностью говорят о серьезности
отношения вождей к опасностям создания чиновничьей бюрократии и
взяточничества в новой форме. Но война остается войной, жестокой
разрушительницей; если она ценою жертв может быть окончена, то следует
поспешить это сделать. Достойно сожаления, что русский народ должен
предоставлять английским, американским и французским капиталистам
концессии на руду, так как он мог лучше использовать ее, чем для уплаты
дани. Но пока идет война, он не только не может добывать руду, но вынужден
бросать своих горных рабочих в пасть войны. Если бы положение было таково:
социалистическое хозяйственное строительство и война против мирового
капитала, препятствующего социалистическому строительству, то единственно
правильным разрешением была бы война. Но дело обстоит не так. Подлежащий
разрешению вопрос гласит:
социалистическое строительство в рамках временного компромисса или
война без всякого хозяйственного строительства.
"Уже весною 1918 г. советское правительство стояло перед вопросом о
хозяйственных компромиссах. Когда американский полковник Раймонд Робин в
мае 1918 года уезжал из Москвы в Вашингтон, то он взял с собой конкретное
предложение советского правительства с условиями хозяйственных концессий
(оно опубликовано в протоколах первого съезда Советов Народного Хозяйства
в речи Радека о хозяйственных последствиях Брестского мира). Одновременно
помощник народного комиссара торговли и промышленности Бронский сделал на
первом заседании представителям немецкого правительства практическое
предложение о совместной работе советской России с немецким капиталом.
Бруку, Локкарту секретно была сообщена база переговоров. Можно согласиться
с тем, что тогда во время мировой войны могла быть надежда, что взрывы в
ближайшем будущем могут устранить необходимость таких уступок, но
принципиальная сторона политики уступок была уже тогда решена и
обоснована. До тех пор, пока в важнейших государствах не победит
пролетариат, он не в состоянии будет использовать все производственные
силы мира для строительства; пока пролетарские государства будут
существовать рядом с капиталистическими, они вынуждены будут заключать
компромиссы, и не будет ни чистого социализма, ни чистого капитализма, а,
будучи территориально разграничены, они должны будут в пределах
собственного государства делать уступки друг другу. Сила и количество
существующих пролетарских государств определят меру необходимых уступок
капитализму".

Но признавая необходимость компромисса пролетарских государств с
капиталистическими, не признается ли возможность и необходимость
компромисса с капитализмом в каждом государстве, не есть ли это отказ от
революции от диктатуры, как пути к социализму? Не правы ли, наконец,
Реннер, Бауер, Кунов, Каутский, не правилен ли метод коалиции с
капитализмом на почве демократии, не обанкротился ли коммунизм со своей
программой диктатуры Советов? Эти вопросы должны быть искренно и глубоко
проверены сначала исторически в рамках опыта русской революции, а затем
должно быть определено их интернациональное значение.
Враги коммунизма, из лагеря колеблющихся элементов покойного II
Интернационала, имеют про запас две взаимно исключающие друг друга
легенды. Одна гласит: вся советская теория была вызвана необходимостью:
когда выяснилось, что выборы в Учредительное Собрание не дали
большевистского большинства, то большевики выступили гордыми рыцарями
пролетарской диктатуры. Вторая легенда говорит, что большевики пришли к
власти, как дикие представители диктатуры, но потом, высмеянные
собственным опытом, вынуждены были подливать все больше воды в свое вино.
Каковы же факты?
Еще до революции 1905 года большевики видели в диктатуре пролетариата и
крестьянства исторический путь, по которому пойдет Россия. Роза Люксембург
и Троцкий пытались исправить эту формулу, говоря о диктатуре пролетариата,
опирающейся на крестьянство. Этой поправкой должна быть подчеркнута точка
зрения, которая не отрицалась и большевиками, что городской пролетариат
будет иметь руководство в революции. Весь лагерь, из которого теперь
составился русский коммунизм, был того мнения, что в такой аграрной
стране, как Россия, пролетариат должен принять во внимание крестьянские
интересы и не может отстранять крестьян от власти. Если большевики в 1917
году вели ожесточенную борьбу против крестьянской партии, -
социалистов-революционеров с их вождем Черновым, - то не против интересов
крестьянства, а в защиту их. Вожди социалистов-революционеров совершали
измену своей коалицией с капиталистической кадетской партией, они
откладывали разрешение аграрного вопроса, они жертвовали крестьянскими
массами в войне русского империализма. Когда благодаря этой политике
солдатские и крестьянские массы перешли на сторону рабочего класса и
помогли 7 ноября большевикам взять власть, последние предложили
побежденным противникам принять участие в правительстве: в течение двух
недель после победы над Керенским велись переговоры не только с
меньшевиками, но и с социал-революционерами об образовании коалиционного
правительства, которое представляло бы диктатуру крестьян и рабочих.
Переговоры потерпели неудачу, потому что меньшевики и правые
социал-революционеры верили еще в победу буржуазии. Большевики привлекли к
участию в правительстве, отколовшихся от общей партии левых
социал-революционеров готовых разрешить вопрос о земле и мире путем
революционной диктатуры. Разрыв с этой партией определился тогда, когда
националистические элементы в ней взяли верх и интеллигентские ее части
под влиянием революционного национализма не смогли решиться перейти на
сторону интересов мировой революции. Опять в защиту крестьянских интересов
произошел разрыв с этой крестьянской партией, все больше терявшей контакт
с реальной жизнью. Разрыв большевиков с этими партиями, которые желали
представлять крестьян, но которые в действительности были только
интеллигентами, ни на минуту не омрачил ясности их, большевиков,
представления о реальном соотношении сил.
С одной стороны, они старались способствовать победе пролетарских
интересов в деревне, объединяя рабочих, ушедших в деревни вследствие
голода и разложения индустрии в городах, а также сельский пролетариат и
мелких крестьян в организации деревенской бедноты; с другой стороны, они
стремились уступками (например, по отношению сельско-хозяйственных
кооперативов) перетянуть средних крестьян на сторону пролетарской
диктатуры. Кто в этом видит оппортунизм, тот не понимает азбуки
социализма. Так как капиталистическая форма концентрации производства
повсюду оставила миллионы мелких и средних сельских хозяйств, то
социализация сельского хозяйства будет медленным и продолжительным
процессом, во время которого социализм осуществится не экспроприацией, а
огосударствлением кредита, торговли сельско-хозяйственными машинами,
транспорта и всей культурной помощью со стороны социалистического
государства крестьянам. Пролетариат после своей победы над буржуазией
повсюду будет вынужден к компромиссу с крестьянами.
Но он в состоянии будет его заключить, лишь победив буржуазию и вынудив
крестьян пойти на уступки.
Но возможна ли была эта победа рабочего класса над буржуазией без
гражданской войны и диктатуры? Нельзя ли было добиться ее на пути
демократии? Вся история русской революции дает отрицательный ответ на этот
вопрос. Политика меньшевиков потерпела неудачу из-за невозможности не
только экспроприации буржуазии мирным путем, но также из-за необходимости
спасения народных масс из когтей мировой войны, в которой были
заинтересованы только верхушки буржуазии - финансовый капитал и его
питомцы. Буржуазия должна была быть низвергнута и диктатура
заинтересованных в мире народных масс установлена еще прежде, чем можно
было подумать о защите элементарнейших жизненных интересов рабочих масс.

Дальнейшие прямые и косвенные попытки буржуазии и ее приспешников
определили с железной необходимостью форму и содержание диктатуры. На
попытки буржуазной интеллигенции, которая поддерживалась банками,
саботировать хозяйственную жизнь и государственную машину, пришлось
ответить преследованием буржуазной печати, саботажников и т. д.
Против попыток фабрикантов, купцов и банкиров после брестского мира
спрятаться за спиной немцев, сохранить путем всяких мошенничеств свое
имущество и утаить его от народа открытой изменой стране, пришлось
выступить, с одной стороны, с мерами устрашения, с другой - быстрой
национализацией. Для спасения большого числа предприятий от продажи
немецкому капиталу явилась необходимость их скорой передачи в
государственную собственность, не подготовив надлежащим образом эту
радикальную меру. Когда затем буржуазия снова стала на сторону Антанты и
начала поддерживать все заговоры союзников от единичного террора до
организации восстаний, должен был быть установлен красный террор,
принявший действительно крупные размеры лишь после того, как армия Колчака
и Деникина, вооруженные Антантой и поддерживаемые всеми капиталистическими
элементами России, начали открытую войну против Советской власти.
Во всей двухлетней истории пролетарской диктатуры в России нет по
своему содержанию ни одной большой меры, возникшей по доктринерскому
рецепту.
Катастрофа правительства Керенского последовала вследствие полной
неспособности его даже в попытках спасения России из кровавого застенка;
это значит, что вследствие невозможности защиты первейших интересов народа
против сопротивления буржуазии иначе, чем путем диктатуры, последняя стала
необходимостью. Эту необходимость поняли большевики с самого начала и
требовали с апреля 1917 года всей власти рабочим советам. Благодаря
оттягиванию созыва Учредительного Собрания правительством Керенского, оно
собралось лишь в момент, когда пролетарская диктатура была уже
установлена. Оно явилось на свет мертворожденным, но можно было допустить,
чтобы оно само себя похоронило. Если советское правительство и взяло на
себя его погребение, то из-за грозившей опасности, что правительство
Керенского, превратившееся в труп, смогло бы еще пить народную кровь.
Советская Россия вела мирные переговоры с беспощадным врагом и каждая игра
Учредительного Собрания могла помочь немецкой военной партии прервать
мирные переговоры и уничтожить молодую, еще в стадии образования
находившуюся, советскую Россию. Безразличие народных масс при погребении
Учредительного Собрания показало, что оно никакой живой народной силы за
собой не имело. Оно было тенью прошлого.
Кто следит за историей русской революции, как историк, а не
морализирующий доктринер, должен признать политику большевиков
последовательной и приноровленной к потребностям момента. Кто ее, как
революционер изучает, не может не признать ее единственной революционной
политикой. Об этом теперь спорить не приходится. Это признали даже
меньшевики в своем воззвании пред первой годовщиной ноябрьской революции.
Но больше этого признания говорит факт, что на смену диктатуры
пролетариата может притти только диктатура феодально-капиталистических
клик, которые сумеют держаться только с помощью мировой диктатуры
финансового капитала.
Русская революция может быть побеждена, тогда ее сменит диктатура белых
генералов. Но русская революция может победить только как диктатура
пролетариата, которая ведет народные массы в бой с капиталом, а погибая
русская пролетарская революция кликнет, как свое завещание, мировому
пролетариату слова:
"диктатура пролетариата".
Мы стоим перед последним вопросом: продержится ли пролетарская
диктатура при компромиссе с мировым капиталом. Мы подходим при этом к
пределам компромисса, который рабочее государство может делать в своей
внешней политике.
Какова граница экономических уступок со стороны советской России?
Подобно тому, как советская Россия не дала себя унизить до степени вассала
немецкого империализма во время брестского периода, так и теперь она не
может опуститься до роли вассала англо-саксонского империализма. Во время
всех переговоров с представителями немецких и английских империалистов
советская Россия заявляла, что вследствие войны мир настолько обеднел, что
ни одна из воюющих сторон не в состоянии удовлетворить огромные
хозяйственные потребности советской России.
Последней приходится брать машины и организаторские силы там, где она
их находит и где они дешевле. Изменил ли исход войны что-нибудь в этом
отношении? Германия сломлена, но, несмотря на это, ее технический аппарат
и техническая мощь высоко развиты. Англо-саксонские страны победили, но их
хозяйственное разложение так далеко пошло, что, хотя они оказались
победителями, они не в состоянии оказать достаточной помощи Франции и
Италии. В капиталистических кругах Франции развивается тенденция возможно
в большей степени использовать хозяйственные силы Германии, что еще
усиливается фактом беспрестанного падения франка по сравнению с шиллингом
и долларом (прекрасная иллюстрация итогов победы и "солидарности
победителей"). Польша и Богемия - вассалы Антанты - вынуждены заключить
хозяйственные договоры с Германией, во-первых, из-за недостаточности
помощи со стороны Антанты, во-вторых, потому, что никакая победа не может
уничтожить хозяйственную связь, обусловленную географическим положением.

Есть еще одно весьма важное хозяйственное обстоятельство.
Прогрессирующее разложение капиталистического мирового хозяйства устраняет
возможность получения товаров для России в необходимом количестве, если бы
даже последняя повела близорукую политику закупки товаров в первую голову,
вместо того, чтобы подумать о мобилизации своих хозяйственных сил.
Советская Россия должна с минимумом средств производства, которые она
может получить из-за границы от капиталистов, перейти к организации своего
хозяйства. Ей скоро придется прибегнуть и к производству нужных ей машин
внутри страны. Она больше всего будет нуждаться в обученных технических
силах из-за границы, в которых всегда была нужда в России.
В Германии находятся тысячи инженеров, химиков и обученных рабочих без
хлеба и работы вследствие краха внешней торговли и упадка хозяйства, и они
могли бы оказать неоценимые услуги советской России при восстановлении ее
хозяйства.
Прочитав эти слова, антантовские журналисты поднимут, понятно, крик:
Вот как!
большевики хотят помочь немцам и восстановить силу немецкого
капитализма на русской почве! Этот крик о новом большевистско-немецком
заговоре - такая же ложь, как и прежняя клевета. Мы не предлагаем немцам
даже концессий, предложенных антантовскому капитализму. Не только потому,
что у немецкого капитала нет силы вынудить их у нас, но и потому, что у
него нет возможности использовать их. Для экспансии капитала необходим его
вывоз, а Германия вышла нищенски бедной страной из войны. Она
безрезультатно клянчит о кредитах в Америке, и теперь ей не до экспансии.
Немецко-русские хозяйственные сношения, которые мы, несмотря на
вынужденные уступки Англии со стороны советской России, считаем
необходимыми, не могут быть вообще построены на старой капиталистической
основе. Не товарообмен и вывоз капитала, а помощь трудом - такова новая
база немецко-русских хозяйственных сношений. Последние не допустят немцев
до владычества в России, но, принося помощь России в ее хозяйственном
строительстве, они дадут хлеб и работу не только тысячам нем ецких рабочих
интеллектуального и физического труда, но и создадут базу для будущего
русско-немецкого товарообмена. Россия вынуждена была бы вести такую
политику, если бы даже была буржуазным государством. Она продиктована
русскими интересами.
Но эта политика совпадает и с линиями, по которым должно итти
пролетарское государство. Советская Россия не может стать виновницей
блокады и голода других народов. Если немецкое правительство в своей
глупой боязни большевизма и Антанты будет дальше оставаться совершенно
пассивным, надеясь, что, в конце концов, советская Россия уберется к чорту
и можно будет пасть в объятия деникинских молодцов и стариков, то оно
должно будет приписать вину в блокаде самому себе.
Границы экономических уступок советской России антантовскому капиталу -
прежде всего социального характера. На территории советской России не
могут быть допущены империалистические колонии, в которых русский
пролетариат играл бы роль белых негров. Если советская Россия вынуждена
будет выдать иностранному капиталу известную часть народного достояния, то
это возможно лишь на основании условий, конкретно установленных между
договаривающимися государствами. Дело идет в первую очередь об условиях
труда, которые должны быть не хуже, чем для прочего российского
пролетариата, если бы русские рабочие вообще стали на работу; затем - об
отношении производства концессионных предприятий к общему хозяйственному
плану советской республики. Договоры должны отдать часть производства в
пользу русского организованного хозяйства. Россия должна для своего
хозяйственного возрождения извлечь тотчас же пользу из развития
концессионных предприятий, получая от них определенную часть
производимого, которую она использует на средства производства. Только в
таком случае дань иностранному капиталу не будет вести к обескровливанию
России.
Если в прошлом году могло быть опасение, согласятся ли привыкшие к
индивидуалистическим методам хозяйства капиталистические круги на
ограничение их частной инициативы общественным контролем, то за это время
положение заметно изменилось. Они ведь стоят перед этими же проблемами в
собственных странах, и, каково бы ни было их сопротивление попыткам
общественного контроля, не подлежит никакому сомнению, что под давлением
рабочего движения и необходимости какого-нибудь обуздания хозяйственной
анархии, они вынуждены будут отказаться от их старого безграничного
индивидуализма. Все, что они вынуждены будут уступить английским и
американским рабочим еще до захвата политической власти последними они
должны, будут предоставить и русским рабочим, за которых заступится
русское пролетарское государство.
Мы не хотим здесь прикрашивать и представлять вещи в розовом свете. Как
бы велики ни были вызванные жаждой наживы в России уступки иностранного
капитала русскому пролетариату, русские рабочие будут работать для чужой
наживы, русские природные богатства будут использованы для чужого
капиталистического хозяйства, и в советской России будет существовать
инородное тело. Но пока советская Россия сама представляет инородное тело
в капиталистической системе государств, ей подобных опасностей не избежать.

Опасность в данном случае ясна. Не говоря уже о затруднительности
положения пролетарского правительства при конфликтах между пролетариями и
концессионерами, - иностранными капиталистами, - есть угроза концентрации
остатков разбитой русской буржуазии вокруг частных иностранных
капиталистических предприятий. Эта опасность будет возрастать по мере
того, как советская республика вынуждена будет делать все большие уступки
иностранному капиталу при длительности теперешней переходной стадии. На
это рассчитывают Ллойд-Джордж и другие антантовские вожди, склонные к
заключению мира с советской Россией. От предполагаемой продолжительности
этой совместной работы зависит исполнение их надежд и влияние их на
развитие русского пролетарского государства. Если эта совместная работа
будет длиться годы, то в лучшем случае советская Россия станет
государством по типу Ново-Зеландии и Австралии, т.-е. капиталистическим
государством, которое управляется рабочими и фермерами и в котором
финансовый капитал идет на широкие уступки пролетариату в отношении
условий жизни.
Этот строй во многом лучше европейского или американского, но это - не
пролетарская диктатура для осуществления коммунизма. Если мировая
революция, как следует предположить, будет развиваться, хотя медленно, но
неуклонно, то внимание к интересам иностранного капитала со стороны сов.
России не будет настолько значительным и продолжительным, чтобы оно могло
угрожать господству пролетариата. Оно даже укрепит фактическую власть
пролетариата, поскольку даст мир советской России и возможность перехода к
восстановлению хозяйства. Ясно, что советская Россия будет сильнее, если
транспортные условия улучшатся, фабрики получат сырье и топливо и
крестьянам будут даны товары за хлеб.
Чем сильнее советское правительство, тем легче оно может отказаться от
террора, который есть только средство обороны, - тем мягче оно может
осуществлять диктатуру. Диктатура не может быть уничтожена, пока угрожает
опасность господству пролетариата. Но от степени опасности зависит
характер и напряжение диктатуры. Второй параграф политической части
программы русской коммунистической партии (март 1919 г.) гласит:
"В противоположность буржуазной демократии, скрывавшей классовый
характер ее государства, Советская власть открыто признает неизбежность
классового характера всякого государства, пока совершенно не исчезло
деление общества на классы и вместе с ним всякая государственная власть.
Советское государство, по самой своей сущности, направлено к подавлению
сопротивления эксплоататоров, и советская конституция, исходя из того, что
всякая свобода является обманом, если она противоречит освобождению труда
от гнета капитала, не останавливается перед отнятием у эксплоататоров
политических прав. Задача партии пролетариата состоит в том, чтобы,
проводя неуклонно подавление сопротивления эксплоататоров и идейно борясь
с глубоко вкоренившимися предрассудками на счет безусловного характера
буржуазных прав и свобод, разъяснять вместе с тем, что лишение
политических прав и какие бы то ни было ограничения свободы необходимы
исключительно в качестве временных мер борьбы с попытками эксплоататоров
отстоять или восстановить свои привилегии. По мере того, как будет
исчезать объективная возможность эксплоатации человека человеком, будет
исчезать и необходимость в этих временных мерах, и партия будет стремиться
к их сужению и к полной их отмене".
По мере того, как победы Красной армии над войсками контр-революции
уменьшают надежды русских помещиков и эксплоататоров на восстановление их
господства, увеличиваются также возможности смягчения пролетарской
диктатуры в России. Эта диктатура первый раз в мировой истории дала
широким массам народа действительную возможность участия в духовной жизни
и в управлении государством, создала действительную демократию, каковой
нет еще ни в одном государстве. Но одновременно пролетарская диктатура
лишила буржуазию и поддерживающую ее интеллигенцию политических прав, так
как они пользовались ими для борьбы с делом освобождения народных масс.
Вооруженная борьба русского пролетариата с контр-революцией давно
окончилась бы, если бы капиталистические государства (сначала Германия и
затем Антанта) не поддерживали всеми средствами русскую контр-революцию и
не заставляли советскую Россию заострять свое оружие обороны.
В этой борьбе контр-революция потерпела крупные поражения. Если
антантовский империализм прекратит, наконец, поддержку русской гражданской
войны и уничтожит гибельный кордон, победоносный рабочий класс в состоянии
будет постепенно отказываться от военных методов по мере прекращения
гражданской войны.
Это не будет отказом от управления государством соответственно
интересам рабочего класса; напротив, только тогда будет обеспечено
реальное развитие пролетарского государства в сторону демократизма через
победу пролетариата и подавление буржуазии. Это развитие будет происходить
постепенно. Всякая попытка ускорения этого развития давлением
антантовского капитала только замедлит его.

Каждое вмешательство в пользу прежней буржуазии возбудит глубочайшее
недоверие пролетариата, усилит гражданскую войну независимо от того,
желает ли этого советское правительство или нет.
Мы наметили уступки, возможные со стороны советского правительства.
Многие революционеры будут считать их глубоким унижением. Как это гордая
советская Россия, аннулировавшая военные долги, станет их платить? Неужели
станет советская Россия, победившая русскую буржуазию, делать уступки
иностранному капиталу? Да, потому что советская Россия не может победить
мировой капитал: это может сделать только мировой пролетариат, а она
вынуждена платить дань мировой буржуазии. Тут не поможет никакое
негодование. Это состояние будет продолжаться, пока усиливающееся
капиталистическое разложение не перейдет в мировую революцию.
Капиталистическая и социал-предательская пресса будет говорить о
Каноссе советской республики, о капитуляции коммунизма. Пусть она об этом
болтает, как она уже это делала после Брест-Литовска: мы живем, а
победители Брест-Литовска попали под колесо истории. Мы не отказываемся ни
на иоту от нашего учения о диктатуре пролетариата, оно сохраняется в
полном объеме, и, как бы ни изменялись формы осуществления диктатуры,
советское правительство России все-таки будет представителем власти
пролетариата или последней совсем не будет. Одно пусть знает и друг и
недруг: показной советской республики не будет. Если бы у советской
республики не было силы защитить свое господство, она не стала бы
отстаивать видимость своего существования, а открыто капитулировала бы или
погибла бы в борьбе. Исход осеннего наступления на столицы показывает, что
советскому правительству не приходится этого делать. Если бы оно не имело
никаких сил, то зачем же бы оно боролось? Если оно перенесло борьбу,
выдержало тяжелое военное испытание, то оно справится и с хозяйственными
трудностями этой зимы. У Колчака и Деникина хозяйственное положение еще
хуже; к тому же приходится принять во внимание, что в советской России
рабочий класс видит все старания пролетарского правительства прийти ему на
помощь, а в деникинщине и колчаковщине он, голодая, вынужден наблюдать,
как богачи роскошествуют.
Пол-Европы будет терпеть адские муки голода и холода в эту зиму, и
Антанта нигде не поможет, она не в состоянии этого сделать. Помощь требует
миллиардов, а Франция и Англия сами на краю банкротства. Советское
правительство не имеет никаких оснований для открытой или замаскированной
капитуляции. Для облегчения страшнейшей нужды и заключения мира оно готово
на уступки. Ближайшие месяцы покажут, способна ли Антанта в целом на
какое-нибудь благоразумное разрешение русского вопроса. Если нет, то
советской России придется с большими жертвами продолжать борьбу, но
крушение антантовского империализма от этого ускорится, так как он
вынужден будет снова прибегать к неслыханно му напряжению для победы над
советской Россией. Но есть разница между нашими противниками и нами: время
работает за нас. Мы и решились на уступки, потому что знаем, что конечная
победа - за нами, а они принуждены играть va banque. Случится ли это, -
зависит от поведения антантских рабочих в эту зиму и развития рабочего
движения во всех частях мира. Во всем этом водовороте тенденций ясно одно:
дальнейшее разложение капитализма и рост пролетарской революции. Мы, как
передовые посты последней, можем еще пережить трудные моменты, но победа
революции не подлежит никакому сомнению".
Как уже было упомянуто, все это было мною написано в декабре 1919 г., в
момент решительных побед Советской России над белыми, в момент ликвидации
Колчака и Юденича, когда Деникин был отброшен к Кавказу. О чем
свидетельствует эта выдержка? О том, что мы тогда в момент величайших
побед ни на минуту не теряли из виду следующие пункты. Во-первых: Россия -
страна с преобладающим крестьянским населением и потому коммунистическая
политика не может найти почвы в деревне; социализация сельского хозяйства
представляет собой проблему, для разрешения которой нужна работа
поколений. Конкретно советское правительство должно стремиться к
компромиссу с крестьянами; это значит, что была констатирована
мелко-буржуазная основа товарного производства для преобладающей части
русского народного хозяйства на ближайшее время. Во-вторых, было
установлено, что мировая революция, после преодоления демобилизационного
кризиса, будет развиваться медленно и потому советское правительство
должно искать modus'a vivendi с капиталистическими государствами и быть
готово на уступки капиталу. "До тех пор, пока в важнейших государствах не
победит пролетариат и не будет в состоянии использовать все
производственные силы мира для строительства, пока пролетарские
государства будут существовать рядом с капиталистическими, они вынуждены
будут заключать компромиссы и не будет ни чистого социализма, ни чистого
капитализма, а, будучи территориально разграничены, они должны будут в
пределах собственного государства делать уступки друг другу". Эта точка
зрения была не только моей, но и руководящих инстанций русской
коммунистической партии и советского правительства. Она не была
результатом опыта 1919 года. Ленин не только придерживался ее в течение
всего 1917 года, но и защищал ее в апреле 1918 г. в большой своей речи о
ближайших задачах советского правительства, и эта речь стала 29-го апреля
1918 г. мнением Исполнительного Комитета Совета Рабочих и Солдатских
Депутатов. Ленин сказал в своей речи следующие мысли:
"В области внешней политики необходимо, с одной стороны, создать
Красную армию, с другой - делать уступки интернациональному капиталу до
тех пор, пока мировая революция не победит". В области хозяйственного
строительства он не только выступал за необходимость привлечения
буржуазных специалистов и высокую оплату их труда, не только за компромисс
с мелко-буржуазными кооперативами, но также и за соглашение с крупными
капиталистическими группами, которые должны были организовать тяжелую
индустрию под контролем государства и при участии его в прибыли. Мы должны
у королей трестов научиться, как организовать социализм, - заявил Ленин в
апреле 1918 года и требовал временного прекращения дальнейших нападений на
капитал, так как он был того мнения, что советское правительство уже
экспроприировало больше того, чем оно в состоянии управлять. Эта
намеченная в апреле 1918 года Лениным политика подтверждалась теоретически
неоднократно также в 1919 году вождями советского правительства (смотри
речь Ленина об отношении к среднему крестьянству в апреле 1919 г., и
беспрерывные предложения мира и концессий со стороны советского
правительства иностранному капиталу в 1919 году).

Почему же, несмотря на это, советское правительство вело
противоположную политику с осени 1918 года до марта 1921 года, политику
конфискаций в деревне, национализаций всех средств производства в городе и
даже полного запрещения внутренней торговли, которая преследовалась, как
спекуляция? В своей речи на съезде политпросветов Ленин назвал политику
этих трех лет ошибкой и предложил возвращение к политике 1918 года. Это
его заявление было подхвачено противниками коммунизма, как признание
банкротства русского коммунизма, как доказательство правильности всего
написанного о политике русского коммунизма не только меньшевиками, но и
журналистами всей прессы капиталистического мира. Ленин несомненно
обладает большим мужеством в признании совершенных ошибок. Но ясно, что
он, как руководитель правительства большой страны, не для того произносит
свои речи, чтобы излить душу свою перед капиталистами всего мира и
меньшевиками, его речи имеют политические цели. В своей более поздней
речи, произнесенной им 29-го октября (она напечатана в московской "Правде"
от 3-го ноября), он объяснил, почему он говорил о недостатках и ошибках.
Он заявил, что следует не только дать новую ориентацию хозяйственной
политике советской России, что имеет место с марта 1921 года, но и взяться
за проведение новой политики. В самом деле, партия, которая вела политику
строгой национализации с осени 1918 года, не может в одно мгновение
переучиться и взять новый курс, а потому необходимо в яркой форме
представить ей изменение условий дальнейшего развития советской
республики. Это и делает Ленин, говоря о прежних ошибках. В речи,
произнесенной на съезде политпросветов, Ленин пытается разъяснить сущность
ошибки, сравнивая две различных тактики японского генерала Ноги под
Порт-Артуром. Последний нападал сначала на крепость, прибегал к бешеным
фронтальным штурмам, во время которых пало огромное количество жертв.
Когда Порт-Артур не мог быть взят таким образом, Ноги перешел к медленной
систематической осаде и взял город путем упорной борьбы, в которой работа
саперов и артиллерии играла не меньшую роль, чем атаки пехоты.
Ленин спрашивает: были ли первые штурмы ошибкой? Ответ гласит: и да и
нет. Они были ошибкой, так как потом обнаружилось, что они недостаточны
были для взятия крепости. Они не были ошибкой, так как без штурма нельзя
было определить силу сопротивления противника. Полководец обязан сделать
попытку победить врага в кратчайшее время, и, в конце концов, отраженное
нападение ослабляет противника и подготовляет победу путем осады. Точно
также, - говорит Ленин, - можно было попытаться низвергнуть капитализм в
России путем штурма. Когда же фронтальные атаки не дали желанных
результатов, то является необходимость отступить и организовать при помощи
новых средств осаду врага для победы над ним. Как всякое сравнение, и это
сравнение Ленина хромает на обе ноги, но анализ этого сравнения помогает
выяснить характер советской республики в изображенный период времени и
определить сущность новой экономической политики.
Сравнение неправильно уже потому, что роль вождя революции и имеющаяся
у него свобода выбора совершенно другие, чем у главнокомандующего на войне.
Предварительно следует отметить, что легенда о планах войны есть старая
легенда, против которой выступали все истинные военные историки и историки
стратегии.
Генеральные штабы всех армий стараются представить себе картину будущей
войны и делают набросок того, что профан называет планом войны; но в
истории не было ни одной войны, проведенной по плану какого-нибудь
генерального штаба, если не считать войной какой-нибудь отдельный эпизод,
какую-нибудь атаку. После поражения 1918 года в немецкой военной
литературе поднялся большой спор, велась ли война по плану Шлиффена или
нет. Историческое исследование показало, что вообще не было плана войны.
Шлиффен представлял себе положение, в котором Германии придется вести
войну на два фронта, и он наметил в основании расположение немецких
военных корпусов на тот случай, если война будет вестись в принятых им во
внимание условиях. Шлиффен считался с медленностью русской мобилизации и
полагал, что, пока Россия сможет двинуть свои главные силы, можно будет
продержаться на восточном фронте одной обороной и попытаться сначала
разбить Францию с превосходными силами. Плана войны он не дал, ибо
прекрасно понимал, что конкретный план может быть разработан лишь после
первых столкновений с враждебными силами, которые и определят линии
дальнейшего поведения. Основные предпосылки Шлиффена не осуществились, и
потому его основная мысль даже не могла быть правильно применена. Если
военное командование не обладает наперед разработанным общим планом войны,
то оно все-таки может провести план отдельного сражения. Полководец имеет
в своем распоряжении информацию о состоянии сил врага в конкретной боевой
ситуации. Его силы являются также определенной данной величиной. И он
старается определить возможности победы над враждебными силами и
останавливается на мысли, которая кажется ему наиболее благоприятной. У
него имеется свобода выбора.

Такое же положение было у Ноги. Ноги мог наперед знать, что взятие
Порт-Артура штурмом невозможно. Он мог при правильной оценке враждебных
сил избежать совершенной ошибки. Ноги переоценил шансы штурма, не дооценил
силы противника и потому штурм его был ошибкой. Теперь наш Ноги, Ленин,
высоко ценит силы мирового капитала. В своей речи в апреле 1918 года он
разработал план войны, исходя из правильной оценки сил противника и нашей
слабости. Поэтому он настаивал на уступках крестьянству и капиталу и на
политике компромиссов с мировым капиталом, заключая в Брест-Литовске мир с
Германией и делая всякие усилия, чтобы избежать войны с Антантой. То, что
Ленин теперь называет новой экономической политикой, есть не что иное, как
дальнейшее развитие его военного плана 1918 года. Что же заставило его
осенью 1918 г. оставить свой умный план? Или он просто проспал два года?
Нет, у Ленина не было свободы действия и выбора решений. С восстания
чехо-словаков летом 1918 г. и занятия Архангельска англичанами враг
захватил инициативу в свои руки. Он диктовал советской республике условия
действия. Враг был сильнее нас и держал инициативу в своих руках, а с
переходом его в наступление возможность компромисса с ним и вовсе была
исключена.
Пришлось воевать, и эта война развивалась опять не по намеченному
плану, а согласно создавшейся военной обстановке.
Мы прекрасно понимали, что нуждаемся в компромиссе с крестьянами,
которые являются производителями товаров и мелкими собственниками, что в
течение целых поколений придется их склонять в сторону коммунистической
политики, убеждая их на опыте в выгоде новейших технических приемов в
земледелии. И, несмотря на это, мы должны были прибегнуть к политике
разверстки, которая создавала нам противников в деревне и которая должна
была одновременно ослаблять сельско-хозяйственные силы страны. Сибирь была
в руках чехо-словаков, затем Колчака, Украйна - в руках немцев,
Скоропадского и затем Петлюры, наконец в руках Деникина. Мы должны были
кормить города и все возраставшую армию из запасов центральной России и
Поволжья. Крестьянин только что получил землю. Он только что вернулся с
войны в деревню, у него было оружие и отношение к государству, весьма
близкое к мнению, что такая дьявольская вещь, как государство, вообще не
нужно крестьянину. Если бы мы попытались обложить его натуральным налогом,
мы не сумели бы собрать его, так как для этого у нас не было аппарата, а
крестьянин добровольно ничего не дал бы. Нужно было сначала разъяснить ему
весьма грубыми средствами, что государство не только имеет право на часть
продуктов граждан для своих потребностей, но оно обладает и силой для
осуществления этого права. Мало того, вследствие скудости хлебных запасов
с осени натуральный налог должен был бы отнять у крестьянина все, что
оставалось ему по удовлетворении своих потребностей. Натуральный налог,
отнимающий все продукты питания и проводимый с помощью военной силы, есть
не что иное, как реквизиция.
Если мы стремились забрать у крестьян все продукты питания, то мы
должны были всеми силами воспрепятствовать, чтобы часть безусловно
необходимого нам хлеба не была продана. Мы должны были запретить
крестьянам продажу хлеба и вообще торговлю в городе, которая побуждала их
к этой продаже.
Могли ли мы оставить в руках буржуазии индустрию и средства
производства? Мы знали, что не сумеем самостоятельно управлять мелкой и
средней индустрией, наши силы не были достаточны для того. Мы знали, что
государственное синдицирование промышленности при практическом руководстве
контролируемых государством капиталистов есть наиболее благоприятная для
нас форма промышленной организации.
Но господа руководители индустрии перебежали к врагу, чтобы сначала с
помощью немцев, а затем союзников нас уничтожить. Они не хотели быть
арендаторами и стоять под контролем рабочего государства. Словом, они не
хотели с нами договариваться, так как у них была надежда разбить нас.
Политика компромисса с вождями крупного капитала была невозможна, потому
что они не только не признавали нашей силы, - а только взаимное признание
силы образует базу для компромисса, - но были убеждены, что им удастся нас
победить.
Что касается мелкой и средней индустрии, то и здесь была необходимость
с момента начала великой гражданской войны ее закрыть. Фронты гражданской
войны отличаются от фронтов войны между государствами тем, что как белые,
так и красные имели всегда враждебные силы в тылу. На одной стороне фронта
красные имели превосходство, но на их территории контр-революционные силы
от этого еще не исчезли. На другой стороне власть была в руках белых, но
силы красных, силы революции существовали и являлись большой угрозой для
белой диктатуры. Как белая, так и красная диктатура должна была для победы
на фронте радикально подавлять враждебные силы и в тылу. Сила рабочего
класса - в организованности, потому белая диктатура подавляет всякую форму
организации рабочих. Сила буржуазии заключается в средствах производства и
в товарах, находящихся в ее распоряжении. Мы можем подавлять как угодно
партийно-политическую организацию буржуазии, но если мы оставим буржуазную
торговлю и буржуазную индустрию, даже мелкую и среднюю, то буржуазия
сохранит свои связи, как класс, на почве взаимных деловых сношений и
использует, как враг рабочего класса, свои материальные средства для
борьбы против нас. Потому мы должны были национализировать даже мелкую и
среднюю индустрию. Началась борьба, и враг должен был быть разбит. Мы или
они - так стоял вопрос, и не было места компромиссу.

Но национализация была нам необходима и из экономических соображений.
Нам приходилось вести войну против врага, в распоряжении которого
находились новейшие военные и технические средства. Мы должны были
снабдить и вооружить армию средствами дезорганизованной мировой войной
промышленности, которая еще раньше у нас находилась на более низкой
ступени, ниже чем западно-европейская.
Мы могли победить лишь в том случае, если бы мы собрали все
индустриальные силы страны и без всякой пощады использовали их для победы.
Мы разрушали в стороне лежащие железнодорожные линии, когда приходилось
усиливать железнодорожную сеть на театре военных действий. Я повторяю еще
раз изречение Троцкого на партийном съезде в 1920 году: "Мы ограбили
страну, чтобы победить белых". Это была наверное не политика
хозяйственного строительства. Это была политика войны и победы, и так как
мы иначе победить не могли и победили таким путем, то история сказала об
этих методах, что они не были ошибкой.
Но мы обязаны были следовать этим методам не только из-за политики
буржуазии и хозяйственной необходимости, но и потому, что должны были быть
внимательными к главной силе революции, к рабочему классу, на который мы
опирались. Каждый класс имеет свою программу-максимум, от которой он
отступает или которую он ограничивает только под давлением других классов
и необходимости. Буржуазные социальные реформисты с 40-х годов XIX
столетия всегда убеждали буржуазию, что не в ее интересах обращать рабочий
класс в рабов. Они доказывали буржуазии, что хорошо оплачиваемый и
культурно развитой рабочий лучше работает, - но буржуазия не обращала
никакого внимания на эти мудрые советы, пока рабочий класс не
противопоставил ее воле к беспощадной эксплоатации свою собственную волю.
Русская буржуазия чувствовала уже пламенное дыхание революции, но,
несмотря на это, она не думала государственным синдицированием, борьбой со
спекуляцией и уступками рабочим парализовать революцию. Русские крестьяне
не хотели дать хлеба городам и рабочим, помогшим им получить землю, пока
не были принуждены к этому.
Русские рабочие, порабощенные и угнетенные буржуазией, завоевали власть
одним приступом. Буржуазия казалась беспомощной, и кто мог ожидать от
рабочих, что они в этих условиях будут иметь реальное представление о
фактическом соотношении сил, что они действительно поймут трудности нового
режима и упрочения их власти.
Ленин и вожди партии верно представляли себе как в 1917, так и в 1918
году соотношение сил, но этого понимания не было у массы. Как Ленин в
своей речи о ближайших задачах советского правительства, так и Троцкий в
своей речи "работа и дисциплина" должны были произносить целые проповеди
против названной ими мелко-буржуазной индивидуалистической психологии,
которая заключалась в настроении, - что "нам принадлежит промышленность,
каждый рабочий хозяин в предприятии и может взять себе что ему угодно".
Если теперь, после 4 лет революции, после величайших лишений Ленин считает
необходимым для энергичного и лучшего проведения политики компромисса
встряхнуть партию за шиворот и вбить ей в голову убеждение, что
хозяйственная политика до сих пор была ошибкой, то весьма невероятно,
чтобы теперешняя политика могла быть проводима в 1917 году.
Достаточно напомнить, что влиятельная группа партийных писателей и
организаторов с Бухариным, Осинским, Смирновым, Яковлевой, Ломовым и со
мною бурно выступали против этой политики в 1918 году в особой газете
"Коммунист", - что в партии не только имелось лево-коммунистическое
направление, но что это направление имело свою центральную организацию.
При таком настроении рабочий класс вступил в тяжелую борьбу с белыми и с
интервенцией. Он перенес страшнейшие лишения, он должен был принести
величайшие жертвы, и кто удивится тому, что Россия, представлявшая военный
лагерь и крепость, должна была жить жизнью крепости.
Могли ли борцы революции, терпя голод и нужду, оставить какие бы то ни
было средства власти и привилегии классу, который боролся с ними огнем
пушек, с помощью Антанты? Необходимости войны и борьбы превратились в
головах масс в религию коммунизма. Каждая наша мера, как бы она ни была
временна и ограничена по своим целям, была внесена и вплетена в общую
систему коммунизма. Маленький филистер, как меньшевик Абрамович,
спрашивает, когда и где коммунистическая партия рассматривала свои меры,
как временные. Добрый человек не только не участвовал никогда в штурме, но
не читал даже с сочувствием ни одной истории большой освободительной
войны. Иначе он понимал бы, что революция рядом с холодностью суждения
создает иллюзии, которые не "ошибки", а крылья штурма, которые последнему
сообщают силу и приводят его к поставленной историей цели.
Как было бы смешно отрицать, что мы совершили много ошибок в борьбе,
точно так же смешно отрицать, что идеология превращала весьма часто
временно-преходящее в систему, что в свою очередь влияло на мероприятия и
развивало их дальше необходимого. В общем политика, которую мы должны
теперь изменить, взятая в исторической перспективе не только не была
ошибкой, но именно благодаря ей, проведенной с железной
последовательностью, мы смогли отразить врага внутри и вне и создать
предпосылки для теперешней политики. Генерал Ноги не достиг своей цели
штурмом Порт-Артура, неправильно оценив соотношения сил. Советская Россия
не пошла добровольно на штурм. Война с Антантой со всеми ее последствиями
была навязана России и наш штурм не был отбит. Мы побили врага, расстроили
его планы нашего уничтожения и создали условия для заключения с ним
компромисса.

IV.
Новая экономическая политика была прокламирована в марте 1921 года. Она
совпадает с двумя событиями: с подписанием русско-английского торгового
договора и с подавлением кронштадтского восстания. Эти два события стоят
не только в хронологической, но и во внутренней связи с новой
экономической политикой.
Заключение русско-английского торгового договора показывает, почему мы
не перешли к новой экономической политике в 1920 году после победы над
Колчаком и Деникиным. Причина ясна. После победы над Колчаком и Деникиным
сильнейшая европейская держава - Англия - начала с нами переговоры,
длившиеся целый год. В это время вторая по силе держава в Европе - Франция
- мобилизовала Польшу и Врангеля против нас. Поздним летом в 1920 году
Врангель был официально признан Францией представителем русского
правительства. Англия, ведя переговоры с нами, не шевельнула пальцем,
чтобы воспрепятствовать французской политике. Английский капитал затягивал
подписание временного торгового соглашения, выжидая, не будем ли мы
побеждены Польшей и Врангелем, чтобы затем умыть руки. Если новая
экономическая политика в одной из своих частей покоится на компромиссе с
мировым капиталом, то ясно, что, пока русско-английский договор не был
подписан, она совершенно висела в воздухе. Даже теперь, спустя несколько
месяцев после подписания этого договора, еще не заключен ни один договор о
концессиях. Все эти договоры - в стадии предварительного обсуждения. Голод
этого года пробудил новые надежды в мировой буржуазии, и даже те части ее,
которые больше не верят в наше поражение, занимают выжидательное положение
до наиболее острого момента, когда компромисс между ними и нами сможет
быть заключен на наивыгоднейших для них условиях.
Какое отношение к новой экономической политике имеют кронштадтские
события?
Кронштадтские события были только эхом глубокого процесса брожения в
крестьянских массах, отголоском крестьянских восстаний на Украйне и в
Тамбовской губернии. Что означали эти крестьянские восстания? Они
показали, что империалистическая и гражданская война сильно ослабила
крестьянское хозяйство, что хозяйственный кризис России заключается не
только в развале ее индустрии, но и сельского хозяйства, - что необходима
скорая и коренная перемена политики, которая должна произойти тем
энергичнее и радикальнее, чем более неопределенны виды на соглашение с
иностранным капиталом и чем более затягиваются переговоры с ним. Кризис
сельского хозяйства и затяжной ход переговоров с иностранным капиталом
заставили советское правительство изменить план хозяйственного
строительства весны 1920 года, намеченный после уничтожения Юденича,
Колчака и Деникина.
В чем состоял этот план?
Он основывался на надежде, что скоро удастся восстановить оживленные
хозяйственные отношения с капиталистической заграницей, которая должна
была нам дать массу средств производства. Для использования последних, для
скорого выполнения предварительных работ должна была быть привлечена
грубая физическая сила широких крестьянских масс путем организации
трудовых армий. Строительство должно было начаться фронтальной атакой. Это
не было коммунизмом, ибо мы были готовы большую часть промышленности сдать
в аренду иностранному капиталу. Шум капиталистической и меньшевистской
прессы, что это есть новое рабство, свидетельствует только, поскольку
буржуазия боится быстрого темпа хозяйственного строительства в советской
России. Так как это хозяйственное строительство было не меньше в интересах
крестьян, чем рабочих, то трудовые армии не имели в себе ничего
коммунистического. Они были необходимой мерой и будут таковой, где только
пролетарско-крестьянское правительство в состоянии будет проводить
хозяйственное восстановление быстрым темпом.
План потерпел крушение, во-первых, потому, что трудовые армии через
несколько месяцев их существования были использованы для борьбы с поляками
и Врангелем, во-вторых, вследствие слабого подвоза средств производства
из-за границы.
Фронтальная хозяйственная атака стала в этот момент невозможной. В
начале 1921 года стало ясно, что хозяйственное восстановление будет итти
весьма медленно.
Мировой капитал, который был неспособен нас задавить, показал себя
неспособным и заключить с нами скорый компромисс. Все эти моменты
определили необходимость отступления от плана 1920 года. Тактика этого
отступления составляет сущность новой экономической политики.
V.
Новая экономическая политика советского правительства началась заменой
разверстки в деревне натуральным налогом. Разница, во-первых, заключалась
в том, что с этих пор крестьяне должны были отдавать одну определенную
часть своего урожая, в то время, как прежде у них производились реквизиции
по мере потребностей армии и городов.

Назначенный натуральный налог значительно ниже того, что крестьяне
отдавали до сих пор. Он побуждает их увеличивать посевную площадь и
улучшать обработку земли, так как излишки сверх удовлетворения жизненных
потребностей и уплаты налога государству могут быть обменены ими путем
торговли на продукты промышленности. Таким образом, уступки крестьянам
привели к уступкам городской буржуазии и нелегально сохранившемуся в форме
спекуляции торговому капиталу.
Вообще говоря, из уступок крестьянам вовсе не вытекали сами по себе
уступки торговому капиталу: если бы советская Россия располагала большим
товарным фондом, то крестьяне могли бы обменивать излишки своего хлеба в
государственных кооперативах. Уступки торговому капиталу являются
результатом промышленной слабости государства, что определяет и дальнейшие
последствия. Торговая буржуазия также не располагает достаточными запасами
товаров и старается собрать их путем контрабанды, ибо внешняя торговля
есть монополия государства, - и путем закупок на внутреннем рынке. Здесь
торговая буржуазия может достать товары только у кустаря. Но кустарь при
всем своем домашнем прилежании производит незначительную по количеству и
качеству сумму товаров. Если советская Россия не желает искусственно
усилить товарный голод крестьян, для чего нет у нее ни одного разумного
основания, то она должна, понятно, допустить развитие средней и мелкой
промышленности. Государство должно сознательно отказаться от управления
этой промышленностью, так как она требует распыления его далеко не богатых
организационных сил. По этой причине советское правительство разрешает
аренду мелких и средних предприятий рабочим кооперативам и частным лицам.
Но этим еще не достигнута граница уступок и отступлений советского
правительства. Советскому правительству нужны иностранные технические
силы, а государственного золотого запаса недостаточно для закупки нужных
машин за границей. Чтобы получить их, советскому правительству приходится
другими средствами привлекать иностранный капитал. Для этого служат
концессии. Таки м образом, иностранный капитал получает возможность
укрепиться в крупной индустрии, являющейся государственным имуществом
советской России и ее социальным базисом.
Эта политика советского правительства содержит в себе: 1) уступки на
продолжительное время, в ближайшую историческую эпоху, и 2) уступки более
преходящего свойства. Уступки крестьянам несомненно принадлежат к первому
роду.
В стране с преобладающим мелко-буржуазным населением, в которой мелкие
и средние крестьяне составляют значительное большинство населения, переход
к коллективным хозяйственным формам в деревне возможен лишь тогда, когда
пролетарское государство в состоянии будет при помощи техники указать
крестьянам дорогу вперед. Пока советская Россия не покроется сетью
электрических станций и новейшие сельско-хозяйственные машины не найдут
широкого распространения в деревне, крестьянин останется мелким хозяином.
Другое дело уступки торговой буржуазии и мелко-капиталистическим
арендаторам. Как только крупная индустрия начнет работать и в состоянии
будет кое-как покрывать потребности в товарах, она уничтожит своей
конкуренцией мелкую промышленность. Развитие кооперативов все больше будет
вытеснять мелкую торговлю и тем скорее, чем энергичнее будет государство
оказывать поддержку кооперации. Уступки иностранному капиталу связаны с
международным положением, они вызваны двойной необходимостью: получить
средства производства от иностранного капитала и заглушить
интервенционистские тенденции. Продолжительность этих уступок связана с
длительностью теперешнего относительного мирового равновесия.
Какие новые классовые группировки возникают на почве новой политики
советского правительства?
Из крестьянства выделяется мелкая буржуазия. К ней присоединяется
мелкая и средняя буржуазия, развивающаяся в городе. Иностранный
концессионный капитал образует крупно-капиталистический класс. Против этих
классов стоит пролетариат в крупной государственной индустрии, в мелких и
средних арендованных предприятиях и в крупных концессиях. Не приходится
подчеркивать, что подобное соотношение сил не в пользу рабочего класса.
Положение заключает в себе большие опасности.
Мелкая и средняя городская буржуазия, концентрированная в культурных
центрах страны, попытается на почве своих хозяйственных сношений с
крестьянством организовать его против пролетариата и связаться в первую
голову с более кулаческими элементами в крестьянстве. Иностранный капитал
попытается также, опираясь на силу мирового капитала, изменить в свою
пользу условия, на которых он был допущен советским правительством в
советскую Россию. Затем он будет, без сомнения, пытаться устранить
наиболее важное препятствие для своего свободного функционирования, чему
будет препятствовать государственная монополия внешней торговли. Род
помощи, предложенной Ллойд Джорджем голодающей России в его речи от 16-го
сентября, указывает с большой ясностью на это. Его план состоял в том,
чтобы английское правительство открыло кредит товарами английским фирмам,
которые эти продукты промышленности обменяют путем свободной торговли в
России на хлеб. Таким путем иностранный капитал действительно вступил бы в
самостоятельные хозяйственные сношения с русскими крестьянами.

Советское правительство ни на минуту не закрывает глаз на эту
открывающуюся опасность, противовесом которой является государственная
власть в руках пролетариата. Пролетариат, будучи господствующей силой,
есть собственник средств производства. Хотя крестьянин будет свободно
хозяйничать на земле, но последняя остается все-таки национализированной,
то есть в руках государства. Это юридическое право имеет социальное
значение. Оно препятствует возникновению крупного землевладения и
образованию кулачества, как организованной контр-революционной силы. Оно
дает пролетарской государственной власти возможность воздействовать на
русскую и иностранную буржуазию, промышленная деятельность которой связана
с земельными вопросами. Земельная рента остается средством давления и
воздействия со стороны государства. Отдавая промышленные предприятия,
поскольку государство их не сохраняет в своих руках, частным лицам только
в аренду и, следовательно, не денационализируя их, пролетарская власть
сохраняет контроль над ними. Государство не только определяет отношение
арендатора к рабочему классу, что ему, как представителю пролетарских
интересов, обеспечивает связь с рабочими массами и сохраняет эти массы,
как государственную социальную базу, - но у него есть возможность влиять
на хозяйственную деятельность арендаторов и согласовать ее с интересами
государственной индустрии. Обладание же средствами транспорта имеет
решающее значение для воздействия на хозяйственную деятельность буржуазных
элементов.
Целью и результатом новой экономической политики является такое
социальное положение.
Пролетарское государство базируется на обладании важнейшими отраслями
промышленности, будучи вынужденным передать часть предприятий в руки
иностранного капитала, но оно стремится не только усилить, но и расширить
свою социальную базу, увеличивая всеми силами количество средств
производства. Оно контролирует мелкую и среднюю, сданную в аренду,
промышленность, как и часть индустрии, которую оно вынужденно отдавать в
аренду иностранному капиталу.
Оно является не только защитником пролетарской рабочей силы, но и
регулятором хозяйственной жизни страны, опираясь на свою фактическую
власть. В то время, как уступки крестьянству имеют своей целью
возобновление и укрепление установленного октябрьской победой союза
рабочего класса с крестьянством и, с другой стороны, получение новых
вспомогательных средств для крупной индустрии путем развития крестьянского
хозяйства, - уступки торговому и промышленному арендному капиталу являются
средством получить необходимые товары для удовлетворения потребностей
сельского хозяйства. Уступки иностранному крупному капиталу должны дать с
своей стороны средства для развития государственной промышленности. Этот
порядок вещей далеко не является коммунистической организацией общества,
но он способствует развитию русского народного хозяйства на базе
укрепления власти рабочего класса, у которого имеется возможность
организовать хозяйственную жизнь и ограничить анархию мелко-буржуазного
хозяйства.
VI.
Когда русский рабочий класс взял власть 7-го ноября 1917 года в свои
руки, то революционный комитет, захвативший власть именем петербургского
Совета рабочих и солдатских депутатов, объявил русскому и мировому
пролетариату о совершенном им перевороте следующее: дело мира в сильных
руках пролетариата. Крестьянин, наконец, получит землю, и рабочий класс
распространит свой контроль на индустрию. Ближайшей целью революции
ставилось не немедленное осуществление социализма, а разрешение вопроса о
мире, аграрный вопрос и контроль над производством, как переходное
мероприятие. Но революция не остается в указанных ее вождями границах и не
придерживается определений вождей. Русская ноябрьская революция была
прелюдией мирового пролетарского переворота. Она была прелюдией
коммунистического переворота в капиталистическом мире и как бы ни были
ограничены исторические цели, поставленные вождями революции, ее дыхание
было дыханием пролетарско-коммунистической мировой революции. Теперь
русская революция пришла к своему социальному пределу для ближайшей
исторической эпохи.
Никакая революция не может осуществить коммунизм одним приемом. Если
революция повсюду приводит к борьбе за хозяйственное преобразование, то
путь этого преобразования может быть в одной стране короче, в другой
длиннее, в зависимости от степени хозяйственного развития страны.
Пролетарская мировая революция представляет собой длинный период борьбы.
Организация социалистического строя, поскольку дело идет о
промышленности, будет в капиталистических странах легче, чем в России.
Преобладание концентрированной промышленности и высокий уровень
технических познаний пролетариата будут здесь иметь решающее значение. Но,
несмотря на это, можно допустить, что западно-европейской революции
придется считаться с большими хозяйственными трудностями, из которых самая
крупная - узость сельско-хозяйственного базиса.

Развитие Западной Европы в сторону индустриализма поставило все
промышленные страны в зависимость от свободного подвоза продуктов питания.
Вопрос о развитии пролетарской революции на Западе тесно связан таким
образом с развитием пролетарской революции на Востоке: это приходится
принимать во внимание при обсуждении проблемы пролетарской революции в
России, ее путей, нужд и характера.
Русская революция прошла весь цикл развития от борьбы за
демократическую республику до борьбы за Советскую власть. Советская
республика казалась идентичной с победой коммунизма. Но не напрасно ее
вожди не внесли слова коммунизм в название республики и неоднократно
истолковывали в своих выступлениях слова: Социалистическая федеративная
республика, в том смысле, что это - республика, борющаяся за социализм.
После четырех лет своего существования Советская Республика пришла к
границе, определяющей ее историческое значение.
Исторический смысл таков, что Россия - крестьянская страна, в которой
рабочий класс захватил власть, чтобы использовать ее, как средство к
развитию России в сторону социализма. Он должен в этом развитии считаться
как с мелко-буржуазным характером страны, так и с политическим
соотношением сил во всем мире. Рабочая власть реализует свои цели или
погибнет в зависимости от развития мировой революции.
Позиция господствующего в России рабочего класса по отношению к
буржуазным тенденциям и силам во многом напоминает положение феодальных
элементов в России по отношению к буржуазным. В середине XIX столетия все
более усиливались капиталистические тенденции в России. Феодальный класс
делал им одну хозяйственную уступку за другой, чтобы только удержаться у
власти. Больше полустолетия он старался отсрочить политические уступки. Он
был наконец разбит, будучи вынужден под давлением рабочего класса пойти на
компромисс с буржуазией.
Положение рабочего класса по отношению к буржуазии, понятно, не во всем
аналогично положению феодальных элементов. Оно отличается в вопросе о
направлении развития всего мира. Царизм должен был капитулировать, так как
развитие всего мира шло в сторону капитализма, то-есть, побед буржуазии.
Капиталистический мир находится сейчас в возрастающем распаде. Русская
буржуазия не есть новый жизнеспособный и жизнерадостный класс, она
представляет собой разбитый класс, который снова поднимается на костылях
временного усиления мировой буржуазии после демобилизующего кризиса
1918-1919 г. Новые буржуазные элементы в России, освобожденное от
помещичьего ига крестьянство образуют несомненно почву для новой сильной
буржуазии в случае интернациональной победы капитала. При победе
европейского пролетариата русское крестьянство будет слишком слабо, чтобы
выделить контр-революционную силу против основной тенденции мирового
развития. Эта основная разница имеет решающее значение при оценке позиции
тех мнимо-марксистских элементов которые, как Пауль Леви говорят: так как
по теории марксизма экономические отношения являются решающими, то
советская Россия, сделавши хозяйственные уступки буржуазии вынуждена будет
вступить на путь развития к буржуазной демократии. Такая точка зрения
говорит ясно об одном, что автор хоть и занимается изучением азбуки
коммунизма, но до образования слогов из букв еще не дошел.
Никакой марксизм не говорит о том, каким темпом экономические условия
переходят в политические. Если бы в ближайшее время распад капитализма
сменился определенными тенденциями к восстановлению капиталистического
господства, то буржуазное давление на пролетарскую власть в России росло
бы без сомнения с каждым днем все сильнее и советскому правительству
пришлось бы выбирать: либо погибнуть в борьбе, либо превратиться в орудие
буржуазии. Кто не находит в истории последних трех лет никаких оснований
для предположения, что капиталистическому общественному строю удастся
овладеть силами разложения, тому не приходится ни в коем случае
придерживаться мнения наших защитников азбучных истин, что за сделанными
хозяйственными уступками должны последовать и политические.
История всех революций капиталистического века указывает на борьбу
социалистических и капиталистических тенденций.
Социалистическо-пролетарские тенденции в английской и во французской
революциях были побеждены буржуазными, так как капитализм находился в
возрастающей линии своего развития. Русская революция образует часть
развивающейся пролетарской мировой революции. При политической только
своей победе она меньше всего может осуществить задачи мировой революции,
преобразование капитализма в социализм, так как предпосылки для того более
всего отсутствуют в России. Судя по тому, что происходит в данную
историческую эпоху, в которую мы вступили после переворота 7 ноября 1917
г., результаты русской революции являются весьма ограниченными. Она
основательно рассчиталась только с феодальными классами и с остатками
феодализма. Буржуазия и буржуазные тенденции не могли быть искоренены, так
как до тех пор, пока в Европе господствует капитализм, эти тенденции будут
постоянно возникать из крестьянского хозяйства и будут усиливаться
вследствие капиталистического окружения советской России. Власть в руках
рабочего класса России есть средство для планомерного уничтожения
капитализма. Будучи изолированной в России, эта власть не может преодолеть
капитал. Победа мировой революции в промышленных странах откроет
возможность быстрого развития в этой области, и капитализм будет преодолен
не столько путем красного террора, сколько хозяйственными средствами.

До этой победы пролетарской революции в промышленных странах русская
советская республика имеет своей задачей удержать власть рабочего класса,
чтобы Россия не стала резервуаром человеческих и материальных сил для
контр-революции. Если советская республика выполнит только эту негативную
задачу, то она окажет неизмеримую услугу мировой революции. Она не
позволит мировому капиталу подавить усиливающееся революционное движение
европейского пролетариата штыками русских крестьян. Если советскому
правительству удастся благодаря его реальной политике признания фактов,
каковыми они есть, и учета последних, усилить советскую Россию до такой
степени, что она сумеет играть активную роль в борьбе ближайших лет путем
военной помощи или вывозом хлеба в промышленные страны, в которых победит
пролетарская революция, то вопрос о характере русской революции будет этим
окончательно разрешен.
До сих пор русская революция была первой и потому наиболее слабой
частью начинающегося социалистического мирового переворота. С момента ее
соединения с великим потоком мировой пролетарской революции ее дальнейшее
развитие в сторону социализма, как видной военной державы и державы с
широчайшим сельско-хозяйственным базисом, станет главной задачей
интернационального пролетариата.
Противники русской пролетарской революции, украшающие себя перьями
марксизма, использовывают задержку в развитии мировой революции и новую
экономическую политику советского правительства, которая отчасти есть
результат медленного развития мировой революции, чтобы подорвать веру в
мировом и в русском пролетариате в собственные силы, отрицая пролетарский
характер русской революции только потому, что она не сумела одержать
победу над капиталом в один прием. Они ссылаются на свои предсказания, что
русская революция приведет к господству только буржуазию и что она
уничтожит только феодализм. Но эти сторонники буржуазного характера
революции оставляли ее в руках тех сил, которые не хотели ликвидировать
феодализм. Меньшевики, которые поддерживали правительство князя Львова и
мешали крестьянам ликвидировать крупное землевладение, меньше всего имеют
основание хвастаться признанием буржуазных границ революции. Они не
осмелились даже довести революцию и до этих границ.
Под руководством большевиков она переступила эти границы, она вырвала
власть из рук буржуазии и начала при помощи этой власти изменять
социальные отношения в России. Каждый шаг ее вперед приводит противников
пролетарской революции в ужас.
Каждую остановку в ее движении вперед они приветствуют. Это не должно
беспокоить борцов революции. Они знают из опыта военных действий, что
остановка в движении вперед, даже отступление является часто необходимым
предварительным условием для новых победоносных нападений.
К. Радек.
ГЕНУЭЗСКАЯ И ГААГСКАЯ КОНФЕРЕНЦИИ.
I.
От Брест-Литовска до Генуи.
Победоносная Октябрьская революция встретилась сразу же с глазу на глаз
с заклятым своим врагом - с германским империализмом, закованным и
вооруженным с ног до головы. Монархия Гогенцоллернов, враг даже
обыкновенной буржуазной демократии, принуждена была вступить в переговоры
с молодой не окрепшей еще рабочей Республикой, ибо Советская Республика,
порвавшая связь с Антантой, означала окончание войны на Востоке. И как бы
германский империализм ни ненавидел победоносную революцию, - в тяжелом
своем экономическом положении он принужден был итти на компромисс с нею,
итти, скрепя сердце. В то время, когда Гогенцоллернские и Габсбургские
дипломаты, господа Кюльман и Чернин, пытались ласкать зверя, говорить с
ним в тоне, который в наивных мог вызвать впечатление, что они идут на
сделку с революцией, генерал Гоффман, действительный представитель
империалистской Германии, грозил победившему русскому пролетариату
вооруженной рукой. Своей дышащей ненавистью речью против пролетарской
диктатуры он выражал истинное отношение империалистской Германии к
Советской России. Но и гладкие речи Чернина и Кюльмана были не только
дипломатическими фразами, - они были выражением рокового для германского
империализма факта, что он вступил в сношения с Советской Россией со
связанными руками. Он мог размахивать бронированным кулаком против нее, но
он не мог его опустить, ибо для схватки на западе со своими
империалистскими конкурентами ему нужна была передышка на востоке.
Мы вспоминаем этот факт, когда пытаемся подвести итоги Генуи и Гааги,
потому, что этот факт - раскол в лагере империализма и связывание одного
врага Советской России руками другого является основным фактом всей
истории внешней политики Советской России. Он стоит у ее колыбели и он
является одним из решающих моментов ее внешнего положения и сегодня. Из
мемуаров генерала Людендорфа, из документов германского правительства о
происшествиях перед германской капитуляцией явствует, что германский
империализм до последних своих дней все еще надеялся, что он избавится от
необходимости считаться с Советской Россией, что он сумеет дать простор
своим классовым вожделениям, что ему удастся еще разгромить своего
революционного врага. Людендорф подготовлял окружение Советской России: из
Гельсингфорса должны были против нее двигаться полчища фон-дер-Гольца; из
Киева должен был наступать на Москву Эйхгорн со Скоропадским; в Царицыне
работали германские офицеры связи, подготовляя наступление Краснова; в
Пскове находилась главная квартира вербовки русской Добровольческой армии.

И даже в момент, когда история произнесла уже свой приговор смерти над
германским империализмом, генерал Гоффман пытался убедить германское
правительство, что ему удастся с теми силами, которые имелись на восточном
фронте, взять Москву и Петроград и принести союзникам к переговорам о мире
сокрушение Советской России, как искупление за все вины германского
империализма и как возможность компенсации его потерь на западе: за выдачу
Бельгии, за отказ от колоний должны были союзники отдать Германии на
разграбление Советскую Россию. План был невыполнимым не только потому, что
занесенный с июля 1918 года над головой германского империализма меч
фельдмаршала Фоша уже опустился для сокрушительного удара, не только
потому, что передача России Германии в эксплоатацию означала бы
восстановление в будущем германского империализма, но и потому, что нельзя
было Антанте после четырех лет войны под знаменем сокрушения германского
милитаризма сделать его проводником союзной "демократии" в России. Меч не
рассуждает, и капиталу безразлично, кто очищает ему путь, но массы, в руки
которых капитал вложил меч империалистской войны, думают, и нельзя вырвать
из их головы мыслей.
Германский империализм был сокрушен и его место занял победоносный
французский и англо-саксонский империализм. С глубокой тревогой смотрел
победоносный империализм союзников на Советскую Россию. Лучше, чем
что-нибудь, выражает эту тревогу меморандум Ллойд-Джорджа от 25-го марта
1919 года, врученный Версальскому Совету Четырех, в котором он заявлял:
"Революция находится в своем начале. В России царствует неистовый
террор. Вся Европа проникнута революционным духом. Существует не только
недовольство, но ярость и гнев рабочего класса, направленные против
условий его существования.
Население всей Европы начинает сомневаться в закономерности
современного социального, политического и экономического порядка. В
некоторых странах, как в Германии и России, это брожение выливается в
форму открытого восстания; в других странах, как Франция, Англия и Италия,
недовольство проявляется в стачках, в нежелании работать, что
свидетельствует о стремлении к социальным и политическим реформам, равно
как к улучшению условий труда.
"Добрую часть этого недовольства надо признать здоровой. Мы никогда не
добились бы длительного мира, если бы мы пытались вернуться к условиям,
существовавшим в 1914 году. Опасно бросить европейские массы в об'ятия
экстремистов, которые строят свои планы возрождения человечества на полном
разрушении настоящего социального порядка. Они восторжествовали в России.
Однако их господство было оплачено слишком высокой ценой. Погибли сотни
тысяч людей. Железные дороги, города и все то, что было организованного в
России, почти целиком разрушено. Но каким-то путем большевики ухитрились
удержать свое влияние на массы русского народа и, что является еще более
знаменательным, они сумели создать крупную, повидимому, хорошо
дисциплинированную армию, которая в большей своей части готова перенести
любые жертвы за свои идеалы. Через какой-нибудь год Россия, проникнутая
энтузиазмом, обладая единственным войском в мире, борющимся за идеал, в
который оно верит, может начать новую войну.
"Наибольшую опасность современного положения я усматриваю в возможности
союза Германии с Россией. Германия может предоставить свои богатства, свой
опыт, свои обширные организационные способности в распоряжение
фанатиков-революционеров, мечтающих о завоевании мира большевизмом силою
оружия. Эта опасность - не простая химера. Современное немецкое
правительство слабо и не пользуется престижем; оно держится только потому,
что вне его имеется лишь возможность захвата власти спартакистами, а для
этого Германия еще не созрела. Однако спартакисты пользуются настоящим
моментом с большим успехом, уверяя, что лишь они одни смогут вывести
Германию из невыносимых условий, в которые ее поставила война. Они
предлагают избавить Германию от всех ее долгов союзникам, а также своим
имущим классам. Они предлагают ввести полный контроль над промышленностью
и торговлей в Германии и обещают рай и обетованную землю. Правда, за это
Германии придется дорого заплатить. Года два-три будет господствовать
анархия, быть может, кровопролитие, однако, в конце концов, после этого
хаоса земля и люди ведь не исчезнут, останется и большая часть домов,
фабрик, улиц и железных дорог, и Германия освобожденная от иностранного
насилия, начнет новую эру своей истории. Если в Германии власть будет
захвачена спартакистами, она неизбежно соединит свою судьбу с судьбой
Советской России. Если это произойдет, вся восточная Европа будет
вовлечена в большевистскую революцию, и через год перед нами будет под
командой немецких генералов и инструкторов многомиллионная красная армия,
снабженная немецкими пушками и пулеметами и готовая к нападению на
западную Европу"*1.

Так оценивали положение Ллойд-Джордж и Вильсон, и поэтому они требовали
переговоров с Советской Россией с единственной целью разоружения ее
(миссия Булита служила этой цели). Как во всех других вопросах Вильсон и
Ллойд-Джордж должны были уступить пьяному победой французскому
империализму, который надеялся сокрушить и Советскую армию. Они должны
были уступить, ибо стоящие за ними общественные круги, крупная буржуазия
решили расправиться с революцией, а не делать ей уступки. Союзники
признали Колчака, как верховного правителя России и взяли на себя
исполнение программы генерала Людендорфа и генерала Гоффмана. Но они не
были в состоянии исполнить своего решения. - Причин их банкротства много.
В основном они сводятся к двум: первую причину надо искать в
послевоенном отношении пролетариата к буржуазии; вторую - во взаимном
недоверии русских и окраинных белых, третью - в конкуренции союзников,
которая начинается с момента их победы над Германией.
Мировой пролетариат, ослабленный войной, развращенный политикой
реформистов, не был в состоянии поднять знамя революции против буржуазии.
Но буржуазия не была в состоянии принудить его воевать против Советской
России; союзники оказались не в состоянии послать свои войска против
Красной армии. Первая попытка сделать это окончилась восстанием во
французском флоте. Союзники принуждены были ограничиться посылкой
вооружения и денег белым. Но, делая это, они одновременно подрывали всякое
доверие белых к себе. Франция, в смертельной тревоге перед возможностью
будущего русско-немецкого союза, создала Белую Польшу. Англия, стремясь
осуществить азиатские свои планы, во время отсутствия России захватила
Константинополь - цель стремлений русских белых; навязала Персии договор,
превращающий эту страну в вассала английского империализма. Мало того:
чтобы подготовить свое будущее экономическое господство в России, она
поддерживает прибалтийскую мелкую буржуазию в ее стремлениях к
независимости, дабы сделать Ригу и Ревель на деле английскими гаванями.
Это вызывает среди белых смущение и создает в них стремление опереться на
германских белых, перекинуть мост к ним, дабы в будущем Белая Россия не
была бы отдана на с'едение победоносным союзникам (поход Бермонта с
фон-дер-Гольцом). Взаимное недоверие между русскими белыми и союзниками
обостряется, когда союзники начинают вести борьбу между собой за гегемонию
на континенте. Попытка Англии стать твердой ногой в Прибалтике вызывает у
Франции стремление сделать из Польши исключительно французский плацдарм.
Англия смотрит на Польшу враждебными глазами. В цитированном выше
меморандуме Ллойд-Джордж говорит о Польше, как о стране, которая "во всей
своей истории ни одного раза не доказала способности к действительному
управлению собой". В то же самое время Балтийские Республики,
поддерживаемые Англией, долго встречают вражеское отношение Франции.
Единый фронт союзников против России опирается на очень слабый фундамент.
Противоречия в лагере союзников ослабляют их борьбу с Советской Россией ,
суживают размах этой борьбы. И когда Советская Россия побеждает Колчака и
Деникина, Англия отказывается от дальнейшей вооруженной борьбы.
Весь 1920 год до марта 1921 г., до заключения торгового договора между
Англией и Советской Россией, является годом борьбы между тенденцией не
сокрушения Советской России, а стремлением разоружения ее извнутри. Еще
летом 1920 года Франция поддерживает Польшу в ее вооруженной борьбе против
Советской России, признает Врангеля. Но уже после сокрушения Врангеля во
время рижских переговоров Франция внутренне признает свое поражение в
вооруженной борьбе против Советской России. Пуанкаре и Барту выступают
публично за переговоры с Советской Россией.
Переписка Бриана с английским правительством с ноября 1920 года до
заключения англо-русского торгового договора является выражением нового
факта, который с этого времени будет играть значительную роль в борьбе за
отношение капиталистического мира к Советской России. Бриан признает
необходимость мирных переговоров с Советской Россией и он хочет создать
общий фронт союзников для этих переговоров. Но английское правительство
оттягивает ответ на его предложение, чтобы наконец холодно ответить: мы
торговый договор заключаем и если Франция хочет - она может к нему
примкнуть. Английский капитализм пытается использовать тот факт, что он
первый повернул на мирные рельсы, он хочет пожать плоды этого первенства.
Ллойд-Джордж выступает публично, как ангел мира с Советской Россией, и
проповедует всем народам мир с нею. Но английская дипломатия не только не
делает ничего, чтобы облегчить Франции заключение мира с Сов. Россией, но,
наоборот, английская дипломатия стремится к сепаратной частичной сделке с
Россией. Приглашение Франции сесть в русском вопросе на английский корабль
является попыткой унизить Францию и таким образом оттянуть момент
франко-русской сделки. Английская игра увенчивается успехом, ибо ей
помогает нерешительность французской политики, - политики полной
противоречий, политики, не решающей сказать открыто французской буржуазии,
что она проиграла вооруженную борьбу с Советской Россией.

Торговый договор с Англией, мирные договоры с Эстонией, Латвией,
Финляндией, Польшей, торговые договоры с Германией, Норвегией, Швецией
являются перемирием с Советской Россией, - не миром; они открывают путь
для торговли с Россией за наличные, - торговли, которая, при размерах
русского золотого запаса, не может быть значительной. Все эти договоры
оставляют открытыми все вопросы, без решения которых невозможен более
плодотворный и более продолжительный товарообмен между первым пролетарским
государством и капиталистическим миром. Но 1921 г. выводит наружу новые
факторы, действующие по направлению растущего понимания необходимости
более основательной, более продолжительной сделки с Советской Россией.
Первым этим фактором является хозяйственное и политическое положение
Европы за три года после Версальского договора, вторым - новая
экономическая политика Советской России.
Франко-английская конкуренция, которая с силой начала проявляться во
время вооруженной борьбы союзников с Россией, разраслась в
англо-французское соперничество во всем мире, которое угрожает привести
Европу к новой войне. Обе державы, подписавшие Версальский мир, выступают
по отношению к Германии не как один фронт, а в качестве потенциальных
противников. Всякое мероприятие, предлагаемое Францией для принуждения
Германии исполнить решения Версальского договора, находит противодействие
со стороны Англии, ибо экономические последствия Версальского мира
оказались убийственными для английской торговли и промышленности, в то
время, как Франция, менее зависимая от международной торговли, эти
последствия переносит более легко. Мало того: то, что кажется безумством
французской политики - систематическое понижение курса германской марки
насильственной политикой Франции, на деле является средством достижения
более далеко идущих планов французского империализма. Экономический распад
Германии дает возможность Франции отделить Прирейнскую область и втянуть в
экономическую связь с Францией. Одновременно она открывает Франции
возможность захвата Рурского бассейна и, таким образом, - положения основы
для об'единения германского угля с французской рудой и создания базиса для
экономического господства Франции на континенте. Если уничтожение
покупательной силы Германии влечет за собой усиление безработицы в Англии,
то выполнение дальнейших планов французского империализма создает
опасность французской экономической и политической гегемонии на всем
континенте, опасность создания в лице Франции конкурента в десять раз
сильнее, чем была побежденная Германия. На Ближнем Востоке Франция всеми
силами подрывает влияние английского империализма; она поддерживает
возрождение Турции и, таким образом, угрожает уничтожить один из главных
результатов войны для Англии - расчленение последнего независимого
магометанского государства в Европе, и создание территориальной связи
между Египтом и Индией. Созданием подводного флота Франция угрожает
морской безопасности Англии, и так уже отказавшейся от владычества на море
на Вашингтонской конференции. Англия принуждена стремиться к усилению
России, как континентальной силы, враждебной Франции. Она хочет создать в
России базу не только для экономического возрождения Германии, но и для
политического и военного возрождения. Это положение толкает Англию на
признание Советского правительства и заключение мира с Россией. Само собой
понятно, что такая перемена английской политики не может б ыть результатом
сразу принятого решения; Англия пытается предварительно сговориться с
Францией по всем спорным пунктам, она пытается создать новую Антанту на
основе учета новых условий и новых противоречий. В меморандуме,
предложенном английским правительством французскому в Каннах 4-го января
1922 г.*2, Англия предлагает Франции полный пересмотр отношений обеих
стран. Она предлагает ей на десять лет гарантии вооруженной защиты против
реванша Германии; она предлагает ей сделку насчет заключения совместного
мира с Советской Россией, при чем обе державы должны защищать интересы
старых кредиторов России, как и пострадавших от революции иностранных
капиталистов. Взамен этого она требует отказа от враждебной Англии
политики на Ближнем Востоке, отказа от постройки подводных лодок, в
которых Англия видит угрозу для себя, и умерения требований по отношению к
Германии. Несмотря на то, что за свое согласие на эту программу
правительство Бриана должно было поплатиться отставкой, Англия заставляет
Францию явиться в Геную, где, по крайней мере, должен был быть решен
вопрос об отношении к России.
Стимулом для попытки решения русского вопроса является, кроме названных
выше моментов, новая экономическая политика. Новая экономическая политика
в глазах Англии представляется в качестве отказа Советского правительства
от всякого социалистического строительства. Мотивируя в парламенте
англо-русский торговый договор, Ллойд-Джордж указывал на то, что революции
рождаются от нужды и нищеты масс. Помочь Советской России выбраться из ее
плачевного экономического положения - это означало бы окончить период
революционных потрясений в России и открыть период перехода Советского
правительства на рельсы капиталистического развития. В речи своей, от
августа 1921 г., посвященной голоду в России, Ллойд-Джордж развивает
картину проникновения России английским торговым капиталом, который должен
ускорить возвращение России к нормальному капиталистическому хозяйству.

Невозможность справиться с политической и экономической разрухой,
вызванной последствиями войны, принудила союзников к попытке распутать
узел на Генуэзской конференции. Посмотрим, готовы ли они были принести
жертвы, необходимые для двойного компромисса: компромисса между собой и с
Советской Россией, новым, революционным государством, оставшимся после
первой волны международной революции, вызванной империалистической эпохой.
II.
Генуэзская программа европейского капитализма.
Генуэзская конференция была формально созвана для решения вопросов
хозяйственного возрождения всей Европы. Она является звеном в цепи попыток
торговой и промышленной мировой буржуазии задержать стремительный
хозяйственный развал, ликвидировать наследство Версаля, как орудия победы
военщины, не считающейся с требованиями хозяйственной жизни. Первым шагом
на этом пути была Вашингтонская конференция, целью которой являлось
создание компромисса на Дальнем Востоке, компромисса за счет японского
империализма в пользу промышленной и торговой буржуазии Америки и Англии.
В Вашингтоне компромисс не состоялся, но империалистические соперники дали
друг другу передышку. Вторым этапом должна была быть Генуя. Но еще перед
началом Генуэзской конференции общая цель была убита противоречиями,
господствующими в лагере империалистов.
Отсутствие Америки в Генуе означало, что если английский промышленный и
торговый капитал, интересы которого отражает политика Ллойд-Джорджа, был
намерен выдвинуть вопрос о пересмотре Версальского договора, если для
облегчения уступок со стороны Франции, он хотел апеллировать к карману
Америки, то Америка наотрез отказалась от этого. Она не хотела явиться в
Геную, дабы не быть принужденной отказать в уничтожении долгов союзников
по отношению к ней. С момента, когда выяснилось, что Америка не принимает
участия в Генуэзской конференции, Франция накладывает свое вето на всякое
рассмотрение вопроса о германских репарациях - центрального вопроса
европейской капиталистической политики. Ибо всякое решение этого вопроса,
при отсутствии американских уступок, означало, что цену возрождения
германской буржуазии придется уплатить французской. Без финансовой помощи
Америки и без права тронуть Версальский договор, Генуэзская конференция
могла заняться на деле только русским вопросом. Все прочее, это - были бы
разговоры о "коммерческой морали", чтобы употребить слова итальянского
премьер-министра господина Факта. Не попытавшись согласовать своих
интересов, не уничтожив громаднейшие противоречия в лагере
капиталистического мира, европейский капитал взялся за попытку уничтожения
противоречий между капиталистической Европой и Советской Россией.
Конференция была посвящена экономическому возрождению Европы. Она
взялась за кусок этого вопроса, за вопрос хозяйственного сближения
Советской России, за вопрос о хозяйственном возрождении громадной страны,
которая перед войной поглощала с каждым годом все больше товаров и которая
являлась все растущим источником сырья. Союзники явились на конференцию с
так-называемым предварительным отчетом экспертов*3, которые собрались в
конце марта в Лондоне для разработки предложений, долженствующих
способствовать компромиссу между Советской Россией и капиталистическими
державами. Правительства союзников заявили, при дальнейших переговорах с
представителями Советской России в вилле "Альберти", что эти предложения
экспертов не являются обязательными для союзных правительств, что они
являются именно только предложениями экспертов, которые должны служить
отправным пунктом для дискуссий. Но на деле, как показали переговоры в
Генуе и Гааге, предложения экспертов являются фактической
программой-максимум союзников. И поэтому очень интересно остановиться на
этих предложениях, ибо они бросают наиболее яркий свет на то, как союзники
представляли себе возрождение русского хозяйства.
Статья 1 главы 1 доклада экспертов устанавливает: "Российское Советское
правительство должно будет принять на себя финансовые обязательства своих
предшественников, т.-е. Российского императорского правительства и
временного русского правительства, в отношении иностранных держав и их
подданных".
Статья 2-я определяет: "Российское Советское правительство должно будет
признать финансовые обязательства всех бывших поныне в России властей, как
областных, так и местных, а также обязательства предприятий общественной
пользы в России, как в отношении других держав, так и подданных, и
гарантировать их выполнение".
Статья 3-я определяет: "Советское правительство должно будет обязаться
принять на себя ответственность за все убытки материальные и
непосредственные, независимо от того, проистекли они в связи с договором
или нет, если эти убытки произошли от действий или упущений Советского или
предшествовавших ему правительств, либо властей областных и местных или же
агентов этих правительств или властей".

Таким образом экономическое возрождение России должно было начаться с
признания долгов, возмещений за все причиненные иностранному капиталу
революцией убытки.
Что здесь дело не шло о признании только моральном, это следовало из
дальнейших пунктов доклада экспертов, который, затребовав назначения
комиссии русского долга, установил обязательство России начать платежи с
1927 года. Мало того, во втором приложении к этим требованиям
предвиделось: "Определять, в случае надобности, те доходные статьи России,
которые должны быть специально предназначены для обеспечения уплаты долга,
как, напр., отчисления из некоторых налогов или сборов и обложений,
падающих на предприятия в России. При случае иметь надзор, если комиссия
признает это необходимым, за взиманием всех этих сумм или части их и
принимать их в свое заведывание". Установление надзора над русскими
финансами не было последним из притязаний союзников. Россия не только
должна была обязаться уплачивать старые долги, она должна была
восстановить иностранных капиталистов в их старой собственности.
7-й параграф второго приложения устанавливает: "Пред'явители претензий
получат право требовать возвращения имущества, прав и интересов. Если
имущество, права и интересы еще существуют и их принадлежность может быть
установлена, они будут возвращены. Сумма вознаграждения за пользование ими
и ущерб, нанесенный за время из'ятия их из владения собственника,
поскольку не имеется соглашения между Советским правительством и
заинтересованным лицом, будут определяться смешанными третейскими судами.
Ежели имущество, права и интересы более не существуют или принадлежность
их данному лицу не может быть доказана, или когда пред'явитель требований
не желает возвращения, его требование может быть удовлетворено путем
соглашения между ним и Советским правительством, либо путем назначения ему
равноценных имуществ, прав и интересов с прибавлением вознаграждения по
обоюдному соглашению, либо, когда таковое не состоялось, по решению
смешанных третейских судов или путем иных мер, принятых по соглашению".
Восстанавливая иностранных капиталистов в их имуществе, накладывая на
Советскую Россию обязательство уплаты всех долгов, союзникам оставалось
еще только озаботиться о режиме капитуляции.
В приложении 3-м экспертов союзники предписывают Советскому
правительству исполнение следующих "принципов правосудия": "1)
независимость судебной власти от власти исполнительной; 2) гласный суд,
отправляемый профессиональными судьями, независимыми и несменяемыми; 3)
применение законов, предварительно опубликованных, равных для всех и не
имеющих обратной силы. Эти законы должны обеспечивать иностранцам
необходимые гарантии против произвольных арестов и нарушений,
неприкосновенность жилища; 4) свободный доступ в суды иностранцам, которые
не должны, как таковые, подвергаться никаким ограничениям; иностранцам
предоставляется право быть представленными на суде адвокатами по
собственному выбору; 5) судебная процедура, подлежащая применению в судах,
должна облегчать правильное и быстрое отправление правосудия, должно быть
обеспечено право на апелляцию и пересмотр дела; 6) договаривающиеся
стороны будут иметь право предусматривать в договорах применение
иностранного закона и суд обязан в таком случае применять этот закон". Все
эти предложения экспертов означают или требования установления в России
общих законов, соответствующих интересам иностранного капитала, или же
открыто требуют применения иностранных законов в России.
Меморандум экспертов заслуживает глубочайшего внимания, ибо он является
той программой, которую союзники хотят в России на деле осуществить и
которую они осуществили бы в случае победы белых в России.
Перед тем, как перейти к борьбе, которую советская делегация повела
против этих предложений, стоит в нескольких словах остановиться на
ближайших экономических последствиях требований союзников, как они
установлены ответным меморандумом Сов. делегации, ибо эти простейшие
факты, установленные Сов. делегацией, показывают, как требования союзников
противоречат не только интересам русского рабочего класса и крестьянства,
но как они являются требованиями, противоречащими простейшим фактам,
требованиям, которых абсолютно нельзя осуществить без полного закабаления
России:
"В меморандуме не упоминается возможная цифра долгов России, вытекающая
из всех обязательств по старым долгам и частным претензиям. Но, согласно
подсчетам, делавшимся в иностранной экономической печати, сумма долгов по
всем перечисленным в меморандуме категориям должна равняться,
приблизительно, 18 1/2 миллиардов зол. рублей. За вычетом военных долгов
получается сумма довоенных долгов и частных претензий, с процентами по 1-е
декабря 1921 года, в цифре около 11 миллиардов, а с процентами по 1-е
ноября 1927 года около 13 миллиардов. Если допустить на минуту, что
Советское правительство согласилось бы платить по этим долгам полностью, и
в положенный срок, то первый взнос с процентами и с погашением 1/25 долга
потребовал бы суммы около 1,2 миллиарда. Царское правительство с огромным
напряжением платежных сил населения в состоянии было на основе довоенной
продукции в хозяйстве и довоенных размеров внешней торговли, имевшей
превышение вывоза над ввозом, в последние 5 лет перед войной в среднем 366
миллионов в год, выплачивать процентов и погашения около 400 миллионов
рублей в год. Чтобы иметь возможность выплачивать указанную сумму в 1,2
миллиарда в год, Россия должна не только достигнуть довоенной продукции к
1927 году, но и превысить таковую в 3 раза. Так как ежегодный чистый
национальный доход России равнялся перед войной 101 руб. на душу
населения, а в настоящее время составляет около 30 рублей на душу, т.-е.

уменьшился более, чем в 3 раза, то меморандум экспертов молчаливо,
повидимому, предполагает, что за 5 лет наш национальный доход должен
возрасти в 9 раз. Насколько не осуществимо это предположение, видно из
того, что национальный доход Англии, Франции, Германии и России на душу
населения с 1894 по 1913 год возрос в среднем на 60%, или увеличивался на
3% ежегодно. Российская делегация вполне согласна с тем, что при советском
режиме производительные силы России будут развиваться гораздо быстрее, чем
они развивались в капиталистических странах Европы и - при царском режиме
- в России до войны, и готова допустить, что этот доход будет
увеличиваться в два раза быстрее. Но делегация, как это ни лестно было бы
для Советской власти, считает все же неосновательным предположение, что
рост ежегодного дохода на рост населения с 1922 года по 1927 год будет
итти ровно в 60 раз быстрее в сравнении с довоенным ростом. Производство в
России глубоко расстроено. Чистый годовой национальный доход страны упал с
12 миллиардов - до войны до 4 миллиардов - по самым оптимистическим
подсчетам. Если национальный доход наш будет расти в два раза быстрее, чем
до войны, и удвоится в 16 л., то стране нужно будет 25 лет, чтобы
вернуться к уровню довоенной продукции. А так как в первую очередь и с
максимальной аккуратностью страна должна будет платить и проценты и
погашения по новым займам, которые помогут ей хозяйственно подняться, и
эти платежи должны начаться гораздо раньше указанного выше срока, то для
уплаты по другим обязательствам в России на сколько-нибудь предвидимый
исторический срок, вообще, нет и не будет никаких рессурсов. Этот вывод
могла бы подтвердить любая беспристрастная и научно добросовестная
комиссия экспертов эконо мистов, которая имела бы возможность
познакомиться с состоянием нашего народного хозяйства.
"Насколько чудовищно велики пред'являемые нам к уплате требования,
видно из следующих данных: царское правительство платило ежегодно перед
войной по своим долгам сумму, равную 3,3% всего государственного бюджета.
Меморандум экспертов считает возможным требовать от России уплаты через 5
лет такой суммы, которая равна 20% всего возросшего на 30% национального
дохода и около 80% всего теперешнего государственного бюджета России, при
чем уплата должна производиться странам, ежегодный национальный доход
которых на душу населения в 7-8 раз больше национального дохода России".
Само собой понятно, что эксперты союзников совершенно легко могли бы
подвести тот же самый подсчет и что они наверное знали, что экономические
требования союзников не исполнимы в той форме, в которой союзники их
ставят. Но они выполнили эти требования, потому что требования эти в форме
меморандума союзников маскировали настоящие цели союзной политики. Если
Россия не в состоянии уплатить золотом или товарами сумм, требуемых
союзным капиталом, то пусть она отдаст союзникам неразработанные богатства
России, пусть она компенсирует их рудниками, угольными шахтами, залежами
нефти, лесом, сдачей железных дорог. Чтобы придать своему разбойничьему
плану характер "восстановления русского хозяйства", или, по крайней мере,
характер "справедливых" требований "возмещений", союзники выдвинули
невозможные требования уплаты долга, возмещения убытков, дабы Сов. Россия,
заявив, что она не в состоянии нести эти тяжести, предложила возмещение их
предоставлением громаднейших концессий иностранному капиталу. Смысл
предложения союзников был ясен. Восстановление европейского капитала путем
переложения значительной части тяжестей войны на Россию, как на страну
побежденную.
Но Россия не явилась в Геную страной побежденной, и Советская делегация
в переговорах, веденных за кулисами Генуэзской конференции в вилле
"Альберти", выдвинула свою точку зрения. Она, во-первых, установила наши
контр-требования возмещений за интервенцию, которая была войною союзников
против Сов. России.
Ллойд-Джордж пытался парировать этот удар, указывая на то, что во время
английской революции Франция поддерживала английских роялистов, что во
время Французской революции Питт поддерживал французских роялистов, но что
все-таки ни Англия, ни Франция не требовали друг от друга возмещений за
разрушения гражданской войны. Ллойд-Джордж, как ему это доказал в своем
ответе Чичерин, не учел в своих аналогиях одного существенного факта. В то
время, когда Карл I имел собственную роялистическую армию, в то время,
когда французские роялисты стали во главе громадного Вандейского
восстания, армии русских белых были созданы союзными правительствами.
Союзные правительства признали Колчака и Деникина.
Армия Колчака была подчинена, как это явствует из документов,
захваченных у Колчака, французскому командованию генерала Жанетта. Белые
армии были таким образом армиями союзников. Но совершенно независимо от
тех или других исторических аналогий и прецедентов при оценке союзных
требований уплаты долгов и возмещений, решающим фактором являются
последствия этих требований.

Последствием этого было бы закабаление целого поколения русского
населения, отдача в руки союзников богатств России, установление в России
колониального режима. Если Ллойд-Джордж возражал против какого бы то ни
было признания обязательства союзников возмещать убытки России или даже
компенсировать убытки иностранных капиталистов убытками, понесенными
Россией благодаря интервенции союзников, то это означало бы ни больше, ни
меньше, чем требование, чтобы Россия, победившая белые армии союзников,
признала себя побежденной и взяла на себя роль союзной колонии. Этого
факта нельзя устранить никакими любезностями Ллойд-Джорджа и никакими
плодами его остроумия, которых стольк о в протоколах переговоров в вилле
"Альберти". Барту, представитель Пуанкаре, был вполне прав, когда
установил, полемизируя с Чичериным, что и Англия и Франция выступают в
данном деле заодно, что меморандум экспертов есть совместный меморандум,
за который ответственны все союзные правительства.
После ответа Чичерина союзники требовали взаимного пересмотра позиций
обеих сторон по пунктам отношений их к вопросу о частной собственности,
как и к вопросу о возмещениях и долгах. Взгляды союзников, как их можно
представить на основе протоколов дискуссий, сводились в окончательном
счете к следующему. Не признавая за Россией права на возмещения за потери,
причиненные ей интервенцией союзников, ибо, как заявлял Ллойд-Джордж,
союзники признали бы этим себя побежденными, они готовы были, ввиду
экономического положения России, списать неопределенную часть долга из
своих требований, но они настаивали на признании предвоенных и военных
долгов. Только Шанцер, итальянский министр иностранных дел, указывал на
то, что военные долги будут требовать общего решения и что, когда наступит
момент этого общего решения, т.-е. взаимного отказа союзников от взаимных
обязательств, то тогда и вопрос о военном долге России может заново быть
решенным. Что касается вопроса о восстановлении частной собственности
иностранных капиталистов, то этот вопрос не подвинулся ни на шаг вперед,
ибо, если англичане выдвинули формулу обязательной аренды всего имущества,
принадлежавшего в прошлом иностранцам на срок 99 лет, то эта формула
представляла собой только замаскированную формулу возвращения частной
собственности. Обязывая Советское правительство вернуть всякому владельцу
участка угольного или нефтяного его бывшую собственность или возмещение,
союзники делали невозможными, как это правильно указал Красин, всякие
мероприятия Советского правительства, имеющие целью улучшить хозяйство
России. В нефтяной и угольной промышленности настолько переплетены
хозяйственные комплексы, связанные между собой, что возврат к предвоенной
капиталистической чресполосице означает задержку всякого технического
прогресса, без которого Россия не в состоянии выйти из своего бедственного
положения. Требования полного возмещения частных капиталистов в том
случае, если им не может быть возвращено старое имущество или если Сов.
Правительство будет считать необходимым, в интересах будущих своих
хозяйственных мероприятий, не отдавать данного имущества, означало бы для
Сов. правительства фактическую необходимость возвращения всего. От того,
что этот возврат будет называться не реставрацией частной собственности
иностранцев, а арендой на 99 лет, ничто не меняется. Что касается наглых
требований режима капитуляции для иностранных капиталистов, то союзники
были готовы отказаться от них только при условии, что Сов. Россия
капитулирует, вообще, перед капиталистами и даст в общих законах,
обязательных и для русских капиталистов, то, чего они в меморандуме
добивались только для иностранных капиталистов.
Взамен за реставрацию имущества иностранных капиталистов, взамен за то,
что Россия возьмет на себя громадное бремя долгов и возмещений, взамен за
то, что будут установлены в России на деле капиталистические порядки,
союзные державы обещали создать международный синдикат для эксплоатации
России. О каких бы то ни было кредитах для Сов. правительства не было и
речи. Речь шла только о кредитах для иностранных капиталистов, которые
будут работать в России. Всякое указание на простейший факт, что без
иностранных кредитов Сов. правительство не в состоянии продолжительное
время ни улучшить транспорта, без которого невозможно скорое хозяйственное
развитие России, ни восстановить денежную систему, со стороны союзников не
получалось никакого ответа. Но их умолчание не выражало теоретической
беспомощности. Ллойд-Джордж наверное понимает очень хорошо, что без
железных дорог, телеграфов и твердой денежной системы нельзя вести
торговлю и восстанавливать промышленность. Он не отвечал ничего по той
простой причине, что его молчание представляло собой политическую
программу, программу, состоящую в том, что, не получив кредитов для
создания транспортных и финансовых условий развития промышленности, Сов.

правительство было бы принуждено сдать в концессии жел. дороги, почту и
телеграф, как и предоставить загранице право эмиссий в России. Программа,
развиваемая в вилле "Альберти" и нашедшая позже выражение в союзном
меморандуме от 2-го мая, являлась программой всего европейского
капиталистического мира. Факт на-лицо, что с этой программой был согласен
и Жаспар, представитель Бельгии, и Барту, представитель Франции. Если их
правительства впоследствии отказались от подписания даже этой хищнической
программы (еле-еле в нескольких пунктах, так, напр., в пункте о
восстановлении частной собственности, кое-как замаскированной), то это
явилось результатом борьбы противоречивых интересов, которая разыгралась
вокруг Генуэзской конференции.
III.
Американский нефтяной трест саботирует Генуэзскую конференцию*4.
Отказавшись от попытки говорить с Россией языком ультиматумов, Франция
является в Геную с той же хозяйственной программой по отношению к России,
что и Англия.
То, чем она отличается от Англии - это решительное настаивание на
требовании, чтобы в Генуе не был выдвинут никакой другой вопрос, кроме
русского. Французское правительство знает великолепно, что русская
политика Ллойд-Джорджа является осколком его общей политики. Решившись
внутренно на отмену политики интервенций по отношению к России, если
Россия признает долги и пойдет в кабалу к союзникам, Франция уже не может
согласиться в Генуе на переговоры о каких бы то ни было других вопросах
европейской политики, по той простой причине, что, если в русском вопросе
создан был уже в Лондоне единый фронт Франции и Англии, нашедший свое
выражение в мартовском меморандуме экспертов, требования которого
эвентуально можно было немножко завуалировать, но не отменить, то по
вопросу о репарациях и об уменьшении вооружений не было никакого
соглашения между Англией и Францией. Вашингтонская конференция оставила
нерешенным даже вопрос о постройке Францией подводных лодок. Меморандум
Ллойд-Джорджа в Каннах требовал отказа Франции от них. Но этот вопрос
представляет для Франции предмет длиннейшего торга, который решится в
зависимости от хода развития англо-французского конфликта. Вопрос о
переменах в политике репараций неразрешим без перерешения вопроса о долгах
Франции по отношению к Англии и Америке.
Выступление Сов. делегации с предложением поставить в порядок дня
вопрос об уменьшении вооружений, хотя и вызванное речью Бриана в
Вашингтоне, в которой он указывал на Красную армию, как на одну из причин,
по которой Франция не может разоружиться, представляло для Франции
громадную опасность, ибо позволяло Англии поставить этот вопрос на
конференции, без предварительного сговора с Францией и таким образом
представить ее в качестве защитника вооружений. На острые столкновения
между Барту и Чичериным на первом открытом заседании конференции,
столкновения, которые позволили еще раз Ллойд-Джорджу выступить в качестве
миротворца, не должны заслонять факта полного соглашения точки зрения
Франции и Англии по русскому вопросу, как это выразилось и в заседаниях в
вилле "Альберти", и в личной готовности Барту и Жаспара подписать
меморандум, носящий в дальнейшем название меморандума 2 мая. Отказ Франции
и Бельгии подписать этот меморандум послужил поводом для появления на
генуэзской сцене нового фактора - Соед. Штатов Америки, или, конкретнее
говоря, нефтяного вопроса.
Борьба между американским трестом "Штандарт-Ойль" и Англо-Голландским
трестом "Шелл и Дечь", которая разыгралась за последние годы из-за вопроса
об эксплоатации нефти в колониях, переданных Англии Версальским договором,
на основе мандатов, как и в голландских колониях, - борьба, обостренная
нефтяным договором между Англией и Францией в Сан-Ремо в 1920-м году,
притупилась в переговорах представителей английского и американского
трестов, которые велись перед Вашингтонской конференцией и во время ее.
Как это признал английский представитель Джон Кедмен, в ряде интервью, как
и в своей статье в 3-м номере приложения к "Манчестер Гардиен",
посвященном вопросам восстановления европейского хозяйства между Штандарт
Ойль, с одной стороны, и Шелл Дечь, с другой, достигнуто было
предварительное соглашение о том, что англичане разрешат в своих колониях
и мандатных областях Америки эксплоатировать нефть в количестве, равном
половине английской эксплоатации, и, во всяком случае, не менее, чем это
разрешат какой бы то ни было третьей стране. Этой третьей страной являлась
по договору в Сан-Ремо Франция. Но, как это бывает в переговорах
капиталистических трестов, прежде чем проведен в жизнь такой договор, он
не считается осуществленным, т.-е. всякая сторона убеждена, что другая
готова при изменившихся обстоятельствах не выполнить его. До момента
слияния двух трестов никакое соглашение не уничтожает факта их
конкуренции. Отсутствует ли договор между Шелл и Дечь, с одной стороны, и
Штандарт Ойль, с другой, по вопросу о русской нефти или же американский
трест не верил в исполнение этого договора английским, фактом остается,
что американский трест смотрел с глубочайшим недоверием на конференцию в
Генуе, боясь, что она может привести к соглашению "Шелл и Дечь" с Сов.

правительством, которое исключило бы или очень затруднило бы работу
"Штандарт Ойль" в России. Как замечает нефтяной английский орган
"Ойль-Нюс", "Генуэзская конференция была замечательна числом засевших в
окрестностях видных представителей нефтяных интересов, из которых каждый в
отдельности и все вместе спешили заявить, что они отнюдь не приехали в эти
края говорить с кем бы то ни было о нефти".
"Палаццо Дориа", в котором разместились агенты "Штандарт Ойль" сыграло
в истории Генуэзской конференции более крупную роль, чем вилла "Альберти",
в которой жил Ллойд-Джордж, или отель "Астория" - место помещения Барту.
Когда 30-го распространено было известие о том, что Барту согласился с
Ллойд-Джорджем на счет требований, которые должны быть пред'явлены России,
представители "Штандарт Ойль", будучи убеждены, что Россия пойдет на
требования, пред'явленные ей совместно Англией и Францией, забеспокоились.
Причины их беспокойства были следующие.
Америка не находилась в сношениях с Советской Россией. Америка не
принимала участия в Генуэзской конференции. Политика американского
правительства по отношению к России определялась до этого времени тремя
фактами. Американские фермеры, страдающие от сужения рынка сбыта в
центральной Европе, боятся скорого возвращения русского хлеба на мировой
рынок. Американские промышленные круги были до войны сравнительно мало
заинтересованы в русской промышленности.
Американские торговые круги были мало связаны с Россией. При общей
осторожности американского капитала по отношению к инвестициям за
границей, он пока что не решается на инвестицию в России, в стране
революции. Вопрос об отношении к России является для него вопросом о
конкуренции с Англией и с Японией. Если Англия и Франция решили бы
заангажироваться в России в крупных размерах, тогда на это пришлось бы
решиться и американскому капиталу. Но он бы это мог сделать не так скоро,
ибо перемена фронта требует известной подготовки. Поэтому "Штандарт Ойль",
который до этого времени, согласно вышеназванным причинам, не решался ни
на какие окончательные шаги по отношению к русской нефти, несмотря на то,
что скупал акции русских нефтяных обществ, находился бы в менее выгодных
отношениях, чем "Шелл и Дечь". Уже этот простой факт был достаточен для
его враждебного отношения к удаче Генуэзской конференции.
Но агенты "Штандарт Ойль" были убеждены, что за измененными формулами
меморандума экспертов союзников скрывается большое коварство Ллойд-Джорджа.
Если, так рассуждали они, союзники не требуют безусловного возвращения
старого имущества иностранцам, а разрешают Сов. правительству в случае,
если оно это будет считать необходимым, возместить иностранного
капиталиста за национализацию вместо возвращения ему его старого
имущества, то Сов. правительство может передать нефтяные участки,
принадлежащие в прошлом одним капиталистическим группам, - другим,
уплачивая пострадавшим возмещение. Этим путем "Шелл и Дечь" в состоянии
собрать в своих руках большое количество нефтяных участков. Чтобы сделать
это невозможным, "Штандарт Ойль" пустил известие о якобы уже состоявшемся
соглашении между Сов. правительством и Шеллем на счет передачи англичанам
чуть ли не монопольного владения русской нефтью. Этим "Штандарт Ойль"
поднял на ноги французское и бельгийское правительства, ибо, не говоря
уже о том, что вопрос о нефти является вопросом громадного значения для
Франции, как для страны, обладающей крупным флотом, - если и возможна
подобная махинация в вопросе о нефти, то она не исключена во всех других
вопросах, касающихся французского и бельгийского имуществ. Уплата долгов
является, даже при предоставлении концессий, вопросом будущего.
Возвращение фабрик и заводов, возвращение рудников и нефтяных источников
представляет предмет немедленной наживы, а во всяком случае дает
возможность прибыльной игры на бирже. Все эти соображения имели решающее
значение для того, чтобы Франция и Бельгия отказались подписать меморандум
от 2 мая. Таким образом, если бы, даже, русское правительство согласилось
на требования этого меморандума, на которые оно не может согласиться без
того, чтобы не отречься от своего существа, то его капитуляция не дала бы
ему не только никаких кредитов, но, даже, не дала бы ему сделки с
капиталистической Европой. Она дала бы ему только сделку с Англией и ее
вассалами. "Штандарт Ойль", а с ним и американское правительство - ибо
"Штандарт Ойль" поддерживалось в своих махинациях американским посланником
в Риме Чайльдом, - сыграло в Генуе роль собаки, рассевшейся на сене и не
допускающей никого к нему. Генуэзская конференция кончилась тем, что все
выдвинутые ею вопросы, были переданы Комиссии экспертов в Гааге. Таким
образом, с одной стороны, нефтевики и союзники выиграли время для
переговоров между собой, а, с другой стороны, они были убеждены, что дают
Сов. правительству время для отступления. То, на что оно не пошло в Генуе
на конференции, в которой принимали участие представители сорока народов,
на конференции, которая состоялась под наблюдением 500 журналистов, то на
то Сов. правительство согласится, вероятно, в тишине "Дворца Мира" в
Гааге, в деловых разговорах с экспертами.

IV.
Перспективы Ллойд-Джорджа.
В речи своей, посвященной Генуэзской конференции, которую Ллойд-Джордж
произнес 25-го мая перед Нижней Палатой Англии, он подвел итоги Генуэзской
конференции и высказал причины, почему он верит, что Гаагская конференция
кончится лучше, чем Генуэзская. Речь его заслуживает внимания, ибо она
дает ключ к пониманию многого, что без нее непонятно.
Он сначала защищает идею мира с Сов. Россией. Он устанавливает, что Сов.
правительство фактически подчинило себе Россию. Оно является "хозяином
положения без конкуренции". С Россией можно иметь дело только через
Советское правительство. Ссылаясь на политику Питта по отношению к
французской революции, он устанавливает, что без всякого отношения к тому,
как оценивать политику, которую ведет Советское правительство, надо
считаться с фактом его силы и заключать с ним мир. Капиталистические
державы имеют три возможных пути по отношению к Сов. России. Первый путь,
это - вооруженная расправа. Этот путь, испробованный, кончился
банкротством. Никто его не предлагал в Генуе, как бы вражески ни
относились к России. Второй - это предоставить Россию самой себе.
Никто этого не предлагал в Генуе, ибо - "Россия не смотрела бы спокойно
на умирающих своих детей. Готов ли кто-нибудь обеспечить мир Европе,
предоставляя Россию самой себе?". Остается только третий путь - путь
сделок, необходимый тем более, что, если оставить Россию самой себе, то,
при ухудшающемся положении Германии, об'единение России и Германии,
доведенных до отчаяния, означало бы европейскую катастрофу. Германия не
имеет достаточно капитала, чтобы возродить Россию экономически, но она
может создать в России угрожающую военную силу. Но если нужна сделка с
Сов. Россией, говорит Ллойд-Джордж, то стоит вопрос, на чем она должна
быть основана. Великие революции, говорит Ллойд-Джордж меланхолически,
имеют одним из своих последствий конфискацию частного имущества.
"Я, увы, должен добавить, конфискацию без возмещения". Второй
характеристической чертой революции является то, что революция не признает
долгов старого правительства. Так делала и французская революция: она
конфисковала землю помещиков без возмещения, но она не требовала от них
кредитов. Русская же революция находится в том положении, что она без
иностранных кредитов не может реставрировать своего хозяйства. "Вожди
России понимают это великолепно. Как бы их ни оценивать, они люди
исключительных способностей и в еликолепного знакомства с международным
положением". И если представители Советской России доказывают очень
остроумно, почему не надо платить долгов, то не подлежит сомнению, что,
чем остроумнее они говорят, тем менее они могут убедить капиталистов,
чтобы они одолжили им деньги, и поэтому между вождями Советской России и
капиталистическим миром найдется в конце концов почва для того, чтобы
столковаться. Сов. Россия признает старые долги, признает возмещение
убытков, признает возвращение частного имущества иностранцам в той или
другой форме, после чего ей будет дана отсрочка в платежах, долги будут в
известной мере списаны, как это всегда делается при финансовом банкротстве
государства. С этой политикой, заявляет Ллойд-Джордж, представители
союзников были согласны. Встает вопрос, почему же в Генуе не было
достигнуто соглашение. По той простой причине, что всякое правительство
подлежит влиянию своего общественного мнения. Между чуть ли не достигнутым
соглашением в вилле "Альберти" 30-го марта и отказом Советской России
принять условия союзников, отказом, последовавшим 11-го мая в ответе на
меморандум союзников от 2-го мая, между этими двумя числами произошел
праздник 1-го мая. В России произошли громадные демонстрации требования не
сдаваться, и это отразилось на точке зрения Советской делегации. "Было бы
большой ошибкой считать, что автократические правительства не подлежат
влиянию общественного мнения. В России существует общественное мнение хотя
и не большинства населения. Единственное общественное мнение, которое
имеет влияние - это мнение рабочих городов, которые представляют только
несколько процентов населения. Но Советское правительство и власть Советов
опирается на рабочих. Это - не демократия, это - олигархия". И этому
общественному мнению рабочих олигархии подчинилось Советское
правительство, хотя громадное большинство населения - крестьяне
собственники - совсем не связаны с идеей коммунизма или национализации. Но
золотой запас Советской России близок к исчерпанию, и Советское
правительство будет принуждено итти на сделку. С верой в капитуляцию с
Советской Россией, с верой в то, что она сдаст 90% иностранной
собственности в концессию на таких условиях, что она будет равна
возвращению имущества иностранцев, союзники собрали конференцию в Гааге.
V.

В Гааге.
Генуэзской конференции предшествовало создание Франко-Бельгийского
нефтяного синдиката, задачей которого являлась защита нефтяных интересов
Франции и Бельгии от сепаратной сделки Советского правительства с
английским синдикатом, - сделки, о которой столько шумела пресса во время
Генуэзской конференции, как о совершенном факте. Создание
Франко-Бельгийского синдиката со своей стороны повлияло на английское
правительство в том смысле, что оно с самого начала конференции пыталось
сговориться с французским правительством на счет занимаемой по отношению к
Советской России позиции. Это выражалось уже в самом факте назначения в
качестве руководителя переговоров Ллойд-Гримма, начальника английского
департамента заморской торговли, продемонстрировавшего свое непримиримое
отношение к Советской России уже во время Гаагской конференции,
посвященной голоду в России. Переговоры в Гааге привели ко второй
формулировке позиции союзников, последовавшей после мартовской
формулировки экспертов. Три основных резолюции, принятых союзными
экспертами, и речь английского делегата Хильтона Юнга позволяют теперь
представить эту позицию в ясных очертаниях. Это - резолюции негативного
характера. Часто приходится из упреков, сделанных в этих резолюциях
представителям Советской власти, делать заключение о том, чего позитивно
добиваются представители капиталистических стран.
В резолюции о частной собственности главный упрек союзников состоит в
том, что представленный тов. Литвиновым список иностранной частной
собственности, которую Советское правительство готово сдать в аренду,
охватывает только часть бывшей частной собственности иностранцев, что
большинство этой собственности должно оставаться в руках Советской власти.
В дальнейшем констатируют эксперты союзников, что даже эту часть, которую
Советское правительство намерено сдать в концессию, оно не сдает
безусловно, а требует, чтобы всякий бывший собственник, претендующий на
получение в концессию своей собственности, вел сепаратные переговоры с
Советским правительством и что только в зависимости от исхода этих
переговоров он может добиться сделки. В вопросах о компенсации, заявляют
эксперты, Советское правительство делает уступки в зависимости от
получения кредитов. Таким образом, заявляют эксперты, капиталистические
страны должны сами уплатить свою компенсацию пострадавшим от русской
революции гражданам.
В резолюции о долгах эксперты устанавливают, что Советское
правительство делает признание долгов зависимым от получения экономической
помощи иностранных держав.
Ввиду этой точки зрения, заявляют эксперты: "Случается, что
государство-должник после временного банкротства пытается добиться нового
соглашения с кредитором для восстановления доверия к нему. Но положение
совершенно другое, когда обанкротившееся государство отказывается признать
обязательства своих предшественников. Перед лицом такого прецедента надо
спросить, какие гарантии будут иметь кредиторы нового капитала против
новой революции и нового отказа уплаты долгов, сделанных данным
правительством. Только опыт может научить Советское правительство, что так
долго, пока оно не будет готово признать безусловно обязательств своих
предшественников, оно не получит иностранного займа, который, по его
собственному утверждению, необходим для экономического возрождения России".
Свой взгляд на вопрос о кредитах эксперты выразили в следующем
заключении: "1.
Советское правительство не может получить непосредственно от
европейских правительств ни займа, ни кредитов. 2. Европа может помочь
восстановлению русского хозяйства только средствами частного капитала. 3.
Гарантии, которые иностранные правительства могут дать капиталу, не в
состоянии устранить законов, регулирующих движение частного капитала, и не
могут стать на их место. 4. В руках России возможность путем сделки по
другим вопросам, являющимся предметом разбора других комиссий, создать
снова атмосферу, которая позволит перенести в Россию экзотическое
растение, называющееся капиталом, таким образом, чтобы он мог
содействовать возрождению России".
Эти решения комментировал английский делегат Хильтон Юнг, который,
между прочим, сказал следующее: "Российская делегация требует, чтобы
другие правительства обеспечили за ней своими усилиями получение кредитов,
необходимых для восстановления России. Они заявили, что не имеет смысла
отсылать русское правительство к частному капиталу. Позвольте мне
высказать мое убеждение, что было бы бесполезным иначе поступать. Дело не
в том, что думаем об этом мы или наше правительство. Наши правительства не
имеют собственного капитала для инвестиций в России. Это было сказано с
самого начала переговоров. Но даже если бы они имели деньги, то эти деньги
были бы деньгами налогоплательщиков, и было бы абсолютно недопустимым для
правительства употребить эти деньги на инвестиции, на которые не
употребили бы их сами налогоплательщики. Не правительство контролирует
капитал, нужный России, - частные капиталисты и только они имеют этот
капитал. И поэтому Советское правительство не должно обращаться к мнению
правительства. Оно должно обращаться к мнению частных капиталистов и
считаться только с их усилиями. Я должен сделать одно ограничение. Не
подлежит сомнению, что правительства могут сделать кое-что, чтобы помочь
России в поиске за кредитами, они не могут сами найти кредитов, но в
известных некоторых случаях они могут помочь перебросить мост между
должником и кредитором. Правительства могут помочь открыть двери, но надо
понимать, что даже, если двери открыты, никто не может быть принужденным
войти. Было бы бесполезным, чтобы правительство облегчало дачу кредитов
России, если капиталисты данной страны не хотят его дать. А капиталисты не
согласятся дать кредитов, пока не будет восстановлено доверие, что
существует разумная основа для кредитов. Они теперь не имеют этого
доверия. Для восстановления этого доверия одно представляется существенным
условием: Россия должна вновь восстановить угольный камень, на который
опираются кредиты всегда и везде, признание связывающей силы принятых
обязательств. Я убежден, что, пока этого не сделано, пра вительства не
имеют никакой возможности помочь, ибо частные капиталисты не слушались бы
своего правительства, даже если бы оно пыталось убедить их дать кредиты
России. Если бы Британское правительство, например, формально расширило
действия разных своих законов, служащих для поддержки иностранной торговли
и на торговлю с Россией, то, несмотря на то, как долго Советское
правительство придерживается своих теперешних взглядов на обязательства по
отношению к иностранцам в вопросе о долгах и частной собственности, так
долго расширение английских законов на Россию имело бы только формальное
значение. Оно бы не помогло России, ибо частные капиталисты держались бы
безразлично и отказывались бы пользоваться сделанными им английским
правительством облегчениями. Позвольте мне ясно сказать, что идея, что
существует финансовая блокада России в смысле запрета дачи кредитов,
сделанного правительствами, является полной иллюзией.

Единственное правительство, которое проводит финансовую блокаду России
- это Русское правительство".
Резолюции Гаагской конференции были приняты не только под влиянием
уступок, сделанных английским правительством французскому, которое более
заинтересовано в вопросе о долгах, чем английское, но и под
непосредственным влиянием Америки.
"Эндепенденс Бельш", орган бельгийских промышленников, от 7-го августа
помещает статью о финансовом сотрудничестве Соединенных Штатов с Европой,
в которой заявляет, что Американское правительство влияло на союзников в
том смысле, чтобы не делать никаких уступок России, пока она не признает
долгов и возмещений.
"Англия и Франция, - пишет дальше эта газета, - будет считаться с этими
пожеланиями, как они уже дали тому пример в Гааге, в связи с указаниями
Америки на счет позиции, которую следует занять по отношению к
большевикам".
В момент, когда решался вопрос о срыве конференции, бельгийский делегат
Картье, высказываясь за отклонение компромисса, ссылался на совет
американского посла.
Точка зрения Америки определялась, кроме общих мотивов, на которые мы
уже указывали, и следующими соображениями. Создание Франко-Бельгийского
нефтяного синдиката повело к уступкам со стороны "Шелл и Дечь". Англия
обязалась расширить действия договора в Сан-Ремо о допущении Франции к
участию в эксплоатации нефти в Месопотамии и на Кавказе. Это соглашение
повело, с одной стороны, к консолидации фронта союзников, но, с другой
стороны, могло довести до общей сделки европейских союзников с Россией, -
сделки, которая была бы еще более опасна для Америки, чем сделка,
заключенная только Англией. "Штандарт Ойль"
нажал на Францию и Бельгию. Ввиду зависимости Франции от Америки при
будущем разрешении ее финансовых затруднений, ввиду того большого
интереса, который имеет Бельгия в восстановлении частного имущества
иностранцев или обязательной передачи бывшим собственникам в концессию их
бывших имений, Америке удалось таким образом настолько обострить позицию
союзников, что никакая сделка не была возможна.
VI.
Наука Генуи и Гааги.
Очень важно подвести итоги Генуи и Гааги с возможной полнотой и по
возможности холодно, с устранением агитационного элемента, который в
данном случае, когда дело идет об исторической оценке, только вредит
пониманию положения. Для нас теперь более важно знать настоящее положение,
чем по поводу этого положения негодовать.
Первое, что доказала Генуя, - это факт, что ни одно капиталистическое
государство не мыслит себе и не может себе мыслить экономического
возрождения Европы, как постройки новых хозяйственных отношений на новых,
хотя бы капиталистических основах. Если мы говорим об экономическом
возрождении Европы, то при этом думаем о международном плановом хозяйстве
так же смело, как думают об этом руководящие буржуазные экономисты. Но
Европа и мир это есть абстракция, существование которой чувствуется
негативно, но не положительно. Мировое хозяйство представляет собой единый
организм. Экономический распад значительных его частей влечет за собой
экономический кризис и будущий распад других его частей. Но ни
европейское, ни мировое хозяйство не имеют никакого руководящего центра,
который подчинил бы интересам экономического возрождения Европы интересы
частных капиталистов и их национальных группировок. Экономическое
возрождение мирового хозяйства требует в первую очередь ликвидации
государственных долгов.
Внутренний долг побежденных государств, охваченных экономическим
распадом, ликвидирован спонтанно простым фактом денежной инфляции. 200
миллиардов внутреннего долга в Германии представляют теперь работу
денежного станка на несколько дней. В известной мере уменьшен и внутренний
долг Франции и Италии.
Остались внешние долги России, долг России союзникам, обязательства
Германии по отношению к союзникам и межсоюзный долг. Без уничтожения этих
тяжестей невозможно никакое экономическое возрождение Европы. Не только
Германия не в состоянии при уплате репараций восстановить равновесие
своего бюджета, но и Франция не в состоянии этого сделать без отказа
Америки и Англии от их претензий по отношению к ней. Несмотря на тот факт,
что это понимают все руководящие экономические круги, вопрос остается не
решенным. Только на-днях указывала одна английская газета, что после
Наполеоновской войны потребовалось 8 лет для урегулирования тогдашнего
вопроса о межсоюзных долгах. Теперь миновало 4 года со дня заключения
Версальского договора. Политика союзников по отношению к вопросу о долгах
привела Германию на край банкр отства. Невозможность экономического
решения Версаля признана всеми, и, несмотря на это, никто не может
сказать, примут ли союзники необходимое для их собственного спасения
решение перед банкротством германской буржуазии, которое означало бы
громадный шаг мировой революции вперед, или нет? Это положение об'ясняется
очень просто. Ликвидация иностранного долга означала бы необходимость для
Америки, Англии и Франции не только взять на себя новые налоговые
внутренние тяжести, но отказаться от средства политического давления на
страны должников. Америка не намерена отказаться от этого оружия по
отношению к Франции и Англии, ибо позиция Англии является очень важным
моментом в решении Дальневосточных дел; позиция Франции - в вопросе о
состязании между Англией и Америкой. Франция не отказывается от своих
претензий по отношению к Германии, ибо эти претензии разрешают ей
передвинуть свои границы до левого берега Рейна. Это положение предрешает
негативно вопрос об экономическом возрождении Европы, как о результате
созидательных действий капиталистического государства.

Что касается кредитов для восстановления мирового хозяйства в странах,
наиболее потерпевших от экономической разрухи, то тут дело обстоит еще
хуже. Ни одно капиталистическое государство не располагает самостоятельно
средствами, которые оно могло бы предоставить для экономического
строительства в других странах. Все правительства, потрясенные в своих
основах, более зависят от королей капитала, чем могут на них влиять.
Частный капитал Англии и Америки, понятно, имеет средства для того, чтобы
начать работу экономического воссоздания России.
Капиталом располагают в первую очередь американская промышленность и
финансовая буржуазия, но, абстрагируя даже от вопроса о ее отношении к
пролетарской русской революции, финансовый капитал Америки ведет политику
воздержания по отношению к Европе. Громаднейший внутренний рынок Америки,
необходимость укрепления отношений южной Америки, где американский капитал
вытесняет английский, - все это является достаточно сдерживающим элементом
от инвестиции капитала в России.
Американский капитал попадет в Россию только тогда, когда ему это
понадобится с точки зрения его конкуренции с английским и японским
капиталом. Английский капитал со своей стороны не видит в России условий,
гарантирующих ему безопасность и громадную прибыль. Те же его части,
которые подлежат влиянию политических моментов, не хотят экономического
усиления России, как силы, революционирующей Восток и Индию, даже
независимо от воли Советского правительства. Условия английских союзных
экспертов с марта представляют собой те условия, на которых можно было бы
обеспечить значительнейший приток иностранного капитала в Россию. Но эта
Россия не была бы больше Советской Россией, а была бы колонией иностранной
буржуазии.
Если союзники представляют дело так, что принципиальное признание
долгов и компенсация являются главным условием возрождения русского
кредита, то это является не столько иллюзией, сколько обманом. Не подлежит
сомнению, что капиталисты были бы очень рады такому признанию, ибо,
сколько бы ни был беспринципным всякий капиталист, класс капиталистов
имеет свои принципы, свои символы и, в борьбе своей против Советской
России, он борется не только за прибыль, которую он мог бы получить в
России, если бы она не была страной пролетарской диктатуры, но
одновременно он борется с ней, как с олицетворением мировой революции,
перед которой он дрожал в 1919 году, но которой он и теперь не перестал
бояться. Признание безоговорочно старых долговых обязательств царского
правительства и частной собственности означало бы принципиальную победу
мирового капитала не только над русскими, но и над западно-европейскими,
американскими рабочими. Поэтому ничего нет удивительного, что наиболее
принципиально и наиболее остро ставит вопрос о долгах и реституциях самое
беспринципное, казалось бы, правительство в мире, правительство
американских трестов. Самая сильная капиталистическая страна, страна
разнузданного буржуазного индивидуализма, страна без всяких традиций, даже
социальной реформы, она как бы призвана быть чемпионом частной
собственности. Но, как бы важна ни была цель принципиальной победы над
русским пролетариатом, более важным для иностранного капитала является не
признание принципа, а выполнение его: уплата процентов по долгам и
возвращение частной собственности. Первое - уплата процентов и долгов -
является вещью неисполнимой в продолжение ближайшего десятка лет,
неисполнимой не только для советского, но и для всякого белого
правительства России. И насколько капиталистические правительства это
требование выставляют как реальное, они держат наготове, как мы на это уже
указывали, другие требования, которые должны реализовать первое -
требование ряда монополий, которые должны быть предоставлены иностранному
капиталу по обеспечению процентов от долгов. Что касается второго
требования - требования реституции иностранной частной собственности, или
в случае невозможности полного возмещения предоставлением новых
долгосрочных эквивалентных концессий, то требование это должно быть
ультимативно отклонено Советским правительством.
Список концессий, представленный в Гааге Литвиновым, может быть
дополнен в одном и другом пункте, но не подлежит ни малейшему сомнению,
что Советское правительство не может дать в концессию всего бывшего
иностранного имущества, не говоря даже о его возвращении в частную
собственность. Советское правительство существует для того, чтобы
развивать русское хозяйство по направлению к социализму. Его работа
происходит среди неслыханных затруднений отсталой крестьянской страны, но
все-таки, при размерах натуральных богатств России, она имеет все шансы
успеха, если Советское правительство сохранит в своих руках достаточную
часть всех основных отраслей русской тяжелой промышленности. Имея в своих
руках главную часть угольной металлургической и нефтяной промышленности,
железные дороги и возможность регулирования внешней торговли, оно обладает
могучими средствами направления экономического развития стра ны. Борьба
иностранного правительства за то, чтобы вырвать из рук Советского
правительства железные дороги и промышленность, есть борьба за возвращение
Европы к положению перед 1914 годом. Международная буржуазия, которая в
своих странах должна вести борьбу со своим рабочим классом, стремящимся к
национализации тяжелой промышленности, хочет доказать на русском примере
невозможность государственной промышленности. Советское правительство не
может в этом вопросе сдавать своих позиций, не капитулируя перед мировым
капиталом.

Мы уже указали в начале этой статьи на то, что одной из причин созыва
Генуэзской конференции являлось убеждение союзных правительств, что новая
экономическая политика является замаскированной капитуляцией Советского
правительства, спуском на тормозах, о котором говорит с восторгом
профессор Устрялов в "Смене Вех". Эта иллюзия создала легенду о заявлении
Красина, якобы сделанном Ллойд-Джорджу, что Советское правительство готово
сдать 95% бывшей собственности иностранцев. Когда оказалось, что это -
легенда, исчезла почва для Генуэзской и Гаагской сделки.
Непримиримость Франции или Америки была только элементом, который
ускорил обнажение этого факта. Английское правительство готово было с
гибкостью, присущей английской политике, сделать целый ряд уступок для
прикрытия капитуляции Советского правительства. Но цели его были те же
самые, что цели Франции и Америки, и когда сделалось ясным, что Советское
правительство не намерено итти на капитуляцию, то Англия так же сама
намерена была делать мало существенных уступок, как все прочие
капиталистические державы. Основной факт Генуи и Гааги состоит в том, что
если капиталистические державы не в состоянии принести значительных жертв
для восстановления капиталистического мирового хозяйства, если они не в
состоянии еще итти на компромисс между собой, то тем менее они согласны
итти на компромисс со страной победившей пролетарской революции, на
компромисс за счет капитализма.
Такой компромисс не является исключенным. На-лицо факт, что пять лет
существует страна с пролетарской революцией и что международному капиталу
оказалось не под силу ее победить. Он еще не уверен в том, что победа
пролетарской революции в России является окончательным фактом, который
нельзя будет вырвать из книги истории. Новая экономическая политика,
которая сама по себе является сочетанием капитализма с социалистическим
строительством, усилила уверенность международного капитала в свою
собственную силу, в свое собственное будущее. Но если пролетариат в России
власть и в будущем удержит, если новая экономическая политика вместо
элемента разбазаривавшего силы русского пролетариата, как это ожидает
международный капитал, сделается элементом, собирающим его силы, то при
условии дальнейшего кризиса на Востоке и дальнейшего распада
капиталистического хозяйства на Западе, обострения международных
противоречий мирового капитала, он может быть принужден итти на модус
вивенди с Советской Россией на основе взаимного компромисса, а не
односторонней капитуляции.
VII.
Что же дальше.
Если Генуя и Гаага не кончились бы полным банкротством, если бы,
скажем, Советское правительство согласилось на принципиальное признание
старых долгов и на признание возмещений, при чем о значении размеров наших
обязательств было бы предоставлено будущим переговорам, если бы, с другой
стороны, союзники взамен за эти уступки признали Советское правительство -
последняя формула Литвинова в Гааге, - то быть может это создало бы более
благоприятную обстановку для частных сделок Советского правительства с
разными капиталистическими группами. Оно затруднило бы беспрерывную
дифформацию Советской России, но это не было бы решающим фактором для
привлечения иностранного капитала в Россию. Достаточно указать на
следующий момент. Признания долгов наиболее добиваются страны, которые
перед войной были главным образом кредиторами России. Но бывшие кредиторы
России это - не будущие кредиторы России. Ни Америка, ни Англия не
являются главными кредиторами России в прошлом. Главным кредитором старой
России была Франция, которая только в случае об'единения с германской
тяжелой промышленностью в будущем сумеет снова стать страной кредиторов.
Англия и Америка требуют признания долгов или по соображениям своей
внешней политики - Англия пытается удержать Францию в фарваторе своей
политики и поэтому должна ей делать уступки - или - как Америка - занимают
в вопросе о долгах "принципиальную" позицию. Но если России пришлось на
деле уплачивать проценты от долгов, то на этом ничего бы не выиграли, а,
наоборот, потеряли бы те капиталистические элементы, которые не
заинтересованы в старых долгах, а которые могут теперь работать в России:
ибо яснее ясного, что уплата процентов французским рантье уменьшала бы
долю материальных уступок, которые могло бы Советское правительство делать
в случае инвестиции их капитала в России. Подобно обстоит вопрос с
реституцией частного имущества или с компенсацией за его национализацию.
Не все старые владельцы в состоянии заново начать свою работу в России.
Многие из них продали бы на бирже свое право на реституцию или возмещение.
Но капиталистические элементы, решающиеся работать теперь в России,
потеряли бы возможность получения собственности, принадлежащей старым
владельцам, они могли бы ее только скупать на бирже по более высоким
ценам, чем то возмещение, которое они готовы уплачивать для перестраховки
теперь бывшим владельцам при получении русских концессий для того, чтобы
обеспечить себя от упрека, что покупают "краденое". Решающим при оценке
перспективы и привлечения иностранного капитала для работы в России
являются следующие моменты: 1) На эту работу пойдут наиболее смелые
элементы, считающиеся только с размерами прибыли и степенью безопасности.

2) Поэтому самым важным является на ближайш ее будущее не тот или другой
дипломатический компромисс с державами, а непосредственная сделка с
разными группами международного капитала. 3) Условием, облегчающим эту
сделку, является, кроме высоты прибыли, создание внутренним русским
законодательством возможно больших гарантий личной имущественной
безопасности для концессионеров.
Умелая концессионная политика, связанная с рядом внутренних мероприятий
в области судебной, административной и финансовой, позволяет Советской
России, несмотря на неудачу в Генуе и Гааге, - неудачу, которую Советская
власть предвидела, добиться известного притока иностранного капитала. Но
общественная мысль Советской России должна усвоить себе тот факт, что этот
приток будет на ближайшее время сравнительно не велик, и что поэтому
главные силы хозяйственного возрождения России придется черпать из
собственных источников, которые дает русское земледелие, если не будет в
ближайшие годы неурожая и войны.
Момент для крупных сделок с иностранными правительствами наступит
только при новом революционном сдвиге на Востоке и Западе или при
обострении отношений между империалистическими державами. Консолидация сил
китайской революции, обострение классового кризиса в Японии сделает
Россию, если мы сумеем сохранить боеспособную армию, решающим элементом на
Дальнем Востоке: для Японии и для Америки. Усиление кризиса в
магометанском мире ближнего и среднего Востока повысит значение Советской
России по отношению к Англии и Франции. В том же самом направлении
действовало бы усиление англо-французского конфликта. Победа пролетарской
революции, хотя бы в одной промышленной стране, доказала бы
капиталистическим державам необходимость искания сделок с пролетарской
революцией. До этого сдвига работа Советской дипломатии, связанная
ближайшим образом с хозяйственной работой страны, будет состоять в целой
системе дополняющихся дипломатических передвижений, но не будет иметь
крупного размаха.
Только момент новых мировых сдвигов окрылит ее заново. Только в момент,
когда ей придется использовать победу пролетарских и национальных
революций, или победу Красной армии, она снова развернется в полном об'еме.
/*1 F. Nitti, Европа без мира, стр. 78-86. Русский перевод. Берлин,
изд. Волга, 1922 г.
/*2 "The Round Table", Лондон, Март 1922, стр. 270-278.
/*3 Все документы, касающиеся Генуэзской конференции, изданы в Риме
Gianini; их можно найти тоже в книге I. Saxon Mill: The Genua Conference,
London 1922.
Hutchinson et C°, которая является апологией Ллойд-Джорджа. По-русски
документы полностью не опубликованы. Частично - в брошюре Штейна о Генуе,
изданной Госиздатом, и в сборнике Наркоминдела.
/*4 Все сведения о роли нефтяного капитала в Генуе и Гааге почерпнуты
мною из докладных записок тов. Аренса, одного из наиболее ценных
постоянных информаторов Н. К. В. Д., работающих под руководством тов.
Лапиского над научным освещением событий международной политики. Очень
жаль, что эти доклады доступны только ограниченному кругу лиц.
Карл Радек.
ТРЕТИЙ ГОД БОРЬБЫ СОВЕТСКОЙ РЕСПУБЛИКИ ПРОТИВ МИРОВОГО КАПИТАЛА.
1. ЯЗЫК ОРУЖИЯ.
ПОРАЖЕНИЕ КОЛЧАКА, ЮДЕНИЧА И ДЕНИКИНА.
На исходе 2-го года существования Советской Республики Красная армия
теснила Колчака вдоль Сибирской жел. дороги, обрекая его на окончательное
поражение и разгром. Деникинские полчища были вынуждены к грандиозному
отступлению; им предстояло остановиться лишь на Кавказе, где их между
Ростовом и Новороссийском ждала гибель. Господин Ллойд-Джордж, однако,
спокойно заявил, что он никогда не верил в победу Деникина и Колчака,
как-будто они никогда не пользовались поддержкой Англии. Большевизма, -
говорил он, - вообще нельзя уничтожить силой меча. Почему Колчак и Деникин
должны были погибнуть, это ясно теперь даже буржуазной печати. Известия о
положении дел в тылу Колчака, напечатанные летом в "Манчестер Гардиен",
принадлежащие перу одного английского наблюдателя, говорят на том же
языке, что и признания, которые мы слышим теперь от деникинцев. В тылу
Деникина господствовала безудержная вакханалия наживы и карьеризма:
справляли оргии спекулянты, расхищали и грабили все. Достаточно сказать,
что англичане вынуждены были самолично доставлять обмундирование отдельным
воинским частям, чтобы его не раскрали и не продали по дороге. В то время,
как неслыханные суммы безумно расстреливались на воздух, население
изнывало под тяжестью дороговизны и всякого рода кризисов. Богатейший
южный хлебный район сильно страдал от недостатка хлеба. Имея в своем
распоряжении угольный район мирового значения, неистощимые запасы нефти, -
из-за недостатка топлива не могли пустить в ход ни транспорта, ни
промышленности. Ужасающий подбор личного состава администрации превращал
на местах в издевательства все высокие слова о законности и праве.

Старые земские начальники, ожившие пристава, отбросы старого царского
правительства, облеченные полномочиями, наезжали на места и кормились,
пытаясь восстановить власть старых помещиков, которые при помощи местных
властей и войска возмещали себе прежние убытки и мстили крестьянам. Шел
систематический грабеж. В последнее время это никого не удивляло. Тащили
солдаты, грабили офицеры, грабили многие генералы. Так описывает положение
деникинского тыла контр-революционный журналист Г. Н. Раковский в своей
книге "В лагере белых", вышедшей в Константинополе.
Крушение контр-революции вынудило главных партнеров гражданской войны в
России - советское и английское правительство - ясно заявить, что они
намерены делать дальше. Советская республика дала ответ на этот вопрос на
Съезде Советов, имевшем место в декабре 1919 года. Пушки гремели еще у
Ростова-на-Дону, перед армией стояла еще тяжелая задача во время суровой
зимы нанести последний удар полчищам Деникина. Но взоры советского
правительства уже обратились к мирному строительству. Съезд рабочих,
крестьянских и красноармейских депутатов прошел под лозунгом мирного
строительства. В кругах коммунистической партии загорелась оживленная
дискуссия о методах и формах организации производства, - дискуссия,
которая закончилась на мартовском съезде партии и послужила исходным
пунктом величайших усилий путем трудовых армий использовать силу
крестьянства для восстановления промышленности, без которой и крестьянское
хозяйство должно было пасть до уровня средневековья. Советскую прессу
наполняла пропаганда трудовой дисциплины. Труд был возведен в религию и
все более широкие круги охватывало радостное сознание, что пора
кровопролития миновала и советское правительство и советская республика
обратилась к тем задачам, ради которых она возникла: к борьбе против нужды
и нищеты, к организации хозяйственных сил разоренной страны.
Руководящая сила европейской контр-революции, - британское
правительство, - увидев невыполнимость плана с оружием в руках победить
советскую Россию, казалось, пошло навстречу мирным стремлениям советской
России. Конец января 1921 года принес радиотелеграмму о постановлении
Союзного Совета снять блокаду с России. Надо было пережить впечатление
этой вести на русском фронте, чтобы представить, как горячо и глубоко было
стремление к миру и труду в русских народных массах. Переговоры, которые с
декабря месяца начал Литвинов, одна из лучших дипломатических сил
Советской России, с О'Греди в Копенгагене, повели к переговорам о modus'e
vivendi между Советской Россией и капиталистическим миром:
к Литвинову вскоре присоединился Красин, один из лучших русских
техников и в то же время старый член Российской Коммунистической Партии.
Советская Россия была готова пойти на значительные уступки, чтобы
обеспечить себе возможность мирного труда. Ее руководящие сферы, как и
массы, на которые она опирается, исходили при этом из того взгляда,
который мы в феврале 1919 года изложили в следующих словах:
"Пока пролетариат не победит во всех главнейших государствах, пока он
не в состоянии использовать для строительства производительные силы всего
мира, пока на-ряду с пролетарскими государствами существуют государства
капиталистические, - до тех пор первые вынуждены заключать с последними
компромиссы, до тех пор не будет ни чистого социализма, ни чистого
капитализма; будучи территориально разграничены между собой, они вынуждены
будут друг другу предоставить концессии на своей собственной территории".
Скоро должно было обнаружиться, действительно ли Англия имела желание
честно заключить компромисс с советской Россией. Польский вопрос был
пробным камнем мирных намерений английского правительства.
ПОЛЬСКАЯ ОПАСНОСТЬ.
Польская война была частью войны, которую Антанта вела против советской
республики с конца 1918 года. Советская Россия еще в Брест-Литовске
защищала независимость Польши против германского империализма. Когда
Польша, освобожденная русской революцией от когтей царизма, была и
германской революцией освобождена от оков германского империализма,
советская республика признала польскую республику и предложила
правительству польских социал-патриотов с Дашинским и Пилсудским во главе
вступить в переговоры, которые должны были окончательно ликвидировать
наследие царизма. Но польские социал-патриоты боялись революции в
собственной стране. Будучи идеологами мелких буржуа, они хотели в
независимой Польше вводить социализм "безболезненно", демократическим
путем. Они боялись мирных сношений с Советской Россией, потому что боялись
революции. И стиснутые между русской и германской революцией, полные
страха перед их революционизирующим влиянием, они обратили свои взоры к
Антанте, единственной непоколебимой капиталистической группе, и ждали от
нее спасения. Она должна была дать им сырье и машины, должна была дать
оружие против революции. Для Антанты же вообще Польша была валом против
советской России, для Франции в частности гарантией Версальского мира.

Польша должна была вооружиться до зубов, чтобы быть готовой в качестве
вассала Франции взыскивать русские долги и охранять ее от Германии. Эту
роль взяла на себя Польша и выступила против советской Белоруссии и
советской Литвы, под предлогом, что советская Россия готовит нападение на
Польшу. В течение года варшавское правительство посылало на восточный
фронт сыновей польских крестьян и рабочих, в течение года телеграфные
агентства сообщали о польских победах над красными войсками. Эта слава
была куплена дешево: советская Россия, находившаяся в тяжелой борьбе с
Деникиным, Колчаком, Юденичем, Эстляндией, Лифляндией, Петлюрой, держалась
против Польши оборонительно. Польские победы были одержаны на бумаге. И в
момент решительной борьбы с русской контр-революцией советская Россия
заключила даже тайные сношения с Пилсудским, на основании которых Красная
армия отступила за условленную линию. Господин Пилсудский и польские
социал-патриоты позорно предали Деникина и Антанту: царских генералов они
боялись больше, чем советской России. Они были убеждены, что победа белых
означает конец польской независимости. Поэтому хотя они и продолжали
смиренно и добросовестно брать французское и английское золото на войну
против советской России, они сговорились с этой последней, как не вести
этой войны. Советская Россия предложила прямое окончание войны мирными
договорами, которые должны были предоставить Польше всю Белоруссию до
Березины, Волыни и Подолии. Но Пилсудский боялся разрыва с Антантой, он
нуждался по крайней мере в видимости войны, чтобы не быть принужденным к
демобилизации, которая должна была развязать внутренние социальные
противоречия. Когда Деникин и Колчак были побеждены, белая Польша ожидала,
что советская Россия обратит теперь свои освобожденные силы к наступлению
на западном фронте. Пресса Антанты старалась укрепить ее в этой
уверенности. Советская Россия, которая честно стремилась к миру с Польшей,
старалась рассеять эти опасения польского правительства целым рядом
заявлений. В одном заявлении высшего представительства советской России Ц.
И. К. Советов, как и в заявлении Совета Народных Комиссаров, была
торжественно признана независимость Польши, и ей были предложены мирные
переговоры.
Польское правительство искало совета у союзников. В ответах Франции
дело шло само собой понятно о поддержке военной фракции польского
правительства.
Французский империализм уступил давлению английского правительства,
согласившись на снятие торговой блокады, но он не отказался от мысли о
ниспровержении Советской России. Англия ответила уклончиво. Правда,
Ллойд-Джордж заявил полякам, что было бы лучше, если бы они заключили мир.
Однако, он остерегался каким бы то ни было образом толкать на заключение
мира. И Ллойд-Джордж не один представлял английское правительство. Рядом с
ним, представителем мелко-буржуазных воззрений и сторонником мирной
торговли, существовало еще второе английское правительство, -
правительство В. Черчилля и лорда Керзона.
Это второе правительство состояло из двух клик: военной и индийской.
Военная клика, группирующаяся около Черчилля, видит в России зачинщика
мировой революции. Она боится победы коммунизма в Германии и могущего
возникнуть союза между Советской Россией и Советской Германией. Она стоит
за всемирные усилия для военного свержения Советской России и одновременно
за уступки буржуазной Германии, которую должен укрепить польский натиск на
советскую Россию. Лорд Керзон из Седльстона вырос в традициях защиты
Индии. В качестве бывшего вице-короля Индии он рассматривает английскую
политику и мировое положение с террасы индийского вице-королевского
дворца. Основной мыслью внешней политики Керзона было и останется
ослабление России, России вообще, безразлично, каково русское
правительство. Керзон боялся победы белых генералов. Он был убежден, что
белая Россия будет держать курс на экспансию в Азии, чтобы заставить
русский народ забыть о революции и укрепить славу господствующей
генеральской клики, а вместе с тем и ее внутреннее положение. Поэтому он в
августе 1919 г. аннулировал старый русско-персидский договор и поставил
Персию - этот военный гласис индийской крепости - под нераздельный
английский контроль. Поэтому он уничтожил соглашение о Дарданеллах и взял
их под "защиту" английских пушек. Ему были не по душе победы Деникина, и
быть может история когда-нибудь докажет, что Керзон участвовал своей рукой
в игре, если Деникин и Юденич не были поддержаны всей мощью Англии. После
поражения Деникина, заботы Керзона должны были обратиться к мысли, как
продлить состояние гражданской войны в России, как не дать зажить ранам
России. Керзон должен был ковать две вещи, пока железо было горячо. Одна
часть деникинских войск была в момент поражения в Крыму, где они,
подкрепленные беженцами с Кавказа под предводительством Врангеля, могли
образовать исходный пункт новой интервенции. На западе стояли польские
войска. Принуждаемый поражением белых в России и стремлением к миру
английского рабочего класса, к мирным переговорам с Россией, Керзон не
хотел допустить ликвидации антибольшевистских - что значило для него:
анти-русских - сил. Под маской гуманности он начал переговоры с советской
Россией о ликвидации врангельского фронта, с целью выиграть время для
вооружения Врангеля. Он правильно рассчитывал, что сильно ослабленные
войной красные войска не будут очень сильно теснить Врангеля, если им
будут открыты виды на бескровную ликвидацию врангелевского фронта. Что
касается Польши, то при воинственном пыле французов было достаточно, чтобы
он и Черчилль дали ей понять, что она может продолжать получать обещанное
оружие. Когда Польша стала уверена, что мирная позиция Ллойд-Джорджа
всерьез не принимается его коллегами, она перестала принимать всерьез
мирные предложения английского премьер-министра. А Ллойд-Джордж?

Ллойд-Джордж не меньше Керзона хотел низвержения советской России. Он
только не верил в победу оружия. Керзон и Черчилль могли, однако,
представить ему донесения своих агентов, в первую очередь ревельской
военной миссии, из которой вытекало, что Красная армия совершенно
деморализована жаждой к миру. Перевод отдельных частей Красной армии на
положение армии труда принимал в этом донесении вид доказательства того,
что советское правительство само видит небоеспособность Красной армии.
Если это так, почему тогда не обождать, не удастся ли Польше разгромить
Красную армию? Тогда не придется делать никаких уступок ненавистной
советской России. Ллойд-Джорджа укрепило в намерении to wait and to see
(подождать и посмотреть) поведение Литвинова и Красина в копенгагенских
предварительных переговорах. Вместо того, чтобы жалобно молить (хныкать) о
мире и предложить High Honourables Россию на распродажу, - Литвинов и
Красин прямо заявили, что Россия так ослаблена войной, которую она вела
вместе с союзниками, и новой гражданской войной, которую они
финансировали, что она не в состоянии платить старых царских долгов и
тотчас вывезти большое количество хлеба и сырья. Она должна сначала
поднять состояние своего транспорта с помощью капитала Антанты, и пустить
в ход промышленность, прежде чем будет в состоянии появиться на мировом
рынке, как поставщик сырья и хлеба.
Польское правительство объявило, что готово на мирные переговоры. Но
местом для этих переговоров оно предложило Борисов - городишко за польским
фронтом, на железнодорожной линии, ведущей на Минск. Выбор места для
мирных переговоров говорил всякому сведущему человеку, о каком мире думала
Польша. Русско-польский фронт распадался на две части: на юго-западный и
северо-западный. Для Польши было ясно, что советская Россия должна быть
слабой на юго-западном фронте.
Украинская железнодорожная сеть, состояние украинского населения,
которое видело смену двенадцати правительств и поэтому не верило ни
одному, - было тому объяснением. К этому прибавлялось соображение, что
удар на юго-восточном фронте только тогда мог бы подействовать в
направлении центра польского правительства Варшавы, если б за ним
последовал удар на северо-западном фронте. Кратчайшая дорога на Варшаву -
шла через Минск. Польское правительство, отказываясь от перемирия на целом
фронте и допуская его только на фронте Борисова, было таким образом в
состоянии, в случае, если Россия не пойдет на все требования Польши,
повести наступление на Киев во время мирных переговоров в то время, как
силы красных войск будут оставаться связанными на северо-западном фронте.
Пилсудский хотел играть роль генерала Гоффмана. И как Гоффман в виде
козыря против Советской России выставил мелкобуржуазного украинского
националиста Петлюру, чтобы отделить от России украинцев, т.-е. хлеб и
уголь, так и Пилсудский заключил с Петлюрой сделку, в силу которой этот
трижды изгнанный рабочей и крестьянской Украйной всесветный союзник и
всесветный изменник был признан Пилсудским защитником независимости
Украйны. Советское правительство 8-го апреля обратилось к английскому
правительству с нотой, в которой подтверждало это положение вещей и как
место мирных переговоров, между прочим, предлагало Лондон.
Вместе с тем говорилось: если английское правительство действительно
заинтересовано в мире, то оно имеет возможность осуществить компромисс
между Польшей и Советской Россией и таким образом устранить путем мирных
переговоров войну. Если английское правительство этого не сделает, оно
лишится права вмешиваться в русско-польскую войну. Как "нейтральная"
держава, английское правительство сняло маску. Оно не ответило на ноту
советского правительства; 29-го апреля началось наступление Пилсудского на
Киев, который защищался всего 6.000 человек. 7-го июля Киев пал.
Французская пресса высмеивала англичан: вы хотите получить сырье и
средства существования переговорами с советской Россией.
Все это доставит нам Пилсудский из Украйны.
ПЕРЕГОВОРЫ С АНГЛИЕЙ.
Английское правительство вело между тем затяжные переговоры.
Правительство, которое Литвинова не впустило, утверждая, что дело идет не
о политике, а о хозяйственных сношениях, начало с Красиным переговоры с
вопроса о преодолении политических препятствий к хозяйственным сношениям.
Оно горько жаловалось на коммунистическую агитацию, которая ведется со
стороны советской России не только между английскими рабочими, но и - вот
преступление - между народами Востока, которые самим богом предназначены к
тому, чтобы наслаждаться благодеяниями английского господства. Оно
требовало прекращения этой пропаганды, как основного условия
русско-английского торгового соглашения.
Красин указал на то, что Англия является главной анти-русской
коалицией, руководительницей русской контр-революции. На требование
англичан прекратить борьбу против английских интересов на Востоке, Красин
ответил указанием, что Россия никоим образом не в состоянии прочитать у
англичан в глазах, в чем состоят их интересы на Востоке. Россия граничит с
Востоком, и хотя она не преследует на Востоке никаких корыстных целей, ее
интересы состоят в том, чтобы никакая империалистическая сила не
использовала восточные страны, как базис для борьбы против советской
России, совершенно независимо от того, что Россия связана с народами
Востока солидарностью народа, теснимого мировым капиталом.

"Известия" развили эту мысль. Они говорили: Советская Россия никоим
образом не видит в народах Востока объекта торговли. Она прочно связана с
их подъемом, однако ясно, что если Англия заключит мир с советской
Россией, то это создаст такую ситуацию, при которой также и восточные
народы, поддержанные советской Россией, смогут достичь мирного modus'a
vivendi с Англией, если они ради мира принесут жертвы, как это сделала
советская Россия в Брест-Литовске.
Английское правительство, хотевшее использовать нетвердое положение
советской России на польском фронте для заключения соглашения, настаивало
на его заключении. 6-го июля - соглашение было подписано советской
Россией. Соглашение гарантировало свободу торговых сношений обеих сторон
под условием отказа с обеих сторон от всяких враждебных действий и
агитации, не перечисляя их подробно.
Английское правительство думало, что этим соглашением одержало крупную
победу. В действительности оно получило кусок бумаги, который еще только
надо было заключить. Не потому, чтобы советская Россия намеревалась по
образцу Бетман-Гольвега рассматривать всякую сделку с капиталистическим
правительством, как клочок бумаги. Не придавая дипломатическим соглашениям
значения священного писания, советская Россия намеревалась, без сомнения,
соблюдать мирное соглашение, потому что она нуждалась в мире для своего
хозяйственного строительства. Лучшей гарантией сохранения мира советской
Россией является ее заинтересованность в торговых сношениях с
капиталистическими странами. Но если Англия думала связать Россию, не
связывая себя, то это было большое заблуждение.
Так как при враждебном поведении Англии против советской России
сдержанность России потеряла бы основание. Таким образом, соглашение
представляло из себя пустой лист бумаги, который еще только должен был
быть заполнен обеими договаривающимися сторонами.
В то же время Красная армия старалась создать условия, при которых
также английское правительство стало бы живо заинтересовано в поддержании
мира с советской Россией.
ВОЙНА С ПОЛЬШЕЙ.
Еще не высохла бумага, на которой польские буржуазные болтуны
сравнивали победы Пилсудского с победами Болеслава Храброго, не завяли
цветы, которыми забросали Пилсудского на улицах Варшавы при его
возвращении из Киева, как на северо-западе началось наступление
Тухачевского. Поляки сдержали его у Молодечно, однако, ценой участия
некоторого числа дивизий, взятых с киевского фронта. Это так ослабило
польский Южный фронт, что когда кавалерия прежнего вахмистра Буденного
перешла Днепр, польский южный фронт дрогнул. Благодаря этому северный
фронт был оставлен без поддержки. Он повис в воздухе. В то время, как
конные войска Буденного в ожесточенных боях отбросили поляков к Галиции,
северный фронт форсированным маршем отошел к Брест-Литовску и Белостоку,
жестоко преследуемый войсками Тухачевского. "Hannybal ante portas"
(Ганнибал у ворот), кричала та самая империалистическая пресса Антанты,
которая незадолго перед этим говорила о Красной армии, как о
недисциплинированной орде. Французская пресса кричала о военном
вмешательстве в защиту Польши. Начальник штаба маршала Фоша, генерал
Вейганд, принял командование польской армией, и Англия, которая 8-го
апреля не хотела ничего слышать о вмешательстве в пользу мира, вдруг
показала себя высоко заинтересованной в установлении мира между советской
Россией и Польшей. И хотя Англия, которая видела в Польше вассала Франции
и никоим образом не имела причин питать симпатию к этой опоре французских
стремлений к гегемонии на континенте, но она понимала, что уничтожение
белогвардейской Польши будет иметь катастрофические последствия для
мировой буржуазии. Советская Польша была бы передовым укреплением
советской России. Господство рабочего класса на Висле не только лишило бы
Версальский мир опоры в лице Польши, но и ускорило бы победу немецкого
пролетариата, так как тогда у него исчез бы страх быть раздавленным между
империалистической Францией и националистической Польшей. Поэтому Англия
забыла, что она не может вести никаких политических переговоров с
проклятой советской Россией.
Каменев во главе политической делегации поехал в Лондон; он был так
любезно принят Ллойд-Джорджем, как будто являлся посланником кровожадного
царя, а не пролетарской демократии России. И английское правительство
предложило общую конференцию по восточному вопросу. Оно дало понять, что
дело идет о полной ликвидации анти-большевистской политики, за которой
должно последовать признание Советской России. Ллойд-Джордж и его
приспешники таинственно посвятили русскую делегацию в секреты своих
расхождений со "скверным" Мильераном, которые, разумеется, знал из газет
каждый уличный мальчишка. Цена, которую предстояло заплатить советской
России за честь пользоваться большим доверием Ллойд-Джорджа, чем будто бы
обладал Мильеран, цена всех этих любезностей должна была состоять в
прекращении военных действий против Польши. Советская Россия отклонила
английское вмешательство. Ни английские любезности, ни угрозы муками ада,
которые всегда выступают на сцену, когда английским империалистским
интересам грозит опасность, ввиду того, что английский народ является
избранным на-ряду с иудейским, - ни кнут, ни пряник не остановили русского
наступления. Советская Россия была готова к миру, но это должен был быть
мир, заключенный между русским и польским народами, который сделал бы раз
навсегда невозможным для Антанты занести польскую саблю над советской
Россией.

Опасности наступления однако были на-лицо. Чем дальше Красная армия
удалялась от своего базиса, тем затруднительнее было кормить ее и снабжать
военными припасами. Тяжелая артиллерия не могла следовать за войсками.
Грозила опасность, что уставшая, растянувшаяся Красная армия столкнется с
сомкнувшимся врагом.
Состояние транспорта совершенно не позволяло принять участие в боях
всем наличным силам. В противовес этим соображениям, которые диктовали
остановку на берегу Буга, другие соображения указывали на то, что если
предоставить полякам время, то они с помощью Франции восстановят свою
ослабленную, но не истребленную армию и соберутся с силами для нового
удара.
Англия же была не в состоянии взять на себя какие-либо обязательства,
связывающие Францию. Риск неудачи был учтен. Красная армия перешла Буг,
Неман, устремилась через Брест-Литовск и Белосток к Варшаве. Она
перекинулась за Вислу, чтобы воспрепятствовать возможности поддержки
Польши Антантой со стороны Данцига. Несмотря на явную опасность,
сопутствующую всякой крупной военной операции, полная победа была
возможна. Эта возможность разбилась в первую голову об организационные
вопросы. Красная армия шла в наступление, разделенная на две части -
юго-западную и северо-западную, - каждая под особым командованием. При
затруднительности связи совместная работа обеих частей армий была
неудовлетворительной.
Это обнаружилось в ходе борьбы, и юго-восточная группа была подчинена
общему командованию Тухачевского. Тухачевский, который знал, что польские
силы, отступившие под Брест-Литовском, отошли не к Варшаве, а к Люблину,
видел опасность нападения с фланга на армию, осаждающую предместье Варшавы
- Прагу. Он дал приказ кавалерии Буденного прекратить борьбу за Львов и
итти в направлении Люблина. Буденный, однако, на основании прежних
приказов самостоятельного юго-западного командования, был втянут в тяжелые
бои и не мог освободиться от врага. Это позволило Вейганду осуществить
удар с фланга, к которому присоединились удары с севера, имевшие целью
разделить русскую армию; сами по себе они не имели бы никакого решающего
значения, если бы Буденный подоспел вовремя.
Отброшенная у Варшавы, армия устремилась назад и, жестоко преследуемая
арьергардными боями, могла остановиться едва лишь у Березины.
В то время, как Красная армия на Висле была близка к победе над лакеем
мировой буржуазии - польской буржуазией, чтобы пошатнуть мировое
господство капитала, последний увидел в собственных владениях
возникновение красной опасности. В Германии вспыхнуло сильное брожение
среди рабочих масс. Они не пропускали французские транспорты снарядов и
были близки к тому, чтобы оживить рабочие советы, уничтоженные минометами
Носке. В Англии впервые распространилась в массах мысль о революции. На
угрозу войны Downingstreet'a рабочий класс, еще не освободившийся от
оппортунизма, ответил образованием Совета Действия и заявил, что он
прибегнет к всеобщей стачке, если правительство попробует послать
английский флот против советской России. Впервые в английской истории
рабочий класс стал решающим фактором во внешней политике.
Целая гора свалилась с плеч мировой буржуазии, когда Красная армия
отступила, разбитая на Висле. Но как она была не в состоянии понять победы
Красной армии, так она была неспособна правильно оценить ее поражения. - В
августе, - писал редактор одного руководящего английского органа своим
корреспондентам в России, - английские буржуа были убеждены, что красные
войска будут к Рождеству стоять на Рейне. - И господин Черчилль уже
открыто выступил за амнистию "гуннов", не более черных и не менее
цивилизованных, однако, чем сенегальские негры и индийские войска, которые
французский и английский капитал заставил принять участие в войне для
спасения цивилизации (приносит 20%). Теперь, когда исчезла военная
опасность со стороны советской России и отхлынула волна революционного
рабочего движения, объединенная буржуазная пресса всего мира предсказывала
крушение советской России и восхваляла польских шляхтичей, как спасителей
цивилизации. Те, которые при короле Собеском спасли христианство от
турецкой опасности, спасли теперь спекуляцию. Слава Пилсудскому, спасителю
цивилизации, и слава генералу Вейганду, спасшему безголового Пилсудского!
ПЕРЕМИРИЕ В РИГЕ И СВЕРЖЕНИЕ ВРАНГЕЛЯ.
У советской России было под ружьем достаточно сынов, чтобы двинуться в
третье наступление на Польшу. Она, однако, отказалась от нового военного
похода и вступила на путь рижских мирных переговоров, с твердым решением
закончить их компромиссом с белой Польшей. Основания, говорившие в пользу
этого, были идентичны. Во время польской войны Франция признала Врангеля.
Этим был создан новый центр русской контр-революции, за которым в данный
момент стояла вся мощь Франции, а завтра также могла стать вся мощь Англии.
С польской контр-революцией компромисс был возможен. Польша была
жестоко изнурена войной. Польская буржуазия и польские шляхтичи увидели,
как ничтожна была помощь, которую могла оказать им Франция. Ее пресса
назвала поражение Красной армии "чудом на Висле", а чудеса - это факторы,
которые нельзя принимать в расчет. Переговоры в Минске показали, что
поляки отказались от украинской авантюры - единственного вопроса, по
которому не был возможен никакой компромисс. Можно было таким образом
говорить о территориальных уступках в Белоруссии и об экономическом
соглашении. Разумеется, для советской России было не легко отдать польской
шляхте белорусских крестьян, с ликованием встречавших красные войска. Но
советская Россия не в первый раз принуждена была отдавать одну часть своих
детей в добычу врагу, чтобы не подвергать никакой опасности жизнь самой
советской Республики: если советская Россия останется невредимой, то
невредимым будет и центр мировой революции, которая в будущем освободит
всех угнетенных. В болотах и лесах Белоруссии не заключалось никаких
жизненных интересов советской России. Обладание Белоруссией только
затрудняло экономическое положение польской буржуазии. Относительно
экономических вопросов компромисс между Польшей и советской Россией был
возможен, и он был тем богаче возможностями, что для него требовались,
разумеется, длительные переговоры, во время которых положение советской
России могло быть укреплено победой над Врангелем.

С Врангелем не могло быть никаких компромиссов. Врангель и советская
Россия были двумя центрами: центром контр-революции и революции в России.
Оба сражались за власть в общерусском масштабе. Признанный и поддержанный
Францией, Врангель начал стягивать остатки всех контр-революционных армий
и угрожать жизненному нерву России. Он мог отрезать советскую Россию от
бакинской нефти и северо-кавказского хлеба и мог разрушить только что
начавшуюся работу по восстановлению донецкого бассейна. Врангель должен
был быть побежден. Еще раньше, чем перемирие с Польшей было подписано,
воинские эшелоны начали отходить с польского фронта на врангелевский. Вся
Россия напрягала все силы, чтобы использовать зиму для боев против
Врангеля. И дело шло не только о том, чтобы победить Врангеля. Победа над
Врангелем была победой над империалистической Францией. Она была
доказательством того, что Советская Россия не была поколеблена в своей
основе польскими поражениями. "Daily News", орган либеральной английской
буржуазии, справедливо писала: "Если советская Россия выдержит потрясение
от поражения в польской войне, то она достаточно крепка".
Ясно, что правительство, имеющее прочную основу, может вынести потерю
десятков тысяч убитых и десятков тысяч пленных без глубочайшего
потрясения. А насколько глубоко было потрясение, всего лучше могло
показать поведение Красной армии на врангелевском фронте. Не будет ли она
утомлена польским поражением, устоит ли она в течение зимы перед тяготами
войны на юге, - таковы были вопросы, напрашивавшиеся каждому. Советское
правительство готовилось к зимней кампании на врангелевском фронте. В
начале октября началось наступление на Врангеля под командой тов. Фрунзе.
В начале ноября с Врангелем было покончено.
Борьба против Врангеля составляет одну из славнейших страниц в истории
Красной армии.
На юге к тому времени уже установилась жестокая зима. Снежные метели и
морозы перемежались с дождем, который испортил все дороги. И хотя Москва и
Петербург ежедневно доставляли 15.000 шинелей, - солдаты стояли в поле,
подвергаясь всем трудностям поздней осени и начинающейся зимы. Тяжелая
артиллерия с трудом могла быть подтянута. И когда Красная армия отогнала
врангелевские войска к обоим соединяющим Крым с материком перешейкам, она
остановилась перед прекрасно построенной линией оборонительных укреплений,
которые были защищены под командой французских артиллерийских офицеров,
превосходно вооруженных.
Немногие рассчитывали на возможность форсирования перешейков. Красное
командование делало приготовления к ударам с флангов, со стороны моря. Но
красные войска, не обескураженные польскими поражениями, бесстрашно шли в
одно фронтальное наступление за другим. Десять тысяч сынов советской
России осталось лежать на месте, но советское знамя было водружено на
перешейках, и скоро с башен Севастополя советская звезда засветилась над
Черным морем, показывая народам Востока путь борьбы и победы.
II. ПЕРЕД РЕШЕНИЕМ.
ИТОГИ ПОЛИТИКИ СОГЛАСИЯ.
1920-й год привел к концу то, что принес 1919-й: крушение
интервенционистских планов Антанты. Советская Россия заключила мир с
окраинными народами, когда-то порабощенными царизмом: с финнами, эстами,
литовцами, латышами. Она близка к тому, чтобы заключить мир с Польшей. Она
легко может покончить с Румынией, если та не пойдет на мир... Что это
значит? Это значит, что все вассалы Антанты питают слишком мало доверия к
своим господам. Или они считают, что Антанта далеко, а Красная армия
близко, и в решительный момент они будут оставлены Антантой, - или ими
руководит соображение, что Антанта совсем не намерена признавать их
длительное существование, что она никоим образом не в состоянии этого
сделать, если хочет поставить ставку на русскую контр-революцию. Наконец,
они понимают, что связь с Антантой, принесет с собой их эксплоатацию
капиталом Антанты, если они не будут иметь гарантий против этого в виде
мира с советской Россией. И, наконец, расплывчатость политики Антанты
похоронила их веру в устойчивость ее антибольшевистского курса. Окраинные
народы, как постоянный козырь, были выбиты советской политикой из рук
Антанты. Может быть, Антанта еще будет в состоянии поднять против
советской России ту или иную шайку в одном из окраинных государств, но
создать из них всеобщий фронт против советской России она больше не
сможет. И это тем менее будет возможно, что массово-психологические
основания для такой интервенции совершенно исчезли.
Буржуазия окраинных государств только тем могла поднять на ноги против
советской России крестьянство и мелкую буржуазию своих стран, что
рассказывала им сказку о советском империализме. Советская Россия разбила
эту сказку. Она решилась на мир не только в тот момент, когда ей угрожал
более сильный враг, но она хранила мир и тогда, когда ее армии
освободились... Массы в Эстляндии, Лифляндии, Литве начали понимать, что
они были обмануты. Старое национальное недоверие к русским, - результат
прежней царской политики национального угнетения, - исчезает. А буржуазия,
которая так страшно боялась, что советская Россия может под маской мира
готовить нападения на окраинные страны, рассчитывает следующим образом:
сами по себе окраинные страны с очень слабым рабочим классом, не
представляют никакого особенного объекта тяготения для советской России.

Политически и экономически это только транзитные страны как для товаров,
так и для революционных идей. Если победит революция в Германии, тогда - и
это хорошо знали люди буржуазных кругов этих окраинных стран - пролетариат
этих окраин также найдет силу взять власть. Но до тех пор, пока наступит
этот день потопа, советской России нет никакого интереса тревожить эти
страны. Они нужны ей теперь, как окна в Европу, пока она не достигла
устойчивого мира с Англией.
Когда же она будет иметь этот мир, то она будет еще живее
заинтересована в том, чтобы не подвергать его опасности нападением на
страны, с которыми она впервые заключила мир. Этот расчет буржуазных
кругов - а его можно найти во всех головах в окраинных странах - тем
больше укрепляет их мирное настроение, чем более они выгадывают при
транзитной торговле с Россией.
Разгром сил русской контр-революции, финансированных и организованных
Антантой, укрепил в широких кругах союзных политиков то очень правильное
убеждение, что всякое нападение на советскую Россию только укрепляет
моральное положение советского правительства: оно возбуждает не только
опасение крестьян за свою землю, не только страх пролетариата перед
господством белого террора, но и национальное чувство интеллигенции.
Поражения белых имеют еще и другое следствие: разбитые, оставленные под
ударами, странствующие по всей Европе белые офицеры и беженцы, вкусившие,
за исключением маленькой части генералитета и руководителей все тяготы
эмиграции, все ужасы концентрационных лагерей Антанты, обвиняли Антанту в
своих бедствиях. Они обвиняли Антанту, что она считала их лишь пешками в
своей борьбе за обладание Россией. Достаточно бросить взгляд на
белогвардейскую прессу России, чтобы увидеть, что Антанта, в первую
очередь Англия, овладела искусством объединить в ненависти к себе не
только рабочие и крестьянские массы России, но и белых. Конечно, она
всегда может возбудить к войне десяток-другой тысяч из этих ободранных,
изголодавшихся, деклассированных элементов. Им нечего терять; они также
волей-неволей нанялись бы к королю сиамскому, как и к королю английскому.
Но с этими латниками без веры, без воли, без цели - нельзя выигрывать
сражений.
Некоторые круги Антанты увидели, что карта на активные
контр-революционные силы бита. Они вывели отсюда заключение: "тогда стоит
подождать, пока одолеет голод, хозяйственная разруха и пассивность
крестьянских масс России, и они станут активным фактором массовой
контр-революции". Но более умные элементы Антанты видели, что этот расчет
построен на очень слабых основаниях. Если России не придется разрушать
свою промышленность в войне, то она обратит свою энергию на восстановление
своих производительных сил. Она начнет медленно оправляться, и англичане
сказали, наконец, вместе с профессором Seely: "Сам по себе голод - не
революционный фактор, он только революционизирующий фактор. Каждое
правительство справится с восстаниями, если оно обладает сотнями тысяч
отважных людей, связанных с ним на жизнь и смерть; чтобы из восстаний
вырасла революция, нужна организующая сила, опирающаяся на поднимающийся
социальный слой, которая знает, чего она хочет, у которой есть идеалы,
могущие воспламенить массы".
Белогвардейская пресса сознается, однако, что у нее нет идеалов,
возбуждающих массы.
Когда читаешь умнейшие белогвардейские органы, видишь в них атмосферу
полнейшего уныния и безнадежности. Мистически они пророчествуют, что
некогда для большевизма придет его Дамаск, но - когда и как? Это они
сказать не могут.
Хвастливая болтовня социалистов-революционеров о том, что "народ"
восстанет во имя голого принципа демократии, не находит доверчивого приема
в правящих кругах Антанты. Прежде всего, они видели госпожу демократию в
объятиях стольких Колчаков и Деникиных, в сточных трубах стольких улиц,
что они не могли поверить, чтобы эта растрепанная и запачканная особа
могла пользоваться особым обаянием в глазах русских народных масс, тем
более, что это обаяние не проявилось и в тот момент, когда она, еще
"целомудренная", впервые подверглась насилию матросов в Таврическом
дворце, и ни одна рука не поднялась на ее защиту.
Разглагольствования социалистов-революционеров разбивались о недоверие
руководителей Антанты тем более, что общее мнение Антанты о русских
народных массах таково, что они вообще еще не готовы к демократическому
самоуправлению.
Что же делать? Ждать? Но без России нет мира в Европе. Без России нет
восстановления мирового хозяйства. Ждать - значит быть свидетелем своего
собственного разложения. И Антанта поэтому оказалась поставленной перед
вопросом: война или мир с Советской Россией.
ПЛАН ЧЕРЧИЛЛЯ-ГОФФМАНА О ВСЕОБЩЕМ ПОХОДЕ НА СОВЕТСКУЮ РОССИЮ.
Английско-французская интервенция против Советской России началась в
1918 году, как часть общей борьбы Антанты против германского империализма.

Разумеется, Антанта ни мгновения не верила в свою сказку о том, что
Советская Россия продалась германскому империализму. Никому так хорошо не
было известно, как Антанте, что так называемые документы Сиссона, рисующие
советское правительство, как агентуру берлинского генерального штаба,
грубо подделаны ее собственными агентами. Полковник Робинс, которому эти
документы были представлены задолго до их опубликования, сам мог понять,
что они все подделаны, без малейшего исключения. И господин Сиссон,
которому это было открыто сказано и доказано, осмелился обнародовать их не
раньше, чем Антанта решилась на интервенцию против советской России, и
потому считала себя вправе употреблять удушливые газы.
Антанта считала вместе с тем, что советская Россия будет слишком слаба,
чтобы оказать сопротивление немецкому давлению, что под этим давлением она
представит к услугам германского империализма русское сырье и средства
существования и таким образом обеспечит ему победу. Эту опасность можно
было отклонить двумя путями: или поддержкой Советской России, или занятием
ее. Советская Россия была готова принять эту поддержку. Вынужденная в
Брест-Литовске подчиниться германской диктовке, она лихорадочно работала
над тем, чтобы сделать себя способной противостоять германскому
империализму. Как серьезно она смотрела на это, мог подтвердить генерал
Ниссель, французский военный атташе и его коллеги, когда они были
привлечены к первым совещаниям, которые держал Троцкий с русскими военными
специалистами о создании Красной армии в апреле 1918 года. Но союзнический
капитал в разгаре своей решительной борьбы против германского
империализма, уже думавший о будущей борьбе против мировой революции, не
мог решиться на поддержку первого пролетарского государства. Ему ничего
другого не оставалось, как попытаться создать в России новый фронт путем
организации чехо-словацкого восстания, путем нападения на Архангельск.
Этот фронт должен был заставить Германию перебросить силы с западного
фронта в Россию и таким образом дать Антанте возможность на западе
привести дело к концу.
Когда германский империализм уже был при последнем издыхании, он
старался склонить Антанту к мысли по взаимному соглашению заключить мир за
спиной русского народа, за его счет. Тогда в "Kreuzzeitung", ближе всего
стоявшей к главному военному командованию, появились статьи, в которых
Антанте предлагалось соединиться с Германией для борьбы с мировым
большевизмом. А генерал Гоффман рассказал в своем интервью с сотрудниками
"Руля", как все было готово к наступлению на Петербург, и как эти
приготовления пошли на смарку из-за германского поражения на Западе.
Увидев себя вынужденной выпустить из рук Бельгию в качестве залога,
Германия хотела взять в залог Петербург и Москву. Труп советской России
должен был послужить приданым в браке по расчету между Германией и
Антантой. Естественно, что эта попытка спасения немецкого империализма
была следствием его известной психологической тупости и неспособности
учесть реальное соотношение сил.
Антанта, которая должна была для своей победы мобилизовать всю
ненависть народных масс к Германии, не могла, разумеется, сразу с
Германией соединиться. И в тот момент, когда Антанта низвергла Германию,
она могла верить, что своими силами справится и с советской Россией. Не на
объединении с Германией, а, наоборот, против Германии, была теперь
основана русская политика Антанты. Тот факт, что Антанта требовала от
немецкого империализма, чтобы тот временно оставил свои войска в Балтике и
на Украйне, показывает не на стремление к объединению с Германией, а на
стремление к временному использованию немецких солдат, точно так же, как
Антанта не объединялась с сенегальскими неграми, но использовала их, как
своих сторожевых псов. Русская политика Антанты должна была быть не только
антироссийской, но и антигерманской. Германия была разбита. Ей предстоял
Версальский крестный путь к Голгофе. Россия была разорена войной.
Антанта совсем не собиралась простить даже белогвардейской России ни
одного франка, ни одного шиллинга ее долгов. Она не была намерена отдать
обессиленную Россию на раздел в качестве общей добычи. Антанта должна была
также считаться с тем, что восстановленная ею капиталистическая Россия
постарается соединиться с Германией, чтобы стать по возможности
независимой от Антанты, чтобы вынудить у Антанты нужные льготы. И еще
Антанта должна была опасаться, что буржуазная Германия попытается
восстановить свои силы, получая от России сырье и средства существования
за ту промышленную и организаторскую помощь, которую она ей окажет. Если
же в Германии победит революция, то ее жизненные интересы будут толкать ее
на союз с Советской Россией. Таким образом Антанта видела назревающую
общность интересов России и Германии, как бы ни пошло развитие:
революционным или контр-революционным путем.

Политика Антанты по отношению к окраинным государствам и Польше
соответствовала отчасти этому стремлению к отделению Германии от России. И
нужна была вся глупость германского генералитета, чтобы броситься в
бермонтскую авантюру.
Однако, когда летом 1920 года Красная армия стояла под Варшавой,
Черчилль, как выше упомянуто, выступил со статьей, где он требовал, чтобы
Антанта простила Германии часть ее версальских долгов, чтобы употребить ее
в качестве тарана против красных войск. Эта статья показала, что в
руководящих кругах пробивается новая тенденция, тенденция, которая
говорит: старая война между капиталистическими лагерями кончена, наступила
новая война гораздо большего значения в мировом масштабе, война между
лагерями пролетариата и капитала. В первой войне, империалистской, дело
шло о разделе мировой прибыли между обоими капиталистическими лагерями. В
новой войне, войне капитализма против социальной революции, дело идет о
прибыли вообще. Оставим старые раздоры о разделе версальской добычи и
подумаем о спасении нашего существования.
Эта мысль - единственная, будущая мысль в борьбе Антанты против
советской России, если только эта борьба вообще будет предпринята. Ясно,
что после того, как окраинные государства и русские белогвардейцы
оказались безнадежными, Антанта сможет предпринять новую интервенцию
только, если Германия будет втянута в игру. Ибо, если Антанта при волне
безработицы, заливающей теперь мир, сможет набрать новые войска наемников,
то союзнические военные операции должны иметь базисом Германию, чтобы они
не являлись слишком поздно, чтобы был обеспечен подвоз продовольствия и
военных припасов. Германия может быть употреблена, как базис для похода
Антанты или против своей воли, или согласно с ней. В первом случае Антанте
пришлось бы употребить большую часть созданных против советской России
войск для подчинения германского пролетариата, для занятия Германии.
Только в случае помощи германского правительства и германской
буржуазии, эта последняя взяла бы на себя вместо Антанты задачи усмирения
и подчинения германского пролетариата.
Когда мы называем привлечение Германии к интервенции против России
предварительным условием для новой интервенции, то этим не сказано ни то,
что это условие выполнено, ни то, что оно совершенно фантастично.
Характерно, что идея Черчилля была отвергнута французской
империалистической прессой с "Temps"
во главе. Ведь из-за того, что Германия будет привлечена к войне против
советской России, французскому империализму придется отказаться от доброй
части версальских расчетов. Участие Германии в войне против советской
России позволило бы германскому империализму восстановить свои силы. И
если генерал Гоффман простодушно заявляет: Антанта может потребовать
технических обеспечений, что германское наемное войско не будет обращено к
Рейну, французские империалисты могут ответить ему, несмотря на его
простодушную мину: Шпигельберг, я знаю тебя.
- Они знали так же хорошо, как благородный Гоффман, что дело шло бы не
о технике, а о полном изменении положения Германии, как державы.
И затем, такой общий поход интернационального капитала на советскую
Россию своим циничным характером колониальной экспедиции против русского
народа возбудил бы всю его революционную энергию. И так как это была бы
война мировой контр-революции, то она подняла бы на ноги международный
рабочий класс.
Английский империализм увидел, как этот последний неожиданно поднял
голову летом 1920 года, хотя он готовился тогда к нападению на советскую
Россию под маской защиты Польши. Английское правительство не могло
сомневаться в том, что английский рабочий класс, все более
революцинизируемый растущей безработицей, поднимется на решительную
борьбу, если английское правительство рискнет на войну. Перспектива вести
войну в то время, когда интересы капиталистического мирового союза ни в
коем случае не однородны, вести ее, опасаясь революции в каждой из стран,
примыкающих к Альянсу, вести ее при возможности снова дать Германии
подняться, - все это представляет собой авантюру таких размеров, что
руководящие круги Антанты пошли бы на эту авантюру только в том случае,
если бы их внешнее и внутреннее положение принуждало бы их к игре ва-банк.
Пока это еще не так, пока они еще надеятся выйти из мирового кризиса, в
котором они находятся, сравнительно счастливо отделавшись, - можно
рассчитывать на то, что мирные стремления будут все больше
распространяться в среде Антанты вообще, в Англии в первую голову. Эти
стремления будут усиливаться благодаря тем возможностям, которые стоят
перед советской Россией в случае, если Антанта не установит с ней мира.
ПЕРСПЕКТИВЫ РЕВОЛЮЦИИ В ЦЕНТРАЛЬНОЙ ЕВРОПЕ И НА БЛИЖНЕМ ВОСТОКЕ.
Чудом спасенная от разгрома Польша находится в процессе неудержимого
разложения.
Валюта этой союзной страны-победительницы стоит в десятки раз ниже, чем
побежденной Германии. Ниже, чем валюта умирающей Австрии. Земледельческая
страна принуждена обращаться за границу для покрытия своих потребностей в
средствах существования. Промышленность большею частью стоит из-за
недостатка сырья и машин. Одна стачка следует за другой, хотя тысячи и
тысячи коммунистов находятся в тюрьмах и концентрационных лагерях.

Правительство, расшатанное борьбой буржуазных клик, не знает, как быть. В
Лифляндии и Эстляндии прошедший год был годом не хозяйственного
укрепления, но, наоборот, растущей хозяйственной дезорганизации и растущей
дороговизны. В Чехо-Словакии прошел националистический хмель масс, как это
показали декабрьские события. Около миллиона рабочих, без коммунистической
партии, без единого руководства, стояли с глазами, полными ненависти,
против буржуазного правительства. В Венгрии белая диктатура довела
страдания масс до таких размеров, которые едва выносимы. Австрия умирает
от голода и холода. В Германии - никаких признаков наступающего
равновесия, никаких признаков какого-либо хозяйственного упрочения. Во
всех средне-европейских странах неудержимо идет вперед процесс
пролетаризации общества.
Социал-демократия, в 1919 году всюду державшая бразды правления и
служившая буржуазии в качестве волнореза против революции, обострением
противоречий вытеснена из правительства и принуждена перейти в оппозицию -
или в видимость оппозиции. И хотя пролетарская сила для наступления лишь
постепенно накапливается в этих странах, она все же накапливается и с
каждым днем увеличивается растущим гнетом сверху. Мировая революция
готовит свое наступление на среднюю Европу. Ее победа в средней Европе,
или даже только крупные гражданские войны между Рейном, Вислой и Дунаем,
обезопасили бы советскую Россию от всякого нападения с Запада. Советская
Россия не хочет вмешиваться в чужие дела; не из метафизической
приверженности к праву народов на самоопределение, но исходя из реальных
интересов, образующих основу этой формулы: из интересов самостоятельного
развития революции. Не подлежит никакому сомнению, что революция в каждой
стране будет тем сильнее, чем самостоятельнее она победит. Но в момент,
когда буржуазия объединится против русского пролетариата, она должна будет
победить также свой собственный пролетариат в Германии, в Австрии, в
Чехо-Словакии, в Польше и в странах Антанты, чтобы открыть себе дорогу
против русского... Тогда уже не только теоретически, но и в практическом
смысле этого слова в Европе не будет больше никаких государств, никаких
наций - будет лишь лагерь революции и лагерь контр-революции. Тогда
простейшим правилом войны было бы: со штыком в руке пробить мировой
революции дорогу к средней Европе и к Западу. И социальное положение
объективно таково, что при этом никоим образом дело не шло бы о том, чтобы
на острее штыка привнести коммунизм в Западную Европу, а о том, чтобы
штыком и прикладом разбить толстую капиталистическую кору, которая еще
окружает пролетарское зерно и давит на него. Если Антанта, если мировая
буржуазия войной с советской Россией ускорит таким образом мировую
революцию, - советская Россия от этого не потеряет, как бы велики ни были
страдания, которые могла ей нанести новая война, как бы велики ни были
жертвы в этой решительной борьбе вместе с мировым пролетариатом.
А каково положение на Ближнем Востоке, в исходном пункте и объекте
мировой войны?
Антанта настрочила условия Севрского мира. Чтобы их провести в жизнь,
Англия держит 80.000 солдат в Месопотамии, Франция 70.000 в Сицилии и
Сирии, Англия - часть флота и внушительное количество войск в
Константинополе. Вассал Антанты, маленькая Греция - 100.000 солдат в Малой
Азии. И в то время, как во Франции и Англии раздается крик об умеренности
против колониальных авантюр не только из народных масс, но даже из рядов
буржуазии, в то время, как Франция требует пересмотра Севрского мира, в то
время, как греческий народ свергает империалистского диктатора Венизелоса
- Кемаль-паша собирает вокруг себя лучшие турецкие элементы и находит в
турецком крестьянстве достаточно сил, чтобы оказать сопротивление Антанте.
После того, как советская Россия через советскую Армению нашла путь к
Турции, она может оказать ей сильную поддержку. Снаряды, в которых в
первую очередь нуждался Кемаль-паша, могут найти себе путь через Анатолию.
Когда Греция будет уничтожена, придет черед английских войск в
Месопотамии, которые уже находятся в труднейшем положении против
неорганизованных, плохо вооруженных арабов. В Персии англичанам до сих пор
не удалось добиться от меджилиса признания англо-персидского договора, по
которому дружественное союзу народов английское правительство в последний
момент перед основанием союза пыталось забрать себе Персию за два миллиона
английских фунтов золотом. Советскому правительству совершенно не нужно
создавать в Персии искусственные советские республики. Ее актуальные
интересы в Персии состоят в том, чтобы Персия не стала областью нападения
на Баку. Если персидское правительство обяжется требовать удаления
английских войск, и Англия отклонит это требование вопреки обещанию
Ллойд-Джорджа, то красные войска появятся в Персии не как поработители, а
как союзники. Если персидское правительство примет этот курс, диктуемый
ему его собственными интересами, то тогда формы правления в Персии,
разрешение в Персии аграрного вопроса - рабочий вопрос там едва существует
- будут исключительно делом персидского народа, духовного влияния
персидских коммунистов, ответственные руководители которых в большинстве
прекрасно понимают, что коммунизм в Персии еще долгое время возможен лишь
как форма крестьянского движения и что в это время коммунизм может итти
небольшую часть пути вместе с демократической интеллигенцией.

В Индии высоко поднимается волна революционного движения. Дело идет уже
не о чисто националистическом интеллектуальном движении, но одновременно о
пробуждении миллионов пролетариев, сверх всякой меры эксплоатируемых как
английским, так и индусским капитализмом. От состояния русско-английских
сношений будет зависеть, ускорит ли советское правительство со всеми
находящимися в его распоряжении силами ход развития индийских дел.
У Антанты безусловно есть причины полагать, что жажда мира у советской
России не сильнее, чем у Антанты и Англии в первую очередь.
МИР С ПОЛЬШЕЙ И ТОРГОВЫЙ ДОГОВОР С АНГЛИЕЙ.
Мирные переговоры с Польшей закончились после долгих колебаний мирным
договором, подписанным в момент внутреннего кризиса, переживаемого
советской Россией по окончании войны. Тот факт, что Польша подписала мир
как раз в момент, когда пушки Кронштадта были обращены на Красную Горку,
подтверждает то, что было сказано о противоречиях в политике Антанты.
Рижский мирный договор, разумеется, не отвечает идеалам, с которыми маршал
Пилсудский начинал свое наступление на Киев. Отдача Польше части русского
золотого фонда соответствует лишь десятой доле польских требований.
Территориально поляки в марте 1920 года могли получить гораздо больше, чем
они получили по рижскому миру. Ни Подолия, ни Волынь не достались Польше.
Несмотря на это, поляки подписали мир. Это случилось не только под
давлением польской стачки железнодорожников и хозяйственного развала
Польши, но и благодаря признанию того, что победа русской контр-революции
представляет большую опасность независимой Польше. "Gasetta Warschawska"
("Варшавская газета"), орган Домбского, орган главарей польских юнкеров и
капиталистов, поддерживавших ближайшие сношения с русскими
белогвардейскими организациями, заявляла незадолго до заключения рижского
мира, что большевистские народы представляют для Польши наименьшее
бедствие. Мы оставляем в стороне философское объяснение этого факта,
которое дает от себя польская национал-демократическая газета. Оно не
важно. Важно только вытекающее отсюда заключение, что в своей борьбе
против советской России Антанта не может опираться на окраинные
государства.
За польским мирным договором последовал по пятам торговый договор с
Англией. Он был заключен после долгих переговоров, после тысячи попыток
шайки Черчилля саботировать переговоры, после сотен шахматных ходов,
которые предпринял Керзон, чтобы затянуть переговоры или привести русского
партнера к разрыву. Английское правительство подписало этот договор в
момент, когда русская контр-революция приветствовала кронштадтское
восстание, как начало 3-ей революции, когда она возвещала наступление
крестьянского термидора, как близкую перспективу для мирового капитализма.
Русская контр-революция жалуется на измену английского капитализма. Англия
- враг, пишет берлинский "Руль", орган Гессена и Набокова.
Русский царь благодаря союзу с Англией должен был быть превращен в
ягненка, питающегося одной травой - или кровавыми бифштексами, как
конституционный король английский! И теперь - удар с этой стороны, и
теперь - кинжал в этой любимой руке! Но Downingstreet делает дела не во
имя любви, а во имя иных побуждений.
Биржевые маклеры из Сити, кажется, пришли к убеждению, что они не в
состоянии победить советское правительство оружием. Действуя под давлением
рабочих масс, которые с надеждой ждали от торговых сношений с Россией
уменьшения безработицы и верили, что из страха американской конкуренции
английские торговые круги склонны подписать договор, они лелеют, как это
показали события последних месяцев, еще заднюю мысль. Империалистская
дипломатия изо всех сил работает над тем, чтобы укрепить своих агентов с
помощью подкопной работы социалистов-революционеров против советской
России.
Будь что будет. Торговый договор они подписали. Этот торговый договор
дает впервые возможность промышленности советской России получить
необходимые ей материалы, благодаря торговым сношениям с капиталистической
заграницей. Таким образом, история ставит перед первой пролетарской
республикой вопрос о ее отношениях с капиталистическим миром другой его
стороной: стороной мира.
ИЛИ - ИЛИ.
Как в наших предварительных объяснениях по вопросу о внешней политике
пролетарской революции, которые мы имели в октябре 1919 года с немецкими
национал-коммунистами Лауфенбергом и Вольфгеймом, так в нашей статье о
внешнем и внутреннем положении советской России, вышедшей в январе 1920
года, мы писали, что с момента, как кончилась мировая война, стало ясно,
что внешняя политика стоящего пока одиноко пролетарского государства
никоим образом не может быть основана исключительно на войне со всеми
другими, капиталистическими, но, наоборот, должна быть построена на
попытке создания modus'a vivendi между пролетарским государством и
капиталистической государственной системой.

1920-й год принес с собой modus vivendi необычайного рода. В то время,
как Франция открыто поддерживала войну Польши и Врангеля против советской
России, Англия вела с советской Россией переговоры о торговых сношениях,
продавала советской России товары через посредство различных нейтральных
стран, которые с своей стороны также вступили в торговые сношения с
советской Россией. Германия и ряд вассальных государств Антанты приняли
участие в торговле. Положение советской России даже окрепло благодаря
такому modus'у vivendi. Тот простой факт, что свою потребность в косах на
1921 год она смогла целиком покрыть из-за границы является маленьким
штрихом в картине этих отношений. Мы убеждены, что невозможность
низвержения пролетарской России и растущее разложение капиталистического
мира только укрепят то противоречивое положение, что первое пролетарское
государство находится в мирных сношениях с умирающим капиталистическим
миром. Это положение вещей, разумеется, полно противоречий.
Капиталистические государства, которые охотно увидели бы пролетарское
государство не сегодня-завтра похороненным, не могут нанести ему удара
кинжалом.
Что же им остается еще, как не вступать с ним в торговое сношение?
Разрушив пол-света, они узнали на собственной шкуре, что они обеднели от
того, что исключение России из торговли, в первую очередь лишает их
возможности продавать России свои товары, и что, таким образом, их
хозяйственная разруха растет.
Недостаток русского сырья и средств существования означает для
отдельных из них также и подчинение американской монополии. И если ясно,
что разоренная советская Россия сегодня может предоставить лишь
ограниченное количество сырья и продовольствия, то, с другой стороны,
ясно, что если хозяйственный развал всего мира не усилится, а ослабеет, то
Россия также помощью, оказанной ее транспорту, ее промышленности и
сельскому хозяйству, будет приведена в такое состояние, что сможет вновь
появиться на мировом рынке. Но Россия - это советская Россия; все же
другое, что говорит от имени России, - призрак или фантазия. Пусть Уэльс
делает ошибки еще в своих суждениях о России, пусть большевики еще меньше
отвечают тому идеалу правительства, который составил себе достопочтенное
Сити, Уэльс в тысячу раз прав, когда он утверждает, что никакое другое
правительство, кроме существующего советского, немыслимо на время, которое
можно предвидеть. И даже философски настроенные политики, каким является
господин Бальфур, не могут строить расчеты ни на какое другое время, кроме
того, которое теперь можно обозреть вперед. И чем может помочь господину
Керзону его тоска по хорошему консервативному правительству, члены
которого получили бы свое образование в парижском корпусе, если такое
правительство невозможно; а что торговые сношения с советской Россией
укрепят ее, не подлежит никакому сомнению. И если господин Ллойд-Джордж
успокаивает себя надеждой, что манчестерские брюки и баушвельские сорочки
изнежат большевиков, если он, может быть, даже надеется посредством
шеффильдских бритв, если не перерезать нам горло, то, по крайней мере,
превратить в джентльменов - то мы, разумеется, имеем об этом свое
собственное мнение.
Политически решающим является: если капиталистический мир не хочет и не
может вести с советской Россией бесконечной войны, то он должен теперь же
закончить войну миром.
Разумеется, очень противоречиво такое положение, когда коммунистическая
Россия вынуждена переводить свое золото в карманы европейских
капиталистов, когда она вынуждена предоставлять капиталистам концессии на
русской территории. Было бы смешно отрицать, что это укрепит капиталистов.
Мы слишком мало нуждаемся в иллюзиях, чтобы отрицать это. Но в первую
очередь сильнее всяких соображений является необходимость вновь и вновь
показать русским народным массам всего мира, что Советская Россия хочет
мира. Это миролюбие советского правительства было самым сильным фактором
его победы, было сильнейшим фактором мобилизации всемирного пролетариата
на защиту советской России. И он мог выдержать свою роль только потому,
что советская Россия честно хотела мира, только потому, что она не
устраивала мирных демонстраций, а всеми средствами боролась за мир. И она
могла честно стремиться к миру, потому что в конечном счете мир
освобождает силы народных масс, потому что он сосредоточивает внимание
народных масс на вопросах внутреннего переворота.
Трагедия мирового капитала в том, что он не мог избежать мировой войны
и не может установить всеобщего мира. Это доказывает, что будущее
принадлежит коммунизму, что он, рожденный войной и в войне благополучно
ведущий к цели свой корабль против бурь и подводных камней, может также и
в мире довершить свою судьбу.
Капитализм обречен на смерть. Два года прошло с конца мировой войны. И
единственная спасительная мысль, которую капитал, если не породил, то
заимствовал из старой библии, мысль о необходимости рассматривать мировое
хозяйство, как одно целое, мысль, которая раздается из траги-комической
книги Кейнеса, этой библии пошлости, из речей Роберта Сесиля, генерала
Смутса, которая звучит в речах Ллойд-Джорджа, - мысль, с которой этот
величайший государственный человек умирающего капиталистического мира
может жить лишь в тайне, как с наложницей, - эта мысль является утопией.

Капитализм слишком раздроблен, чтобы он мог осуществить эту мысль. И
поэтому-то советская Россия не может рассчитывать на длительный мир, а
только на мир, который закончит войну, и должна считаться с новой войной,
которая последует за миром. Но советская Россия всегда будет вновь
бороться за мир и с помощью мирной работы вооружаться для отражения
грозящей ей опасности.
Русским народным массам вновь улыбается надежда на мир, надежда на
мирное строительство. И вновь, как в прошлом 1920 году, русский муравейник
приходит в движение. Снова честные труженики тащат бревна для постройки
мостов, домов и школ, снова идут приготовления для борьбы с голодом,
нищетой и снова раздается до небес трудовая песня. Снова мысль о
разрушении уступает мысли о созидательной работе. И снова по стране
расходятся апостолы, старающиеся встряхнуть спящих и построить их в
трудовые колонны. Нигде и никогда не бывало столько сотен тысяч людей, с
глубоким убеждением проповедующих религию совместного труда, труда для
всех. И как в 1920 году, так и теперь руководитель этого народа,
руководитель этих пионеров, этот провозвестник нового мирового порядка,
говорит этому муравейнику: будьте на страже, с лопатой в одной руке - с
оружием в другой:
опасность не миновала. И от капиталистического мира зависит, будут ли
трудовые армии корчевать леса России, улучшать дороги России, убирать
развалины в России, или они, голодные и оборванные, с пустым желудком, но
с горячим сердцем, покатятся на запад, чтобы сражаться против тех, которые
не дают им мирно работать, и помочь тем, что, как и они сами, хочет
воссоздать новый мир из развалин. Выбор предоставлен капиталистическому
миру, советской России принадлежит лишь решение никогда не унывать,
бороться при всяких обстоятельствах и при всяких обстоятельствах победить.
Это решение принято. И нет в мире средства, способного вырвать его из
сердца русского пролетариата и передовых рядов русского крестьянства.
Карл Радек.
ЧТО ДАЛА ОКТЯБРЬСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ.
Значит, минуло уж пять лет. Когда пришло известие о Петроградском
восстании пролетариата, Камилл Гюисманс, секретарь II Интернационала - он
находился тогда в Стокгольме, где организовывал известную, но бесславную
Стокгольмскую Конференцию Мира, - заявил, смеясь: "через 8 дней они будут
разбиты". С того момента противники беспрерывно предсказывали Советской
России скорую смерть. Но Советская Россия не собиралась помирать, она жила
и делала свое дело.
Американские друзья Советской России издали маленькую книжечку, в
которой собраны известия о падении Советского правительства, напечатанные
в американской буржуазной прессе в продолжение двух первых лет нашей
гражданской войны.
Советское правительство было по этим сведениям разбито по меньшей мере
100 раз.
Но Советская Россия победила в гражданской войне. Она создала в огне
Красную армию. Она училась на своих поражениях и выходила в окончательном
счете из них победоносной. Господин Ллойд-Джордж, говоря после неудачной
Генуэзской конференции в английском парламенте об отношении к России,
констатировал сухо, что ни один из самых ярких противников Советской
России не смел предложить в Генуе начать заново вооруженную борьбу против
непокорного русского пролетариата.
Злейшие наши противники признают теперь, что всякая попытка скинуть нас
вооруженной рукой только усилила бы Советскую власть. И после того, как мы
учили их социологии со штыком в руках, противники наши поняли причину
наших вооруженных побед, которые являются одновременно доказательством
безнадежности всяких новых попыток сбросить нас вооруженной рукой. Они
поняли, что русская революция сделала великое дело освобождения крестьян
от ига помещиков. И когда мы в пятую годовщину октябрьского переворота
задаем себе вопрос: что же сделала Красная армия, то в первую очередь надо
остановиться на этом громаднейшем перевороте, который она проделала в
деревне.

---

Господа меньшевики, господа эс-эры говорят, что октябрьская революция -
буржуазная революция, ибо она завершила дело освобождения крестьян, она
сделала то, что должна сделать буржуазная революция. Но это их утверждение
может нас наполнить веселым настроением. Они утверждали всегда, что
русская революция есть буржуазная революция и что она не должна выходить
за пределы буржуазного переворота, но они-то этого буржуазного переворота
не были в состоянии произвести: они шли на поводу у буржуазной
контр-революционной партии - у кадетов. Буржуазная контр-революционная
партия кадетов шла на поводу у русских помещиков, и поэтому, проповедуя
русскому пролетариату умеренность, проповедуя ему необходимость считаться
с историческими пределами революции, они, оставаясь в пределах русской
контр-революции, удерживали его даже от тех задач, которые, по их мнению,
ему предписывала история. И великая историческая заслуга освобождения
крестьян, являющаяся фактом в истории развития России, которой не
стыдиться, а которой гордиться надо, - эта заслуга не является
доказательством буржуазного характера русской революции, а является
доказательством того, что только пролетариат в состоянии исполнить задачи
даже буржуазной революции, ибо буржуазия и все, кто с ней идут, не в
состоянии больше их исполнять, ибо она является контр-революционным
классом. Но об этом будем говорить еще в дальнейшем. Теперь надо
попытаться понять, что означает освобождение крестьян в русской революции.

Освобождение крестьян от ига помещиков, это не простой надел землей без
выкупа, это не только экономический факт, ибо господство помещиков было не
простым только экономическим фактом. Помещичье-капиталистическая Россия
держала крестьян на уровне скота. Великим фактом русской революции
является то, что помещики были побеждены в борьбе, ибо только борьба за
освобождение крестьянства, веденная самим крестьянством, создала тот
крупнейший перелом жизни крестьянских масс, который на-лицо и который
является отправным фактом дальнейшего развития России.
Российский крестьянин был помещичьим скотом не только потому, что часть
его земель принадлежала помещикам, что ему приходилось платить тяжелую
дань помещикам и помещичье-капиталистическому государству, он был скотом
потому, что все условия жизни, в которых ему приходилось жить, держали его
на уровне средневековья. Никакой экономический прогресс не был в России
возможен до тех пор, пока крестьянская масса была не только чужда
современной технике, всему тому, что дает капиталистическое развитие, но
даже враждебно настроена всему, что выходило за пределы опыта
средневековой деревенской жизни. Война глубоко вспахала душу крестьянства.
Брошенный на фронт мужик обслуживал сложнейшую машину войны. Он учился,
выдерживая на себе напор артиллерийского огня. Нервы его выдерживали в
самой концентрированной форме действия самых сложных орудий современной
техники. Царское правительство кормило солдат на фронте лучше, чем когда
бы то ни было приходилось жить крестьянину: надо было сохранить силу,
обслуживающую военную машину. И, несмотря на все неслыханные тяжести
войны, на эту громадную подать кровью и потом, которую уплачивал
крестьянин на фронте империалистической войны, он все-таки знакомился в
империалистской войне с благами жизни. Только тогда, когда царская Россия
затребовала от него жизнь "за царя и отечество", только тогда она показала
ему, что стоит жить. Но все это могло только потрясти крестьянина, но не
делало его еще человеком. Оно показывало ему изобретения техники, но
одновременно оно внушало ему тревогу перед этой техникой, которая является
средством уничтожения людей. На фронте мужик научился не только есть хлеб
в достаточном количестве, но и научился требовать мяса и др. вещей, без
которых нет культурной жизни, но одновременно он увидел, что все это
существует для него только тогда, когда ему приходится умирать за чужие
интересы. Война его только потрясла, она не сделала его гражданином, она
не указала ему, что современная техника есть именно путь и условие лучшей
жизни. Революция научила его сражаться за лучшую жизнь. Революция сделала
его после 3 лет войны, в которой он погибал за чужое дело, борцом за
собственное дело, и только она, революция, это громадное потрясение
миллионных масс крестьянства, борющихся за свое дело, сделала передовые
его части гражданами.
С глубокой горечью рассказывал старый царский генерал Алексеев
Плеханову о своих попытках уговорить крестьян оставаться на фронте. Он
доказывал им, что если они обнажат фронт, то противник ворвется в их
страну, но крестьяне-солдаты отвечали ему: "я из Пермской губернии, так
далеко германцы не проберутся". Алексеев указывал солдатам, что всем в
России придется уплачивать дань победоносному германскому империализму.
"Сколько же надо будет платить?" - спрашивали его мужики, и, узнав,
приблизительную сумму, отвечали: "это не много: у меня теперь больше еще
пропадает". Русский крестьянин знал только свою деревню, он не знал
России, Россия была ему чужой. Какой процент старых крестьян был в
Петрограде и в Москве? Самый незначительный. Если какому-нибудь Петру или
Сидору приходилось быть в Петрограде или Москве, то об этом рассказывала
вся деревня и этим жили поколения. Пришла революция. Она перебрасывала
калужского крестьянина сегодня в Сибирь вплоть до Байкала, завтра через
Украйну на Кавказ - Баку, послезавтра в Польшу, а еще послезавтра высоко
на север в Архангельск. В русской литературе времен революции большое
место занимают мешечники. Господа интеллигенты, у которых революция отняла
возможность ездить первым и вторым классом и которых она бросила в
теплушки, очутились с глазу на глаз с русскими пейзанами и ужасно кривили
носами по поводу того, что они не пахнут одеколоном. Эти русские пейзане
во время мешечничества из'ездили Россию во всех ее направлениях. Когда-то
славились мужики, которые из центральных губерний ездили за солью в
Астрахань, и они рассказывали небылицы об этих краях. Теперь сермяжная
Русь измерила громадное свое отечество, увидела его в первый раз, увидела,
что в нем живут везде те же самые люди, - и украинский мужик научился
страдать страданием северного мужика, а северный мужик научился понимать,
что вопрос бакинской нефти является жизненным вопросом и для него.
Встряска всей психологии русского крестьянства является самым основным
фактом русской революции. Агрономы, которые заявляли, что тот факт, что
можно было крестьянина в 1922 г. уговорить для борьбы с засухой вспахивать
землю раньше, чем это делали его отцы, является громаднейшей революцией, -
эти агрономы говорили великую правду. Этот перелом в психологии
крестьянской массы, то, что она не боится нового, что она готова
размышлять о том, представляет ли для нее удобство отказ от старины, от
того, как жили отцы, - этот факт является основой всего дальнейшего
развития России.

Работа приобщения России к цивилизации, начавшейся со времен Петра
Великого, по сегодняшний день не вышла за рамки обрезывания бород боярам.
Вся эта культура России, которой кичатся русские интеллигенты, вся эта
культура фарфора, музыки Чайковского, Библиотеки самообразования, Русских
Ведомостей, ватерклозета и граммофона, - вся эта культура является цветком
при мужицком тулупе, является накипью на океане крестьянской темноты. И
только с момента, когда крестьянин начал думать, когда крестьянин начал
двигать мозгами не только по поводу ведьм, а по поводу тракторов, по
поводу грохота пушек, по поводу декретов Совнаркома, - только с того
момента начинает жить Россия не как географическое понятие, а как нация.
Некоторые русские эмигранты, которые сбежали за границу от "большевистских
варваров" и которые теперь начинают нерешительно, неуверенно возвращаться,
они рассказывают о потрясающем впечатлении, которое производят на них
первые красноармейцы, которых им приходится видеть на пограничных станциях.
Хамы, интеллигентская сволочь видят, понятно, только растрепанные
вагоны, грязь, но люди повдумчивее видят другие лица, чем их в прошлом
видели в армии. Шинель красноармейца хуже старой царской шинели, сапог
часто нет, но крестьянская молодежь, носящая теперь винтовку для защиты
республики под фантастическим названием РСФСР, другая, чем запуганный
серый скот царской армии. В этом убеждается всякий, кто приходит в
соприкосновение с крестьянской молодежью.
Армейские люди могли бы книги писать об этом; я, штатский, расскажу
только мелочь. Приехав в Петроград в годовщину смерти Урицкого, я узнал от
товарищей о параде петроградского гарнизона на плацу Урицкого. Я
отправился посмотреть.
Чтобы пробраться на площадь, надо было пройти расставленные
красноармейские караулы. Я пред'явил ВЦИК-ский билет красноармейцу,
который, признав мое право на участие в параде, сказал мне, что надо мне
обойти площадь кругом, ибо в этом месте ему нельзя никого пропускать. Я
погорячился и - нечего грех скрывать - начал ругаться на нелепое
распоряжение, ибо без всякой помехи для демонстрации я мог пройти в том
месте. Красноармеец остановил меня, заявляя ясно и твердо, что ему на
карауле разговаривать не полагается, что ему дан приказ и он его
исполняет. Проходящие военные товарищи, которые меня узнали, об'яснили
ему, что он должен меня пропустить, как члена ВЦИК, но красноармеец не
уступил. Поняв, что он прав, я, понятно, пошел кругом и начал
расспрашивать товарищей, кто несет караул, будучи убежден, что это,
вероятно, какой-нибудь полк из рабочего состава. Товарищи руководители
об'яснили мне, что полк почти крестьянский. Я подвел их после к
караульному, с которым имел столкновение, и мы удостоверились, что он
крестьянский сын, что он в Петрограде только с момента вступления в
Красную армию.
Нас очень часто пугают серым Наполеоном, пугают самосознанием со
стороны крестьянина, которому не нужна будет опека пролетарской диктатуры
после того, как он получил землю. Это все очень умно выдуманные страхи,
более умные, чем когда пугали нас штыком Антанты. Но если вопрос о
пределах русской революции будут решать многие элементы как русские, так и
международные, то одно ясно - социалистическое развитие еще более, чем
буржуазное, невозможно на почве азиатчины, на почве тупого средневекового
крестьянства. Оно возможно только на почве пробуждения крестьянства к
самостоятельной жизни. И Советская Россия должна приветствовать это
пробуждение крестьянства, как одно из важнейших условий ее окончательной
победы. Понятно, что крестьянство не пролетариат, и очень весело, когда
этому хотят учить нас, марксистов, господа эс-эры, которые строили всю
свою историю на каше из крестьянства и пролетариата. Если пролетариат не
сможет делом доказать крестьянину, что для него выгоднее господство
пролетариата, чем господство буржуазии, то пролетариат власти не удержит.
Но он сумеет это доказать только думающему крестьянству, новому
крестьянству, и не сумел бы этого доказать крестьянству средневековому,
которому ничего нельзя было доказать, которое могло быть только рабом.
Никто еще не считал рабство основой социализма.

---

За пять лет борьбы русский пролетариат насчитывает сотни тысяч погибших
в боях борцов. Если бы фабрики Петрограда, Москвы, Иваново-Вознесенска,
Харькова, Баку сумели посчитать тех из своих лучших работников, которых
больше нет, то траурная книга русского пролетариата обнимала бы много
томов, она больше почетных списков, которыми гордятся прусские юнкера,
японские самураи и другие представители "дворянства меча". Сотни тысяч
рабочих сбежали из города, который не кормил их, в деревню. Многие из них
потеряли связь со своим классом, многие из них чувствуют себя теперь
крестьянами. Десятки тысяч лучших рабочих из душных мастерских попали в не
менее душные канцелярии и не менее тяжело борются с непослушной бумагой,
чем со станком. В государственном аппарате, в хозяйственном аппарате, в
Красной армии потеет слесарь, токарь, наборщик и портной над непривычными
задачами, над новой работой. И рассказывают, смеясь, проказники, что когда
при отступлении нашей армии на польском фронте тов. Пятаков по телеграфу
угрожал, что издаст приказ расстреливать парикмахеров, то пролетарий,
стукающий на машинке, ошибаясь написал об угрозе расстрелом парикмахеров,
что очень огорчило другого пролетария-парикмахера тов. Хвейсина,
командующего на Брестском участке. Зло смеются над нами наши враги по
поводу малограмотности нашей рабочей администрации. Этой рабочей
администрацией мы в значительной мере существуем, она - значительный
процент наших сил. И если бы на ее место поставить грамотную старую
администрацию, то она не в состоянии была бы без этих рабочих
администраторов двинуть ни одного поезда. Но с фабрик они исчезли, на
фабриках осталась масса, в значительной мере только во время войны туда
попавшая... Осталось много женщин, много менее квалифицированных рабочих.

Да, русский фабричный пролетариат не только находится еще в тяжелой нужде,
при которой положение довоенных времен кажется ему раем, но ослабел
численно, ослабел и качественно. Кто пишет балланс революции и не хочет
писать казенных слов утешения, а хочет честно думать о путях революции,
тот должен исходить из того факта, что революция ослабила материально
пролетариат, что она ослабила его количественно. Господа эс-эры будут
наверно торжествовать по поводу этого заявления: "Хорошая пролетарская
революция, которая ослабила пролетариат.
Хорошая пролетарская революция, которая после пяти лет, делая свой
баланс, должна сказать: он не богаче, а беднее, он не сыт, а голоден". Да,
уже Николай I говорил, что нужно избегать войны, ибо она расстраивает
армию.
Пять лет боролся русский пролетариат одинокий, пять лет он нес на своей
спине невыносимо тяжелую ношу. Он воевал без сапог, кормясь пшеном. Он
работал на наших военных заводах по 10-12 час. в день, не соблюдая закона
о 8-часовом рабочем дне, но соблюдая закон революции - защищать Советскую
республику до последней капли крови. Но когда он подсчитывает свои потери
и раны, когда он делает балланс своей героической борьбы, о которой будут
рассказывать через сотни лет счастливые люди, как об одной из самых
прекрасных книг истории. - Когда он подсчитывает итог этих пяти лет, то он
может с улыбкой презрения отбросить предложение врагов подводить этот
подсчет по бухгалтерской книге. Этот подсчет еще не кончен и только что
еще начинается. Три года мы боролись за голую жизнь, но теперь мы можем
приступить к творческой работе, и мы приступаем к ней в условиях, в
которых преобладают еще результаты борьбы за голое существование.
Издержки этой борьбы еще не покрыты, они являются главным минусом
нашего баланса. Мы еще будем платить стоимость империалистской и
гражданской войны много лет, и голод 1922 г. - это не последний счет,
пред'явленный нам кровавым прошлым. Война, которую вел против нас мировой
капитал в продолжение трех лет с оружием в руках, кончилась его
поражением. Но если бы кто-нибудь по этому поводу сказал, что капиталисты
мира дураки, что они ввязались с нами в войну, которая должна была
кончиться их поражением, то этому умнику ответили бы главари мирового
капитала: "Ваша нищета, ваш голод надорвали силы русского пролетариата.
Вот наша победа и вот почему стоило с вами бороться с оружием в руках.
Вы собрались в бой для того, чтобы показать миру пример, что пролетарская
революция лучше справится с развалом, оставленным войной, чем буржуазия.
Вы хотели дать пример переустройства мира на новых основах, но мы
заставили вас истекать кровью, мы заставили вас выбросить в воздух из
горла пушек то железо и тот свинец, который вы могли употребить для
хозяйственной работы. Мы заставили вас построить пятимиллионную армию в
продолжение 3 лет, одевать и кормить людей, которые не пахали, которые не
работали у станков. Мы принудили вас разрушать крестьянское хозяйство, и
вы теперь нищи и бедны. Вот вам цена вашей победы.
Когда смотрит рабочий Запада на вас оборванных, на вас, принужденных в
случае голода апеллировать к гуманности своих врагов, когда он смотрит,
что вы принуждены бороться за то, чтобы иностранные капиталисты, которых
вы прогнали из России с проклятием, изволили возвращаться в Россию
эксплоатировать вас, то рабочие массы Европы, полные страха, отворачивают
свои глаза от революции.
Призрак революции пугает не только капиталистов, но призрак революции
пугает рабочих Европы. Те, кто не испугались лица медузы, те, кто не
испугались кровавого террора, на груди тех ложится теперь кошмаром мысль,
что и им придется голодать, что и им придется так страдать, как вы
страдали".
Мировую буржуазию не спасет страх отсталых еще масс европейского
пролетариата перед разрухой, ибо они, Версальские вершители судеб
человечества, приговорены к тому, чтобы увеличить ту экономическую разруху
в странах, где они еще господствуют, к тому, чтобы увеличить ту нищету
европейского пролетариата. И не будет для него страшнее страха, кроме
господства собственной буржуазии. Но пока капиталистический мир катится
вниз, мы только очень медленно начинаем выбираться, и в то время, когда
только некоторые части пролетариата Москвы и Петрограда начинают жить
немного лучше хемницких текстильщиков или берлинских рабочих, донецкий
шахтер живет еще несравненно хуже, чем шахтер Рурского бассейна, на
котором держится германская "политика исполнения" Версальских договоров и
которого поэтому германская буржуазия принуждена подкармливать.
Но когда господин Ллойд-Джордж после банкротства Генуэзской конференции
перед Нижней Палатой об'яснял, почему Советская власть отклонила его
любезное приглашение капитулировать перед международным капиталом, то он
принужден был сказать: "Советская власть не свободна от влияния
общественного мнения, а общественное мнение делают в России рабочие и они
не хотят возврата к капитализму". Господин Ллойд-Джордж ошибся, думая, что
без этого давления Советская власть согласилась бы на капитуляцию, но он
был вполне прав, что русские рабочие не хотят возврата к капитализму. В
этом сила Советской власти, и в этом главный итог октябрьской революции,
как социалистической революции.

Противники наши, чуждые методу марксизма, очень плохо ориентируются в
положении России. Еще хуже в том, кто двигает душами русских народных
масс. И господин Ллойд-Джордж, говоря правду о русском рабочем, не умел бы
об'яснить причину того, что он сам констатировал. Когда нет хлеба, когда
мы требуем от рабочего во имя революции, чтобы он голодный работал, то,
само собою понятно, что души их не полны радости и что социалистическая
Россия иначе выглядит, чем та картина, которую рисовали на картинках,
представляющих в давнее время праздник 1-е мая.
Работницы, рабочие и дети не танцуют вокруг дерева свободы. Они в
тяжелом унынии сидят в нетопленных квартирах и думают тяжелую думу. И
тогда надо больше героизма для того, чтобы выступать на митингах с
призывом к героической выдержке, чем итти на пули. В марте прошлого года,
в самые тяжелые дни бесхлебья, мне приходилось выступать на одной из наших
динамофабрик за Симоновской заставой. Выступали одетые в защитный цвет
беспартийности меньшевики и эс-эры и спрашивали рабочих, хуже ли им было в
данное время даже при господстве царизма? И они срывали хлопки. Когда я
горячо возражал и с горечью спрашивал рабочих, в самом ли деле они
предпочитают возврат под царское буржуазное иго дальнейшей борьбе и
голоду, - на момент воцарилось молчание.
Перебил его рабочий, который выглядел, как олицетворение нужды и нищеты
рабочих масс. С глубоким волнением он спросил меня: "Разве вы не
понимаете, что нам не нужны никакие меньшевики и эс-эры? мы знаем, что нам
с ними не по дороге, когда мы им выражаем сочувствие; но мы знаем, как
плох и бюрократичен советский аппарат. И мы вас подхлестываем, ибо знаем,
что когда кричим, то все-таки находятся хотя бы кое-какие крошки для
улучшения положения. Капиталистов мы не впустим, но зайдите с нами в
фабричную столовую и попробуйте суп, который мы сегодня ели на обед". И
когда я отправился с ними в фабричную столовую, тогда начались не
митинговые речи, а начался простой задушевный разговор с рабочими, которые
вынесли неслыханно много тяжестей, которые очень страдают, но которые,
когда дело идет на чистоту, твердо знают, что не хотят возврата к
капитализму. И если бы при помощи мирового капитала удалось победить
Советскую власть, то белые могли бы сидеть на своих штыках, но они бы не в
состоянии были наладить никакое производство. Русский рабочий класс думал
великую думу. Он думал о победе над капиталом. Он платил за эту думу
истории по Шейлокским счетам кровью своего сердца, и он эту думу думает
дальше. Как они кричали "свобода торговли", когда можно было получить хлеб
в деревне, а заградительные отряды не пускали. Но как только началась
новая экономическая политика, не было конца размышлениям о том, не
ввергнет ли она Россию под господство капитала? и нет конца этим
размышлениям. Разные революционные поэты - которые в 1919 и 1920 г. г.
проклинали коммунизм за отсутствие свободы просиживания в кафе и
которые теперь пишут меланхолические стихи о том, насколько красивее была
угрюмая Россия, в которой даже эстетические наслаждения распределялись по
карточкам, - понятно не отражают настроения пролетариата. Рабочие люди -
это реальные люди, люди твердых фактов. Они знают, что переход от военного
коммунизма к новой экономической политике, при которой вынутый из
нафталина буржуа щеголяет по городу, что этот переход не означает изгнания
из коммунистического рая. Этот рай существовал только в наших мечтах, он
не был ни один день кровью и плотью, и рабочие массы великолепно
разбираются в твердых необходимостях жизни и они соглашаются на то, что
нужно; и всякая фабричная труба, которая задымилась благодаря новой
экономической политике, и всякий лишний кусок хлеба, который получает
теперь рабочий ребенок, считается рабочим плюсом. Но если этот
реалистический учет необходимости есть доказательство зрелости передовых
отрядов пролетариата, то его беспокойство по поводу пути, на котором мы
теперь находимся, является залогом наших будущих побед. Русский
пролетариат согласится на новую экономическую политику только постольку,
поскольку она останется новой экономической политикой Советского
государства, а не перейдет в старую экономическую политику капитала. Если
мы при помощи новой экономической политики, даже делая уступки
международному капиталу, сдавая в аренду значительную часть фабрик,
удержим основное, соберем снова разбросанных по деревням фабричных
рабочих, если Советское правительство, помня твердо о том, что оно
является правительством рабочего класса, сумеет при новой экономической
политике защищать его интересы, то ближайшие годы будут годами мобилизации
рабочего класса, будут годами большего укрепления Советской России и
коммунистической партии. Но пределы наших уступок определены, определены
чувством рабочих, что не только не допустима капитуляция, но не допустим и
"спуск на тормозах", который так нравится сменовеховцам.

Русская революция - первая пролетарская революция, и то революция в
отсталой крестьянской стране. Если пока что продолжающаяся изоляция
Советской России принуждает нас к сочетанию капитализма с социалистическим
строительством, то необходимость этого сочетания является тем более
строгим законом благодаря крестьянскому характеру страны и ослаблению ее
хозяйственных сил. Это сочетание, понятно, кажется парадоксом людям
исторических схем, людям, исторические знания которых исчерпываются
делением истории на античную, средневековую, новую и новейшую. Можно
парадоксально сказать, что история не знает ничего кроме сочетаний, что
чистых типов нет, и если бы профессора не были породой людей из натуры
глупых, то, наверно, никогда не было бы спора между проф. Бюхером и
Майером: существовало ли в Греции и Риме натуральное хозяйство или
денежное, ибо существовали одновременно и натуральное, и денежное. Но так
как профессора глупы, то мы принуждены дискуссировать с меньшевистскими
профессорами, споря с Данами и Мартовыми насчет того, возможно ли
сочетание при диктатуре пролетариата начал социализма и начал капитализма.
Оно возможно, потому что оно существует, о его возможностях мы будем много
лет дискутировать не с Данами и Мартовыми, что больших затруднений не
представляет, а с капиталистическими трестами, которые будут пытаться нас
задушить и которых мы будем пытаться использовать для того, чтобы их
работу употребить на наше социалистическое строительство.

---

Революция дала крестьянину то, к чему он стремился. Рабочим она еще не
дала достигнуть его цели, ибо целями рабочего класса является не только
победа над капиталом, а устройство жизни на новых социалистических началах.
Но тот, кто из этого делает вывод, что русская революция оказалась
буржуазной и что поэтому мы будем строить капитализм, похож на мотылька,
который живет только один день и поэтому его ""три слова на греческом
языке"" его "труды и дни сводятся только к утру и вечеру одного дня". Во
всех современных революциях, начиная с английской, рабочий класс выдвигал
знамя социализма. Мы происходим от тех рабочих, которые, приняв по Библии
стремление к общественному пользованию земель, во время английской
революции, в которой родился буржуазный индивидуализм и капиталистическая
Англия, шли за город и пахали необработанную землю. Над ними сначала
смеялись, их позже убивали, разгоняли, казнили, но они боролись за то,
чтобы земля всем принадлежала. Когда на горе св. Георга они собрались, на
них напала толпа. Командующий войсками английской республики генерал
Фервакс пошел посмотреть на чудаков, уговаривал их бросить нелегкую затею,
но они ответили: "Бог просветил сердце наше, дабы мы знали, что земля
создана не для того, чтобы вы были господами, а мы рабами". Вожди их,
Уистандей и др., были наказаны. Солдаты буржуазии разрушили их дома и
парламент одобрил эти действия. Мы происходим от тех, кто во время Великой
французской революции пытался колесо истории двинуть за пределы буржуазной
республики. Они не знали еще брошюр Каутского и не предчувствовали Мартова
и Дана, и осталось о них во всех руководствах истории только смутное
воспоминание. Вошли они в историю под названием "бешеных", но они были
огнем души парижских секций, пламенем французской революции. Мы родились в
крови тех рабочих масс, которые не слушались Луи-Бланов и были расстреляны
в июньские дни огнем Кавеньяка. Наши отцы - безумные коммунары, которые в
1871 г. в крестьянской Франции в одном Париже подняли знамя социальной
революции. И когда нас пять лет пытаются бросить на лопатки не только при
помощи речей, статей и брошюр 2-го и 2 1/2 -го Интернационалов, но при
помощи 3-летней войны, при помощи тяжелой артиллерии крестового похода
буржуазной прессы всего мира, церквей всего мира, используя голод, холеру
и тиф и когда все это с нами проделывают пять лет, когда после всего этого
нас боятся и нас, заклейменных, принуждены приглашать на мирные
конференции, то хотя мы знаем и все наши язвы, и все наши несчастия, и все
наши болезни, и нашу слабость, мы обращаемся духом к нашим погибшим в
неравном бою предкам и говорим: "мы начали дело и мы его закончим. Вы
погибли, а мы перенесем ваше измученное тело в нашу страну, где они будут
святынею для народа".
"Мировая революция только началась", - сказал Ллойд-Джордж в своем
меморандуме Версальской конференции в марте 1919 г. "Мировая революция не
кончилась", - отвечаем мы мировой буржуазии в пятую годовщину Октября.
На Наурской станции на Кавказе на нас напали белые, когда мы
возвращались с Бакинского с'езда народов Востока. К нам пришли на помощь
бронепоезда. Когда белые отступили, мы разговорились с командой
бронепоезда. Артиллерист рабочий-путиловец показывал мне внутреннее
устройство поезда. В душной стальной камере он обратился вдруг ко мне и,
опираясь на пушку, спросил: "Когда победит мировая революция, товарищ? Мы
очень устали". С того времени миновало два года.

Я не знаю, где теперь выжидает мировой революции путиловец-артиллерист:
погиб ли он в борьбе с поляками, с Врангелем или с бандитами, сторожит ли
он у пушки на бронепоезде или, быть может, вернувшись нищим с войны,
работает где-нибудь на заводе. Ему тяжело, но он не ждет мировой
революции, он на нее работает, ибо каждый день существования Советской
России, это есть великая работа для мировой революции. Она идет: пока что
не в шуме знамен, не в грохоте пушек гражданской войны. Буденный не поит
лошадей в Рейне, и отряды красных курсантов не борются на улицах Парижа
как подмога французским рабочим. Но кто умеет слышать - тому слышна работа
саперов революции. Капитализм сам эту работу исполняет, он роет окопы
будущих гражданских войн. Он роет их в Берлине, Париже, Лондоне, роет их в
деревнях Месопотамии, на улицах Калькутты, Бомбея, Шанхая и Токио. Люди
малого мозга и трусливого сердца видят только движение автомобилей на
Потсдаммерплац в Берлине и на Пикадилли в Лондоне, но Ллойд-Джордж,
Пуанкаре, лорд Риддинг знают, как дело обстоит. Прав Ллойд-Джордж, когда
спрашивает: "кто верит, что Россия будет безмолвно смотреть на голодную
смерть своих детей и что будет мир в Европе, когда есть голод в России?"
Советская Россия, быть может, еще не одну годовщину праздновать будет
перед тем, как будет ее с нами праздновать победоносное большинство
европейского пролетариата. Но каждый год нашего существования увеличивает
шансы на то, что русский красноармеец поможет сократить мучения родов
социализма в промышленной Европе.
Если нам удастся только прожить и хотя бы поднять крестьянское
хозяйство, то наш штык и кусок хлеба сократят период мучений европейского
пролетариата, который в свою очередь поможет нам, мужицкой стране, не
останавливаться на полпути.
Мы перешагнули через море крови, через море слез. Мы - первый
пролетариат мира и первая пролетарская партия мира, которая перестала
бояться наступлений, бояться отступлений, бояться мыслей, нами созданных,
бояться мыслей, нами убитых.
Написал кто-то, что сера Советская Россия, что еще красочна Европа. Это
писал усталый революционер, который отдыхал несколько недель на
европейском досуге и, отдыхая, не заметил, как серы и грязны мысли этой
буржуазной Европы, как угасли все ее солнца. Советская Россия, грязная,
обтрепанная, оборванная, в шинели, с разбитыми стеклами вагонов, но она -
кузница новой жизни. В рассказе Вересаева "В тупике" воет истерическая
меньшевичка, полная омерзения от кровавой, грязной, обтрепанной России,
что даже если мы погибнем, то мы все-таки будем светить на небесах
истории, и даже никто не поверит, как мы были грязны в том кровавом деле,
которое мы делаем. Художник сказал глубокую правду. Врач помогает при
родах ребенка. Его руки, его халат запачканы кровью, но он помог ребенку
прийти на свет божий. Рождаются ребята и без врача, но никогда не
рождается новый мир без революции. Ипполита Тэна, иппохондрика, старого
холостяка, книгу "о французской революции" мы читаем теперь с громадным
интересом, но смеясь. Вот погубил человек Марата, написав, что он был
сифилитиком, хотя Марат ни в каком сифилисе не был повинен. Но пригодился
уже придуманный сифилис для глумления над французской революцией. Но она
вошла в историю, как зарево новой исторической эпохи, и схлынет грязь,
которой залита октябрьская революция, как всякая революция. Даже ее
нечистоты послужат для удобрения ее плодовитых земель и расти будет рожь
на вспаханных плугом революции русских землях, и кормить будет фабрики
уголь революции, добытый с глубоких шахт трудового народа России.
К. Радек.
КОММЕНТАРИИ К ТРЕТЬЕМУ КОНГРЕССУ КОММУНИСТИЧЕСКОГО ИНТЕРНАЦИОНАЛА.
Работа первого Конгресса Коммунистического Интернационала имела один
совершенно определенный смысл. Он собрался в марте 1919 года, когда нигде
еще не был изжит Капповским правительством демобилизационный кризис, хотя
германская буржуазия уже начала оправляться после подавления январского
движения. Стоит только вспомнить тогдашнее положение: по всей Германии
прокатилась волна забастовок, бежавшее в Веймар Национальное собрание
часто оставалось отрезанным от внешнего мира; порыв возбуждения пронесся в
странах Антанты, так как все думали, что борьба Вильсона против
аннексионистских поползновений Клемансо и против стремления английского
капитала к полному экономическому порабощению Германии может повести к
крупным столкновениям, к которым не останутся безучастными и народные
массы; стоит вспомнить тогдашнее положение Англии в связи с требованиями
горнорабочих, положение в Италии - и тогда всякому станет понятно, почему
первый Конгресс Коммунистического Интернационала считал путь
(международной революции) более коротким и мог надеяться на близкую победу
европейского пролетариата.
Между первым и вторым Конгрессом прошел год тяжелой, великой,
поучительной борьбы пролетариата. Советская Россия поочередно победила
Колчака, Деникина, Юденича, она ликвидировала английскую экспедицию в
Архангельск и, голодная, истекая кровью, шла подобно огненному столпу
впереди поднимавшихся пролетарских масс всего мира. Но тогда как борьба
Советской России выявляла победоносную мощь борющегося пролетариата, в то
же время ход вещей на Западе наглядно показал, насколько туго и медленно
приходит в движение пролетариат в старых капиталистических странах. В
странах центральных держав буржуазия устояла, несмотря на понесенное ею
крупное поражение. В Германии она сумела, с одной стороны, обещая
пролетариату социализацию, а, с другой стороны, одновременно организуя
белую гвардию, преодолеть первые грозившие ей опасности, и малочисленный
еще авангард немецкого пролетариата начал серьезно задумываться над этим
фактом. Конечно, рабочие массы становились более радикальными.

Социал-демократия значительно утратила почву под ногами. Массы
независимых рабочих - а независимая социал-демократия ввиду нелегальности
коммунистической партии являлась аккумулятором революционной энергии
пролетариата - признали диктатуру пролетариата и бурно клокотали. Но
лучшая часть коммунистов стала приходить к сознанию, что все это - только
начало; особенно после того, как немецкая буржуазия, приняв Версальский
мир, развязала себе руки для борьбы против рабочего класса, для лучших
элементов коммунистической партии стало ясно, что теперь необходимо шаг за
шагом не только привлекать широкие рабочие массы на сторону идей
Коммунистического Интернационала, но и организационно их сплачивать.
Буржуазия с помощью социал-демократии ликвидировала рабочие советы, и
тогда с очевидностью обнаружилось, что ареной, где будет происходить
борьба за рабочий класс, являются профессиональные союзы, что вопрос об
отношении коммунистической партии к профессиональным союзам есть вопрос
решающий для судьбы коммунизма в Западной Европе. Летом и осенью в
коммунистической партии Германии возникает горячий спор,
откристаллизовавшийся с политической стороны в резолюциях Гейдельбергского
партейтага, а с теоретической - в ряде моих брошюр, написанных из тюрьмы.
В итоге этой дискуссии сложилось убеждение, что коммунистические партии
Запада должны приготовиться к длительному периоду борьбы, и что в этой
борьбе привлечение на свою сторону большинства рабочего класса, завоевание
его массовых органов станет актуальной задачей, без разрешения которой
нечего и думать о захвате власти. Во время этих споров прочно было
осознано одно: пролетарские массы еще пропитаны старой реформистской
идеологией и стеснены в своих действиях социал-демократическими партиями и
профсоюзами, поэтому на Западе, в противоположность России, можно в
меньшей степени рассчитывать на изнутри идущие движения рабочих.
Низвержение пролетарской диктатуры в Венгрии при полном безмолвии
западно-европейского пролетариата, - факт, что в Италии, несмотря на
колоссальное разложение общественных отношений, пролетарские движения все
больше и больше терпели неудачи, медленное развитие французского и
английского пролетариата - на этой почве стал упрочиваться теоретически
уже и раньше представлявшийся вероятным взгляд о медленном пути
западно-европейской революции, - взгляд, раньше недостаточно воспринятый
во всем своем значении и объеме и во всяком случае не ставший общим
достоянием коммунистов. Летом 1920 г., незадолго до второго Конгресса
Коммунистического Интернационала, появилась брошюра Ленина о детской
болезни радикализма, по содержанию вполне совпадавшая с точкой зрения,
высказанной мной в многочисленных брошюрах, наиболее же систематично
развитой в "Развитии мировой революции и тактике Коммунистического
Интернационала"
(написана в ноябре 1920 г.); тем не менее брошюра эта вызвала известную
сенсацию. Подобное впечатление от Ленинской брошюры лучше всего
доказывает, что в коммунистических рядах она натолкнулась на известные
эмоциональные пережитки, а эти последние заключались не в чем ином, как в
надежде на скорую и близкую победу. Второй Конгресс Коммунистического
Интернационала работал всецело под знаком идеи, сложившейся и
откристаллизовавшейся в недрах германского рабочего движения, - идеи о
необходимости большой подготовительной работы со стороны Коммунистического
Интернационала, о необходимости завоевания широких массовых организаций,
использования всех средств буржуазной демократии для борьбы за диктатуру
пролетариата. Но второй Конгресс заседал в тот момент, когда советская
Россия от обороны против белой Польши перешла к наступлению. Победоносная
борьба Красной армии пробудила живейшие надежды в сердцах не только
участников Конгресса, но и в широких массах европейского, прежде же всего
- германского пролетариата. Когда Конгресс заканчивался, красные войска
советской России приближались к Варшаве, и не один участник Конгресса
уезжал из России с вопросом в душе, не значительно ли ближе победа в
европейском масштабе, чем это предполагалось при вынесении Конгрессом
резолюции, устанавливавшей в качестве ближайших задач Интернационала
образование крупных пролетарских коммунистических партий. В представлении
многих линия Конгресса не только преломилась, но даже и вовсе
переломилась. Позволю себе здесь припомнить разговор с одним из лучших
наших товарищей, рассказавшим мне в те дни, как при чтении моих брошюр о
тактике у него создалось впечатление, будто в них что-то не так, неверно.
Теперь же, - добавил он, - я знаю, в чем была ложность вашей точки зрения.
Именно - в перспективе медленного хода мировой революции. Ведь
самоочевидно, что, благодаря нашим победам в Польше, вскоре разразится
революция в Германии, а этим собственно уже достигнута будет главная
победа в мировом масштабе. События в Италии, захват фабрик рабочими еще
более окрыляли эти надежды, при чем большую роль играли также перспективы
на дальнейшее продвижение Красной армии. На поражение Красной армии в
польской войне многие товарищи взглянули лишь как на короткую отсрочку в
этом ходе событий, и еще в ноябре 1920 г. тов. Бухарин написал статью, где
не только теоретически доказывал допустимость революционных наступательных
войн, но и заявлял: "мы живем на переломе, на границе между пролетарской
обороной и пролетарским наступлением на твердыни капитализма.

Решить этот вопрос мы должны будем если не сегодня, так завтра. Поэтому
теоретическая ясность и полное понимание проблемы необходимы всем". В
статье тов. Бухарина нас интересует здесь не абсолютно правильный
теоретический ход доказательства того положения, что революционное
наступление не только принципиально допустимо, но даже обязательно, если
пролетарское государство обладает для него достаточной силой, а
общественные условия в соседних с ним странах способствуют назреванию
переворота; нам гораздо интереснее, что для автора в данном случае речь
идет не о революционной философии вообще, а об актуальном философствовании
при помощи штыка.
Период, отделяющий нас от второго Конгресса, не ознаменовался, однако,
никакими пролетарскими завоевательными войнами. Он был заполнен глубоким
процессом консолидации, сплочения крупных коммунистических массовых
партий, возникших на основе тактики второго Конгресса. В Германии
независимая социал-демократическая партия раскололась, и образовалась
объединенная коммунистическая партия. В Чехо-Словакии шел процесс перехода
большинства политически-организованных рабочих от социал-демократии через
социализм левого толка к коммунизму. Во Франции значительное большинство
прежней социалистической партии перешло в лагерь коммунизма. В Норвегии
массовая партия пролетариата отклоняла всякие попытки нападок на ее
коммунистический характер. В Италии попытка большинства руководителей
уклониться от практического признания коммунизма, от очистки партии от
оппортунистских элементов, повлекла за собою раскол в Ливорно. Если бы
третий Конгресс Коммунистического Интернационала собрался в марте, он
прошел бы под одним единственным лозунгом: борьба с полу-центристскими
элементами, сделавшими попытку саботировать резолюции Коммунистического
Интернационала, принятые вторым Конгрессом.
Что пережили мы в период от августа 1920 г. до марта 1921 г.? В Италии
пролетариат выступил в крупном массовом движении, ставившем себе целью
захват фабрик. В случае успеха, это движение, ввиду полной беспомощности
буржуазии, могло бы иметь результатом овладение фактическим контролем над
промышленностью и вооружение пролетариата. Но оно потерпело крушение, так
как итальянская социалистическая партия, входящая в состав
Коммунистического Интернационала, не только не решилась стать во главе
масс, но совместно с бюрократией профсоюзов прямо-таки предала их
буржуазии. В чем была основа политики итальянской партии?
В господстве в ней частью явно центристских элементов вроде Турати,
Тревеса, Модильяни, д'Арагона, частью - элементов, на словах отрекавшихся
от реформизма, от политики примирения с буржуазией, но не отваживавшихся
на борьбу с нею.
Ливорно было лишь результатом фактического союза приверженцев Серрати с
приверженцами Турати, капитуляцией Серрати перед буржуазией, подобно тому
как 4-е августа 1914 г. явилось последствием капитуляции центра германской
социал-демократии перед ревизионистами, результатом отклонения пропаганды
массовой стачки, на которой настаивало левое крыло радикалов, блоком Гаазе
с Давидом и Легиеном. Ливорно показало, что тот, кто в период
революционных действий масс отказывается от борьбы, становится бессильным
провести и революционную пропаганду, агитацию и организацию. Ибо
революционная агитация, революционная организация подготовляют
революционную борьбу. Кто боится революционной борьбы, тот должен
отказаться и от ее подготовки. Установленные вторым Конгрессом 21 условие
являются мерами для подготовки революционной массовой борьбы. Поэтому хотя
на словах они и могут быть приняты полуцентристскими элементами, но на
деле никогда не проводятся ими в жизнь.
Ливорно поставило на очередь вопрос о борьбе с полуцентристскими
элементами в Интернационале, а вместе с тем и вопрос о характере
коммунистических массовых партий. Там же обнаружилось, что недостаточно
иметь массовую партию, именующую себя коммунистической, и если
Коммунистический Интернационал не желает стать великой ложью, он должен
стремиться создавать массовые партии, охватывающие сознательно
революционные массы, и всей своей агитационной и организационной работой
добивающиеся подготовить эти массы к борьбе. Своим отношением к расколу в
итальянской партии Исполнительный Комитет Коммунистического Интернационала
ускорил процесс откристаллизирования полуцентристского направления в ряде
других коммунистических партий.
В Германии как раз именно споры по поводу раскола в Ливорно дали
возможность вполне выявиться течению, возглавляемому Леви; то было
направление некоторой части партийных организаторов и бюрократии из
профсоюзов, а также партийных литераторов, выступивших на борьбу под
лозунгом: "против сектантства", в действительности же они отказывались от
всякой решительной коммунистической агитации и пропаганды, от всякого
самостоятельного действия коммунистической партии. Это крыло, являвшееся
выразителем старой шаблонной тактики независимой социалистической партии,
выразителем неспособности встряхнуть массы, несмотря на свой боевой клич
"за массовую партию", знаменовало собой не что иное, как тенденцию
возврата к мирному союзу пропаганды, который не мог не только привлечь к
себе новых масс, но должен был потерять даже и прежние, уже примкнувшие к
партии.

В Чехо-Словакии в течение двух последних лет большинство политически
ориентированных рабочих отошло от социал-демократии. В этом событии
коммунисты сыграли большую роль.
В сентябре прошлого года в чехо-словацкой социал-демократии произошел
раскол.
Радикальное большинство сформировалось не в коммунистическую, но в
лево-социалистическую партию. Коммунисты, с д-ром Смералем во главе, не
сделали на этом конгрессе ни малейшей попытки подтолкнуть массы к ясному и
определенному решению. Они говорили о коммунизме, как о вопросе, еще
подлежащем изучению и разработке. По их словам, массы должны ознакомиться
с постановлениями второго Конгресса; должны обсудить их и уже затем
решать, хотят ли они быть коммунистами, и за это решение масс в пользу
коммунизма редактируемая коммунистами пресса вела довольно вялую
пропаганду, доказывавшую лишь, что тут дело не только в медленном развитии
масс, но и в том, что руководящие слои чешских коммунистических кругов, а
именно направление Смераля-Буриана, имеют очень своеобразное представление
о задачах коммунистов, как застрельщиков и передовых бойцов. Смералевцы
поджидали, что плоды сами свалятся для них с дерева, и это они называли
коммунизмом. Такая политика, заявляли они, есть результат медленного
развития масс, тогда как в действительности они сами были одним из
факторов подобного медленного развития. В конце концов декабрьская
забастовка чешского пролетариата показала, что он и по своему настроению,
и по своей готовности к борьбе стоит куда выше, чем устанавливали это
ученые доктора, щупавшие его пульс. Но и после этой забастовки, в которой
приняло участие около миллиона рабочих, не было проведено коммунистической
пропаганды и агитации, разъясняющей, обобщающей опыт борьбы, не было
сделано никакой попытки сплотить в коммунистическую партию элементы,
участвовавшие в борьбе. После столкновений в итальянской партии, после
стычек в Ливорно в немецкой партии, направление Смераля в статьях Скалака
и Ванека совершенно выявляет себя открыто как чешская разновидность
международного полу-центристского направления, и хотя позже Смераль в
своей речи на партейтаге заявил, что центр собственно является лишь
переходом к коммунизму, в этих словах сказывается лишь чувство его
идеологической связи с центристскими тенденциями. Аналогичные тенденции
можно было наблюдать и во французской и шведской коммунистической партии,
и во многих других. Где слабее, где резче имели они место повсюду и
знаменовали собою не только трудность перехода от коммунистической
пропаганды к коммунистическому действию, но также и трудность отчетливой
коммунистической агитации и пропаганды для идейных руководителей
профсоюзов и партийных организаторов, хотя и признавших себя коммунистами,
но натолкнувшихся на серьезные препятствия, когда от чисто литературного,
отвлеченного признания себя коммунистами надо было перейти к революционной
агитации, изолировавшей агитаторов не от пролетарской массы, а от
буржуазной среды.
Все эти трудности в развитии коммунистического движения объяснялись в
конечном счете медленным ходом вещей после поражения советской России в
войне с Польшей.
Несмотря на обострение кризиса в мировом хозяйстве, оставившего без
работы миллионы и миллионы рабочих и показавшего полную безнадежность
попыток капиталистической реставрации, все же революционное движение
Европы, казалось, попало в тупик. Советская Россия боролась с тяжкими
трудностями перехода от военной работы к труду мирного времени. Нужда
среди масс расла, и находила себе отражение не только в крестьянских, но и
в рабочих волнениях, которые международной капиталистической прессой,
равно как и прессой Интернационала 2 1/2, приводились в доказательство
банкротства коммунизма и советского правительства. Воздействия на психику
рабочих масс со стороны советской России несомненно ослабели. Центристские
элементы, поставленные 21 условием второго Конгресса перед необходимостью
капитулировать или бороться на жизнь и на смерть с Коммунистическим
Интернационалом, решили вступить в борьбу. Борьба эта, выразившаяся на
Венской конференции лишь в эластичных резолюциях, в которых трудно даже
установить, где коммунизм переходит в центризм, в обыденной жизни партий,
в прессе и в организациях сводилась к обливанию Коммунистического
Интернационала помоями. На почве Амстердамского Интернационала профсоюзов
центристские элементы столковались с социал-демократами и бюрократией
профсоюзов и объединились для борьбы против коммунистов, которых они
считали нужным изолировать, отрезать от масс и вышвырнуть из пролетарских
массовых организаций.
В противовес этому надо было усилить коммунистическую агитацию, путем
ее конкретизации внедрить в массы отчетливое сознание того, что
социал-демократические партии и бюрократия профсоюзов ежедневно совершают
по отношению к ним предательство; - вместо всего этого оппортунистское
направление в коммунизме пыталось спастись от грозившей ему опасности
изолирования от масс - политикой мимикрии, политикой вуалирования и
затушевывания особенно характерных черт коммунизма. Но Исполнительный
Комитет Коммунистического Интернационала дал отпор оппортунистическим
тенденциям, поэтому оппортунистские элементы сгруппировались под лозунгом
более широкой автономии, большей независимости от Москвы. О
соответствующих директивах Исполнительного Комитета право-коммунистическая
пресса отзывалась в том же тоне, что и явно-центристская.

Сознательно или бессознательно это как с политической, так и с
организационной стороны вело обратно к Интернационалу 2 1/2, а через него
и ко 2-му Интернационалу. Если бы Конгресс Коммунистического
Интернационала собрался в марте, его фронт был бы направлен исключительно
против полуцентристских тенденций, ибо только путем их преодоления, только
путем сознательного отбрасывания их от себя мог выполнить свою задачу
Коммунистический Интернационал.

---

В конце марта в Средней Германии дело дошло до крупных вооруженных
столкновений, а во всей стране сделана была попытка всеобщей забастовки.
Несомненно, эта борьба навязана была коммунистической партии Германии
прусским правительством с социал-демократом Северингом во главе. Она была
навязана ей с явно провокационными целями. Что партия не уклонилась от
нее, объясняется различными причинами, крывшимися в тогдашнем состоянии
партийных масс и партийных руководящих кругов. Рабочие массы, отделившиеся
от независимой социалистической партии Германии, рвались к действию.
Подобно тому, как январская борьба 1919 г.
была первым движением пробудившихся и начавших тяготеть к коммунизму
масс, так мартовское выступление явилось первым движением рабочих масс,
освободившихся от пут центристских влияний. Эти массы хотели показать
самим себе и всему миру, что они уже не те, какими были, когда ими
руководили Гильфердинг и Дитман. Что такое объяснение - не умствование, не
философствование вдогонку событиям, доказывают предшествовавшие
мартовскому выступлению события в Галле и Фленсбурге, столкновения внутри
объединенной коммунистической партии Германии, в которых с низов все время
настойчиво раздавались требования большей активности. Что касается
руководящих партийных кругов, то они заранее должны были учесть такое
настроение рядовых членов партии. Но эти круги не имели свободы
маневрирования; им приходилось считаться с тем, что - уклонись они от
борьбы, они потеряют доверие партийных масс, которые, в качестве членов
объединенной коммунистической партии Германии, еще не умудренные опытом,
не понимали политики осторожности и предусмотрительности. Мало того,
руководящие партийные круги были не свободны не только по отношению к
настроению масс, но и по отношению к самим себе и считали себя связанными
перед Исполнительным Комитетом Коммунистического Интернационала.
В борьбе против формировавшегося направления Леви, левые руководящие
элементы обособились в радикальную группу, и она в конце февраля, после
добровольного выхода сторонников Леви из партийных руководящих органов,
оставшись там одна, почувствовала необходимость испытать себя в действии,
путем революционных выступлений влить уверенность в партию в своих силах и
показать Коммунистическому Интернационалу, что он вполне может
рассчитывать на германский боевой пост. Эта тенденция руководящих органов
партии отчетливо выяснилась на заседании центрального комитета 17 марта,
где представители левого направления заявили, что партия должна
форсировать революцию, должна порвать с пассивностью прошлого и быть
решительной во что бы то ни стало. Выступление Герзинга не дало
руководящим органам партии возможности хладнокровно обсудить вопрос, не
лучше ли уклониться в данный момент от борьбы, а если уклониться нельзя,
то не следует ли придать ей чисто оборонительный характер, с помощью
политической забастовки, определенно отказавшись от вооруженного
выступления. Таким образом наступательные тенденции руководителей
коммунистической партии совпали с необходимостью отбивать удары
противника, а в результате они попытались перейти в контр-атаку, еще не
будучи готовыми к защите против натиска врага. Вооруженные бои в Средней
Германии, которым партия не препятствовала, беспорядочная хаотичность
выдвинутых при этом лозунгов явились прямым следствием того, что в
мартовских событиях перекрещивались две идеи: идея оборонительной борьбы и
идея наступления, совершенно не учитывавшие сущность тогдашней ситуации.
После мартовских событий теория наступления выдвинулась еще в более
отчетливой форме, и чрезвычайно характерно отметить попытки ее
сторонников, представить ее как теорию самих мартовских событий.
Мартовское выступление было актом обороны. Если из него и можно было
извлечь какую-либо теорию, так только теорию о политическом
руководительстве в оборонительной борьбе, об его паролях, о возможности
предохранения коммунистического авангарда от изолированных столкновений.
Но эти вопросы партия рассмотрению не подвергла. Наиболее спокойные ее
головы пытались доказать, что причина поражения заключалась не в том, что
мы вынуждены были принять борьбу, как данную, или самостоятельно вступить
в нее в момент, когда наша политика собирания, формулированная в "открытом
письме", еще не оказала достаточно действия, и не в том, что мы в нашей
оборонительной борьбе не сумели найти достаточное прикрытие за широкими
массами; однако, в качестве причины поражения выдвигалось, как общее
правило, другое: мы ждали удара, вместо того, чтобы встречным ударом
застать противника врасплох. Таким образом, мартовское поражение стало
исходным пунктом для пропаганды наступательной тактики.

Одновременно с этим сдвигом радикального большинства Объединенной
Коммунистической Партии влево, сдвигом, возникшим на почве
революционности, недостаточно считающейся с общим положением, среди партии
шло движение на правом крыле, которое было бы совершенно невозможно за
несколько месяцев перед тем.
Пауль Леви и перед пролетарскими массами и перед буржуазией изобразил
оборонительную борьбу партии как нелепый бунт, как дело рук клики
пустоголовых фантазеров, идущих на поводу у московских авантюристов и
пытающихся погубить пролетариат. Его единомышленники, еще прежде
презрительно относившиеся ко всякой дисциплине и выполнению партийных
обязанностей со стороны членов партии, а в мартовские дни явно
саботировавшие, одобрили это геростратовское деяние бывшего председателя
партии. Оппортунизм полу-центристского направления объединенной
коммунистической партии Германии отчетливо выразился в целом ряде фактов:
недисциплинированность парламентской фракции, фрондирование части
руководителей партийных профсоюзов, поведение партийной интеллигенции, -
все это были отдельные элементы типичного бунта оппортунистских вождей.
Исполнительный Комитет Коммунистического Интернационала после первых же
достоверных известий о мартовских боях вполне ясно понял их сущность. Он
ни на минуту не скрывал от себя ни ошибок, допущенных в мартовском
выступлении, ни их важности. Моя критика ошибок мартовского выступления в
полемической брошюре против Леви, написанной до получения брошюры Леви в
Москве, совпала, как оказалось впоследствии, с общим мнением всех русских
членов Исполнительного Комитета. Эти ошибки заметно изменили ситуацию
внутри Коммунистического Интернационала и поставили перед Конгрессом новые
задачи. Ему приходилось теперь не только вести борьбу против
оппортунистских, полу-центристских тенденций в целом ряде партий, но и
разбираться в ошибках мартовского выступления, представлявших собою ошибки
не одного только этого выступления; нет, такие ошибки грозили вовлечь
Коммунистический Интернационал в ряд боев и столкновений, в которых он,
терпя поражение за поражением, мог быть прямо-таки сокрушен. Если в
оппортунизме для Коммунистического Интернационала крылась опасность
скатиться по наклонной плоскости в болото Интернационала 2 1/2, то ошибки
мартовского выступления, если бы их сознательно не преодолеть, могли
повести к крушению.
Если это не обнаруживалось так отчетливо в первые моменты, когда надо
было защищать партию от нападок Леви, грозивших ей полным разложением, то
стало вполне ясно после ознакомления с литературными материалами
мартовского выступления. Как же разрешил Конгресс задачу, поставленную
перед ним столь сложной ситуацией?
Он правильно пошел по линии второго Конгресса, вменив коммунистическим
партиям в обязанность повести в качестве основного задания борьбу за
овладение большинством рабочего класса. Он сделал это не только в форме
предостережения молодому английскому и американскому коммунистическому
движению, которое, - в области как раз этих задач, - еще очень далеко от
конечной цели; не только в форме решительного отклонения сектантских
тенденций коммунистической партии Германии и так называемой голландской
школы, но также и в форме установления твердой линии тактики
Коммунистического Интернационала при частичных выступлениях отдельных
партий. Конгресс сделал тактику "Открытого письма" - конечно, не в смысле
копирования формы, а со стороны метода - общей тактикой при
противопоставлении обыденных жизненных интересов масс предательской
политике вождей профсоюзов и социал-демократии. Не одни только лозунги о
конечной цели, служащие в моменты штурма средством собирания масс; не
только программа диктатуры, оказывавшаяся водоразделом в моменты сильного
брожения масс, но прежде всего практическая защита жизненных интересов
масс, их обыденных, а не только великих классовых интересов, - вот путь,
указываемый Коммунистическим Интернационалом коммунистическим партиям при
современном положении революционного движения, когда мы имеем перед собой
не прибой революционных сил, а постепенное нарастание волны, постепенное
их собирание. Уже в этом настойчивом указании на коренную почву
коммунизма, на страдания и порывы рабочих масс, на их обыденные житейские
нужды сказывается реакция против головокружительных, не считающихся с
реальной обстановкой тенденций субъективной революционности, готовой
принять борьбу просто от недостатка терпения и выдержки. В этом курсе на
частичные выступления сказывается уверенность Коммунистического
Интернационала в том, что мы вступаем в период крупных боев, период
массовых действий, а не в спокойную эпоху пропаганды и агитации. В докладе
Троцкого о положении мирового хозяйства, равно как и в тезисах по тактике,
исходным пунктом коммунистической тактики взят курс на подъем мировой
революции. Зигзагами и уклонами идет путь вверх к новым великим боям, и
Коммунистический Интернационал победоносно выдержит их, если он, путем
частичных выступлений за жизненные нужды пролетариата, путем агитации,
проводимой на почве этих житейских интересов, сумеет связать себя с
широчайшими рабочими массами. Мрачные пророчества Леви, Гейера и Цеткин об
опасностях сектантства, грозящих Коммунистическому Интернационалу,
благодаря его жизненной политике оказались миражами, за которыми скрывался
оппортунизм одного и плоды расстроенного воображения других.

Против этого оппортунизма и восстал Конгресс, и не только
отрицательными мерами:
исключением итальянской социалистической партии до того момента, когда
она порвет с реформистами, критическим отношением к политике
чехо-словацкой и французской коммунистической партии, подтверждением
исключения Леви из Коммунистического Интернационала и требованием от его
сторонников подчиниться предписаниям партийной дисциплины; нет, в позиции,
занятой им по отношению к оппортунизму, он дал и нечто положительное и как
раз именно поэтому вся программа действия Коммунистического
Интернационала, ориентирующаяся на подъем революционной борьбы, является
анти-оппортунистской программой. Ведь сущность полу-центристских тенденций
в Коммунистическом Интернационале как раз в том и заключается, что они на
неопределенно долгое время не ставят себе никаких задач действия, а задачи
лишь чисто пропагандистские, сторонники этих тенденций агитируют плохо, не
по-коммунистически, именно потому, что, из опасения перед выступлением
масс, они не решаются бросить им волнующего, будящего и встряхивающего
призыва. Конечно, могут создаться положения, в которых Коммунистический
Интернационал, под давлением отлива революционного настроения, должен был
бы отказаться от активных выступлений. При таких конъюнктурах
революционный коммунист должен был бы считаться с положением вещей. Всякая
попытка к действию была бы тогда чистейшим авантюризмом. Коммунистический
же Интернационал, развивая свою программу действий и призывая
коммунистические партии всех стран приготовиться к бою, доказывает тем
самым, что он и в дальнейшем смотрит на мировое положение, как на
революционное, и считает обязанностью партий привести себя в боевую
готовность.
Выступление Коммунистического Интернационала, ведущаяся им борьба
составляет единственную почву, на которой могут быть преодолены
полуцентристские течения в его рядах и вне их. Преодолеть оппортунистский
дух колебаний и робости можно не теоретическими дискуссиями, но борьбой.
Теоретически мы уже десять раз побили Каутских, Бауэров и Гильфердингов.
На практике же они до сих пор представляют собою внушительную силу,
источником которой является неуверенность масс в своей собственной мощи. В
теоретическом отношении Леви и Серрати - просто нуль.
Духовно они питаются отбросами Гильфердингов. Поэтому теоретическая
борьба с ними столь же не нужна, как и бесполезна. Важно лишь избегать
всего, что могло бы влить жизненную силу в эти элементы и что могло бы
повести к ослаблению влияния Коммунистического Интернационала на рабочие
массы: нужно избегать ошибок в выступлениях, ведущих к поражению, из
которых масса выходит не окрепшей, а ослабленной. Не всякое поражение
ведет к такому ослаблению. Если партия терпит поражение в борьбе,
навязанной ей противником, которую она вела ради важных жизненных
интересов пролетариата, вела под лозунгами, понятными рабочей массе, то в
таком поражении кроются зародыши будущих побед. Рабочая масса видит в
партии защитника своих интересов и чувствует, что поражение произошло лишь
от того, что партия слишком невелика сама по себе, что пролетарии не пошли
на борьбу вслед за партией, хотя борьба велась в ее, массы, интересах. И
когда капитализм продолжает все ожесточеннее делать натиск на массы, все
больше и больше эксплоатировать их, тогда они говорят себе: это - наша
вина, и вина большая, и все в больших количествах начинают собираться
вокруг партии; когда же партия, недостаточно учетшая обстановку, терпит в
борьбе поражение, тогда доверие к ней масс падает. В результате, в тех
случаях, когда борьба необходима, массы не чувствуют над собою руководства
людей, на которых они могут положиться, они колеблются, стоят в
нерешимости. Если партия вступает в борьбу под лозунгами, непонятными
массам, или если массы смутно чувствуют, что лозунги борьбы не отвечают ее
действительным целям, а скрывают за собой цели совершенно другие, то
результатом оказывается внутреннее недоверие к партии. На этой именно
почве, и только на ней вновь приобретают или усиливают свое влияние на
массы центристские или полуцентристские элементы. В мартовском выступлении
и заключалась такого рода ошибка. Хотя оно и было необходимым актом
обороны, партия представила его в глазах масс, как начало великого
наступления, к которому широкие пролетарские круги не чувствовали себя ни
достаточно подготовленными, ни достаточно сильными. В передовых рядах
партии теория наступления могла будить чувство отваги и энергии, льстя их
самолюбию преувеличенным представлением о роли авангарда; на массы же, от
доверия которых к коммунистической партии зависит прежде всего успех
борьбы, эта теория должна была действовать запугивающе и отталкивающе. И,
что еще важнее, теория эта, считавшая возможным при помощи авангарда, с
вождями во главе, произвести прорыв вражеского фронта, отвлекла партию от
ее главной задачи: борьбы за овладение умами и сердцами широких рабочих
масс. Конгресс Коммунистического Интернационала, решительно и единодушно
ставший на сторону германской партии в ее обороне против нападения
Герзинга, безоговорочно исключивший из своих рядов лиц, не признавших этой
борьбы, должен был ясно и недвусмысленно отвергнуть названную теорию, так
как не хотел подвергнуть большим опасностям молодые ряды Коммунистического
Интернационала.

---

Опасность подобной политики не очень велика в Германии по той простой
причине, что германская партия является уже партией массовой, в которой
члены партии, как бы они горячо ни отстаивали в первые моменты после
поражения навязанную им борьбу вместе с допущенными в ней ошибками, в
конце концов сознают эти ошибки и преодолеют их. Германские рабочие, в
большинстве сравнительно усвоившие элементы марксизма, по этой причине
более других способны преодолеть ошибки субъективной революционности.
Гораздо больше опасность в романских странах, с их экспансивной рабочей
массой, очень мало пропитанной духом марксизма, но зато насквозь
проникнутой духом романтического синдикализма. В романских странах, прежде
всего во Франции, мы стоим теперь перед крушением правого крыла
синдикалистов, принявшего совершенно оппортунистскую, реформистскую
окраску. Руководители профсоюзов переходят там на левое крыло
синдикализма, с победой которого синдикализм старой марки, романтический
синдикализм, переживает свое возрождение. В этих странах, где
революционные тенденции рабочих масс проявляются в синдикализме, ошибки,
вроде ошибок при мартовском выступлении, возможны в гораздо более крупном
масштабе, чем в Германии. Борьба с этими ошибками вовсе не есть борьба
налево. Напротив, это борьба за правильную революционную политику.
Центристские элементы, проскальзывающие в Коммунистический Интернационал
извне или в нем зарождающиеся вследствие временно замедлившегося темпа
течения вещей должны быть уничтожены. Левые элементы, способные к ошибкам
вроде мартовских, надо научить и можно научить. Это - ядро и штурмовые
части нашей армии, с которыми мы хотим победить и победим,
полу-центристские же элементы в общем представляют собою зародыши
разложения, и их надо устранить из организма Коммунистического
Интернационала.

---

Много было поисков за формулой, в которой можно было бы выразить и
синтезировать работу III Конгресса. По словам одного из участников,
Конгресс проповедывал осторожность и в этом состоит его большая работа. По
мнению других, Конгресс, учитывая общее положение, временно рекомендовал
отступление. Первая формула - об осторожности - слишком обща и ничего не
говорит, а как раз по отношению к центральному органу германской партии, к
итальянским коммунистам, по отношению к чехо-словацкой партии и к такой
партии, как партия Серрати, просто лишена смысла. Что же касается
предполагаемого якобы отступления, то утверждение, будто Коммунистический
Интернационал готов был бы встать на путь отступления - полная
бессмыслица. Отступление - куда и почему? Отступление во Франции, где мы
только что начинаем поход, где мы не терпели поражений, где мы движемся
отнюдь не слишком быстро? Отступление в Англии и Америке, где мы
только-только начинаем работу по вербовке? Нелепость такого утверждения
ясна, как день. Работу Конгресса нельзя свести к одной формуле, и по очень
простой причине. И общее положение дел, и положение коммунистических
партий в различных странах не позволяют выработать единый маршрут, общий
для всех партий; общими для всех партий являются лишь этапы, через которые
мы пойдем к победе, общим для всех является политический метод. Что же
касается общих задач, то для различных стран они образуют целый ряд
переходов. От пароля "В глубь масс!", через пароль "Борьба против
полуцентристских и центристских элементов", вплоть до пароля "Организуйте
свои массовые боевые выступления; готовьтесь к ним возможно лучше"
- такова широкая группа вопросов, которыми занимался Конгресс.
Буржуазная пресса, вместе с центристами и полуцентристами, пытается
охарактеризовать работу Конгресса, как поворот вправо. Мы этим не будем
смущаться. Пусть буржуазные правительства теперь на деле докажут свою
серьезную убежденность в том, что Коммунистический Интернационал
утихомирился, стал приличным умеренным Интернационалом. Доказать
серьезность такого своего взгляда они могут, прекратив преследование
Коммунистического Интернационала. Мы протестовать против этого не станем.
А господа центристы и полуцентристы пусть теперь проводят в жизнь
постановления Конгресса. В этом мы им ни малейшим образом мешать не будем.
Но шутки в сторону. Коммунистический Интернационал не брал курса ни
вправо, ни влево. Он лишь спокойно и решительно продолжает итти своим
старым путем, путем мобилизации широчайших рабочих масс, для идей
коммунизма, их выучки и организации в борьбе и их подготовки для боев
грядущих.
К. Радек.
БАРОМЕТР ВЫБОРОВ.

За последние шесть месяцев пущена была в движение демократическая
машина проверки политических тенденций по всей буржуазной Европе. Шестого
декабря выбирала Англия, за ней последовали Германия, Франция, Италия,
Прикарпатская Русь и Болгария. Выборы являются, вопреки демократической
теории, несовершенным барометром настроений и стремлений народных масс.
Выборная механика, социальный нажим, - все это представляет ряд помех для
выявления фактического положения дел. Но все-таки, если учесть эти помехи,
то выборы дают картину, позволяющую подсчитать, систематизировать и
обобщить наше знание о политическом положении в Европе. В этой статье мы
пытаемся дать это обобщение. Ее можно дополнить оценкой выборов в Японии,
где мы видим тот же исторический процесс, который происходит в Европе, на
другом конце мира. Выборы в Соединенных Штатах Америки, которые должны
состояться в ноябре, позволят, со своей стороны, закруглить картину до
мировых размеров. Мы разбиваем нашу статью на основе результатов нашего
анализа на три группы:
1) Выборы в Англии и Франции дают картину провала попытки крупной
буржуазии при помощи политики сильной руки обеспечить развитие капитализма
и решение его противоречий.
2) Выборы в Германии и Италии дают картину усиления политики спасения
капитализма при помощи усиления нажима на народные массы.
3) Выборы в Прикарпатской Руси и Болгарии дают картину формирования
новой силы, до сего времени не играющей решающей активной роли, а именно -
картину активизации крестьянских масс.
БЕСПЛОДНОСТЬ ИМПЕРИАЛИСТСКО-КОНСЕРВАТИВНОГО РЕЖИМА.
Начнем с Англии. Английские выборы декабря 1918 года были первыми
"демократическими" выборами. До 1832 года участие в выборах принимало
только 3% населения. Выборная реформа этого года повысила число
избирателей до 4,5%; в 1867 году Дизраэли повысил это число до 9%, в 1882
- Гладстон дошел до 16%.
"Совокупность избирателей, которые через своих представителей приняли
вызов Германии в 1914 году, и была таким образом ответственна за
вступление Англии в самую кровопролитную и разорительную войну, когда бы
то ни было ею веденную, и представляла лишь одну шестую часть населения
или около одной трети взрослой его части. Общая воинская повинность
обратила внимание страны на несправедливость такого положения. Миллионы
граждан были вынуждены рисковать своей жизнью в силу политики, в
направлении коей они не принимали никакого участия. Миллионы женщин
перенесли бесконечные бедствия и муки за своих близких, более жуткие, чем
сама смерть; эти муки вызваны той же политикой, а между тем ни одна
женщина не имела права высказать свое мнение при избрании правителей,
которые ответственны за эти жертвы. Эта несправедливость настолько
ощущалась населением, военная экзальтация коего довела его до высших
ступеней понятия справедливости, что оно добилось исправления
несправедливости. Таким образом появился на свет величайший из
"освободительных актов", акт 1917 года, который впервые обратил английский
государственный строй в демократию".
Так говорит великий мастер черной демократической магии, Ллойд-Джордж,
в статье от 19 марта 1923 года ("Мир ли это?", Ленинград 1924 г., стр.
167). Мы не будем ссориться с ним насчет того, насколько массы английских
избирателей были ответственны за вступление Англии в войну. Всем известно,
что правительство Асквита, к которому принадлежал Ллойд-Джордж, путем
тайных переговоров министра иностранных дел лорда Грея и генерального
штаба поставило не только страну, но и парламент перед совершившимся
фактом. Мы увидим еще, как выглядит демократия, введенная Ллойд-Джорджем в
1917 году. Но факт налицо, что в 1918 году, скоро после окончания войны,
22 миллиона взрослых мужчин и женщин имели право высказать свое мнение об
участии Англии в войне, о том, велась ли она в интересах рабочих масс. Все
мужчины и замужние женщины, старше 25 лет, и незамужние, старше 30 лет (не
знаем, почему Ллойд-Джордж считал предпосылкой выборных прав для женщин
обладание семейным контрактом), получили выборные права. Как же они ими
воспользовались? Половина избирателей совсем не принимала участия в
выборах. Этот факт бросает яркий свет на существо режима буржуазной
демократии. Четыре года потрясала война весь мир. Англия израсходовала (мы
говорим только о чистых государственных издержках) 100 миллиардов зол. руб.
Англия потеряла два миллиона людей. Вся картина мира изменилась. Англия
стала перед рядом вопросов, таких сложных, каких не разрешал еще ни один
парламент.
Половина населения, - населения, живущего в тягчайших условиях, не
принимала участия в выборах, заявляя этим, что ей все безразлично, что она
ничего не хочет и ни во что не верит. Причины этого понимает Ллойд-Джордж
не хуже нас. В статье, посвященной выборам, которые привели к власти
Рабочую партию в декабре 1923 года, он пишет: "С каждым днем в мозгах и
сердцах народных масс росло возмущение против тех социальных условий,
которые освещают радужным светом жизнь маленькой части народа, но которые
оставляют громадные массы в грязной темноте. Я всегда удивлялся, что народ
так долго выносил эти условия. Почему же он их выносил?

Шелли уже век тому назад знал правду и провозглашал ее: "Вас столько, а
их так мало!" Но укоренившаяся вековая привычка, привычка рабства и гнета
прижимала массы, по крайней мере, их большинство. Кроме того, действовал
еще другой фактор, который задерживал и уничтожал намерения и стремления
реформаторов.
Сколько раз народ требовал улучшений, он наталкивался на стену
приобретенных прав, у которой заламывалось его стремление, умирала его
сила раньше, чем сделан был хотя бы один шаг вперед. Начиналось
разочарование и усталость, и народ возвращался на старые рельсы и
проклинал своих вождей, которым не удалось сдержать своих обещаний об
улучшении жизни. Приобретенные права проявляют по сегодняшний день свое
влияние. В обеих партиях действуют силы, не дающие пионерам новой жизни
свободы действий. Кирка в руках этих пионеров была так слаба, что не могла
устранить тяжелых препятствий на своем пути. Я никогда не забуду моего
собственного опыта с земельными податями 1909 года, не забуду, как
притупилась и сломилась моя кирка, благодаря внешним и внутренним
препятствиям.
Маленький шаг вперед был сделан при громадной затрате сил. Внесение
этого закона в парламент требовало больше времени, чем внесение какого бы
то ни было другого.
И когда, наконец, предложения попали в парламент, они были исковерканы,
если не уничтожены".
Хорошо пишет историю английской демократии господин Ллойд-Джордж. Он ее
пишет даже со слезой и автобиографической меланхолией. Но это не полная
история. Когда английский народ вставал на борьбу за демократию и
преобразование жизни, ему выбивали кирку из рук преследованиями, которые
были не меньше тех, каким подвергалось революционное движение в России.
Штык и пуля против демонстрирующей массы, виселица для героев народного
движения, каторга и ссылка для его вождей, - это были средства, при помощи
которых английская буржуазия гарантировала себе, что рост процента
избирателей с 4,5% до 9%, с 9 до 16% и т. д. требовал десятилетий. А как
же выбирали эти 10 миллионов, которые пришли к выборным урнам в декабре
1918 года? Ллойд-Джордж стал во главе коалиции консерваторов и правых
либералов. Пресса Нордсклифа и Бивербрука работала с ним рука-об-руку.
Выборы шли под лозунгом: кайзер будет повешен, Германия уплатит все, а
герои войны получат дома. Несмотря на все, Ллойд-Джордж не получил
большинства голосов для коалиции. 5.096.233 голоса были отданы за
коалицию, 2.375.202 - за Рабочую партию, 2.218.674 получили левые либералы
и другие фракции. Но меньшинство получило громадное большинство мандатов
благодаря особенностям английского выборного права, которого Ллойд-Джордж
не изменил, которое без перебаллотировки отдает мандат тому, кто получает
сравнительное большинство голосов. 50 депутатов было выбрано без того,
чтобы им были противопоставлены другие кандидаты, 213 вошло в парламент,
представляя меньшинство избирателей. Таким образом, опираясь на 5
миллионов из 22 миллионов избирателей, Ллойд-Джордж завоевал твердое
большинство в парламенте и приступил к решению задач, поставленных перед
Англией и миром. Первым его делом был ряд военных мер на случай рабочих
движений.
Приготовив свинец против рабочих, демократ Ллойд-Джордж прибег
одновременно к другому испытанному средству современной демократии. Когда
углекопы требовали национализации шахт и рудников, отказываясь работать на
герцога Нортумберландского только на той основе, что ему отдал эти земли
15-летний король в XVI столетии, Ллойд-Джордж заявил: почему нет? и
назначил комиссию для исследования дела. Комиссия признала правоту
углекопов, но Ллойд-Джорджу не хватило времени для проведения в жизнь ее
решения. "Приобретенные права"
герцогов Нортумберландских оказались сильнее. За это Ллойд-Джордж
состряпал совместно с Клемансо и Вильсоном Версальский договор, эту
великую хартию порабощения народов. Обеспечив таким образом условия
внешнего и внутреннего мира, Ллойд-Джордж приступил к войне против
Советской России, понятно, с тяжелым чувством, ибо понимал трудность этой
затеи. Но приобретенные права Уркартов не позволили ему следовать за
голосом разума. Мало того, нельзя поработить центральную Европу, сделать
ее колонией и присматриваться спокойно, как на востоке Европы растет и
укрепляется мировая держава освобожденных рабочих и крестьян. "Если хотите
мира, то надо брать Петроград и Москву", говоря Ллойд-Джорджу Клемансо. И
Ллойд-Джордж пошел брать Петроград и Москву и - обжегся на этом. С того
момента начинается крушение политики Ллойд-Джорджа, - политики коалиции
английских промышленников, финансового капитала с помещиками, военщиной,
дипломатическими отравителями и бандой спекулянтов, которая составляла
специальную гвардию великого демократического реформатора Ллойд-Джорджа.
Германию ограбили по всем правилам искусства средневековых разбойников,
которых Ллойд-Джордж так красочно разрисовал в своих речах в 1909 г.,
когда боролся за социал-реформаторский бюджет. Угнали из нее столько
коров, лошадей, вагонов, паровозов, кораблей, сколько было возможно,
захватили у нее на 10 миллиардов золотых марок фабрик, заводов,
предприятий за границей, но вдруг оказалось, что недостаточно отнять у
человека рубаху и штаны, чтобы он стал покупателем нового платья. Средняя
Европа в руинах, Восток Европы окружен кольцом блокады. Гром победы,
раздавайся! Но последствием явился мировой экономический кризис 1920 года.

Англия очутилась вдруг с двумя миллионами безработных, и Ллойд-Джорджу
пришлось выискивать методы для покрытия миллиарда золотых рублей, которые
из года в год затрачивались на содержание безработных.
Ллойд-Джордж решил менять политику. Он выступил с планом уменьшения
бремени репараций для Германии, заключения сделки с Россией, которая
позволила бы сделать эту страну рынком сбыта. Это должно было привести к
уменьшению вооружений. Но Ллойд-Джордж и на этом просчитался. Те
социальные силы, на которые опирался он, были неспособны к такой политике.
Они были бы не прочь "пощадить" Германию, которой уж не боялись и от
которой им немного следовало, но их союзники, короли железа и угля во
Франции, отвечали: уменьшить бремя тяжести Германии очень хорошо, но тогда
уменьшите вы нам бремя наших долгов, которые мы приняли в Лондоне во время
войны. Это означало необходимость громадного увеличения налогов на
буржуазию в Англии. Этот путь был забаррикадирован для Ллойд-Джорджа: ему
снова стали поперек дороги "приобретенные права". А сделка с Советской
Россией? Это должна была быть сделка приговоренного к повешению с
веревкой. Советская Россия отказалась от удовольствия оплачивать долги
царя и русской буржуазии. Ллойд-Джордж убеждал наших представителей, что
если он провалится, то нам худо будет, ибо он наш друг, а его сменят наши
враги. Из Генуи Ллойд-Джордж вернулся мертвецом. Но когда этот мертвец
затеял еще войну с Турцией и когда в этой войне его наемник, греческий
король, сломил себе шею, и Ллойд-Джордж чуть ли не привел к
непосредственной войне между Турцией и Англией, он полетел. Пришли выборы
1922 года.
На этих выборах принимает участие 14,5 миллионов людей, на 4 миллиона
возросло число голосующих. Опыт политики Ллойд-Джорджа, который доказал,
что означают обещания буржуазного правительства, подействовал больше, чем
война. Число избирателей, голосующих за рабочую партию, удвоилось:
4.202.516 голосов пало на кандидатов Рабочей партии. Обе либеральные
партии получили 4.130.613 голосов, но и консервативная партия увеличила
число своих голосов - 5.546.480 голосов было отдано ей. Разорвав с
Ллойд-Джорджем, она сбросила с себя ответственность за его политику.
Понятно, его политика была ее политикой, и факт, что 5 миллионов
избирателей дало себя таким образом обмануть, показывает, какие гарантии
для обмана дает буржуазная демократия. Но все-таки консерваторы получили
только 38,7% голосов, против них голосовало 60% избирателей; но, несмотря
на то, благодаря чудесам избирательного права, они получили 56% мандатов.
Рабочая партия, получившая 29,3% голосов, получила всего 22,4% мандатов.
Расколотые на две партии, либералы получили 28,8% голосов, но, благодаря
взаимной драке, только 19,1% мандатов. 8 миллионов избирателей высказалось
против правительства, 5 - за. Бонар Лоу имел власть, и консерваторы могли
показать, что они одни сумеют. Освободившись от шарлатанства
Ллойд-Джорджа, они выдвинули новый план:
во внутри - быть по сему. Эта политика была очень облегчена.
Свирепствовала безработица, число членов профсоюзов начало падать с 6,5
миллионов в 1920 г. на 5,1 миллиона в 1922 г., 4,3 миллиона в 1923 г.
Рабочие пытаются защищать заработную плату, но проигрывают одну забастовку
за другой. С 1921 года падала заработная плата на 140 миллионов золотых
рублей в неделю. Число членов Рабочей партии, которое в 1920 году равно
было 4,3 миллиона, уменьшилось в 1921 году до 4 миллионов, в 1922 году -
до 3,3 милл. В рабочих массах царствовало уныние, всякий боялся за кусок
хлеба. Так выглядело спокойствие, которое консервативный премьер-министр
Бонар-Лоу сделал своим девизом. Но это спокойствие было спокойствием
неустранимой безработицы, спокойствием ослабления связей империи,
спокойствием, при котором росла мощь С. Штатов Америки и угроза Франции.
Бонар-Лоу должен был согласиться на уплату процентов от долгов,
заключенных в Нью-Йорке. 300 миллионов золотых рублей в год обязалась
победоносная Англия уплачивать Америке, не получая ни копейки ни от
Франции, ни от Германии, не говоря уже о грешной Советской России. Попытка
решения репарационного вопроса кончилась походом Франции в Рур. Тогда
выдумал лорд Керзон план, который должен был им обеспечить победу, хотя бы
на восточном участке. Он решил делить, чтобы господствовать. Заключил мир
с Турцией и пред'явил ультиматум Советской России.
После отклонения этого ультиматума должен был начать развертываться
новый поход против Советской России, при помощи вассалов Франции и Англии.
И одна, и другая затея кончилась банкротством. Лозаннская конференция не
решила ни вопроса о долгах Турции, ни вопроса о Моссульской нефти. Поэтому
никакой дружбы с Турцией она дать не могла. Разрыв с Советской Россией не
удался, ибо английские промышленники испугались этого скачка в
неизвестное. Консервативная буржуазная Англия осталась без всякой
программы, без всякого выхода. Болдуин, ставший у руля на место Бонар-Лоу,
выдвинул программу, которая состояла в уходе из Европы и в попытке
спасения английской империи, ее развития при помощи усиления связи с
доминионами. План Болдуина был чистейшей авантюрой. Центральная Европа
имеет сто миллионов жителей, восточная - 150 милл. жителей, английские
доминионы, самоуправляющиеся белые колонии, имеют не больше, чем 20
миллионов жителей.

Самый большой доминион - Канада с каждым днем все более вступает в
связь с Соединенными Штатами Америки. Что касается цветных колоний, Индии
и Египта, то в них выросла со времени войны промышленность. Само по себе
это не должно бы являться препятствием к росту английского экспорта, но
совместно с развитием колониальной промышленности растут и тенденции
колониальной буржуазии защитить свою промышленность при помощи
покровительственных пошлин. Мало того, если бы Англия попыталась дать
привилегии аграрному ввозу своих колоний в ущерб других земледельческих
стран, снабжающих ее хлебом, мясом, шерстью, то в результате эти страны
сузились бы как рынки сбыта для Англии. Программа Бонар-Лоу, которая
представляла собой обгрызанную и скомканную программу Джоэ Чемберлена,
была актом отчаяния, была выражением абсолютного отсутствия творческого
плана у английских консерваторов. Если они рассчитывали, что при выборах 6
декабря 1923 года им поможет неосведомленность масс, финансовое ослабление
Рабочей партии, то выборы показали, что они ошиблись.
Масса торговой буржуазии, буржуазии, представляющей экспортную
индустрию и находящей свое выражение в либеральной партии, которая на этих
выборах выступала сплоченным фронтом, видела во всяком переходе к политике
покровительственной связи с колониями угрозу своему и так уже
пошатнувшемуся положению на мировом торговом рынке. Для массы же рабочих,
для массы служащих, насколько они вообще принимают участие в политической
жизни, политика Бонар-Лоу означала вступление на путь искусственного
повышения средств к жизни. Английская мелкая буржуазия удержалась до этого
времени только благодаря свободе торговли. Дешевизна предметов широкого
потребления, "дешевый завтрак" являлись с 1846 года главным завоеванием
английского рабочего и мелкой буржуазии. Таким образом консерваторы с
трудом удержали число полученных голосов. Оно даже уменьшилось с 5.554.648
до 5.527.522. Рабочая же партия увеличила число своих голосов с 4.202.516
до 4.506.935, об'единенная либеральная партия увеличила незначительно
число полученных голосов: с 4.130.613 до 4.278.428. В общем можно сказать,
что соотношение сил при выборах в декабре 1923 года осталось то же, что и
в 1922. Но благодаря тому, что либералы выступали об'единенно, исчезло
развитие либеральных голосов, консерваторы не получили старых
относительных большинств и потеряли не меньше 88 мандатов.
Что означает этот исход выборов в социальном смысле?
1) 8 миллионов избирателей не принимало участия в выборах. Это, в
первую очередь, рабочая беднота. Они еще не втянуты в политическую жизнь.
И это имеет место в наиболее богатой, наиболее просвещенной и наиболее
демократической стране Европы.
2) Громадные массы рабочих голосовали еще и за либералов, и за
консерваторов.
3) Несмотря на то, что Рабочая партия имеет в своем распоряжении только
одну ежедневную газету, с тиражем в 300.000 экз., что сеть еженедельных
рабочих газет очень мало развита, что число брошюр, пущенных в агитацию,
незначительно, - 5 миллионов английских рабочих отдало свои голоса Рабочей
партии, следуя голосу своего пролетарского инстинкта.
4) Ни одна из буржуазных партий не может, опираясь только на
собственные силы, руководить страной, а так как коалиция обеих кончилась в
1922 г. громадным крахом, то они должны были пока что оставить власть
Рабочей партии, утешаясь, что Рабочая партия неспособна ни к какой
революционной политике, не только потому, что у нее нет большинства ни в
населении, ни в парламенте, но и потому, что она боится революционной
политики.
Если прислушаться к политическим дискуссиям в Англии после выборов, то
можно сделать еще один вывод: либеральная партия еще менее, чем
консервативная, способна вернуться к власти. У нее совершенно отсутствуют
какие бы то ни было перспективы решения стоящих перед Англией и Европой
задач. Это приводит к бегству интеллигенции из ее рядов в ряды Рабочей
партии и к передвижению капиталистических элементов к консерваторам.
Либеральную программу, как ее воплощал во время борьбы за бюджет в 1909
году Ллойд-Джордж, воплощает теперь Рабочая партия. В Англии называли
бедных людей людьми "из другой руки" (second hand people), ибо они
покупали поношенные костюмы. Политика Рабочей партии есть, по выражению
одного из тончайших английских политических публицистов, "либерализм с
другой руки". Она, пока что, имела успех в области иностранной политики,
она решила ликвидировать наиболее безнадежную глупость консервативной
партии, политику угроз по отношению к Советской России. Но признание
Советской России есть признание факта. На очереди теперь вопрос об
отношении к этому факту. В момент, когда пишутся эти строки, Лондонская
конференция представителей английского рабочего правительства и советского
правительства еще не кончена, но мы боимся, что она не двинет вперед
наиболее важного для Англии и России вопроса, вопроса об экономических
отношениях обеих стран. Так же как Ллойд-Джордж не был в состоянии
преодолеть сопротивления "приобретенных прав", так же Рамзей Макдональд
выступает защитником прав английских капиталистов, пострадавших от русской
революции. Разница только та, что Ллойд-Джордж имел больше влияния на
господ из Сити, чем Макдональд. Что касается второй победы рабочего
правительства, которая открывала, как казалось, выход из международного
тупика, то ею является падение Пуанкаре. Пришедши к власти, Макдональд
оттягивал переговоры с Францией до ожидаемого падения Пуанкаре,
забавляясь, пока что, перепиской, полной дружбы и любви к французскому
народу. Не без помощи английских банков произведено было падение франка.

"После мантии падает герцог", - с франком пал Пуанкаре. Доклад комиссии
экспертов, т.-е. условия, продиктованные банковской фирмой Моргана, на
которых американский капитал заявляет свою готовность вернуться в Европу,
будут приняты и союзниками, и Германией. Но это открывает только виды на
медленное выколачивание платежей из Германии, но не перспективу на
экономическое возрождение центральной Европы.
"Пацифистская" политика Макдональда окажется так же бессильной, как
оказалась пацифистская политика Ллойд-Джорджа. Макдональд сам это
предчувствует и поэтому ни на один день не прекращает постройки воздушных
флотилий. Его жест с отсрочкой постройки морской базы в Сингапуре очень
дешево стоит, ибо, благодаря землетрясению, Япония выбита из колеи на пять
лет. А как выглядит внутренняя программа, правительства Макдональда, как
выглядят перспективы внутреннего развития Англии под руководством Рабочей
партии? Внутренняя политика рабочего правительства есть политика выжидания
и маленьких подачек рабочему классу.
Правительство Макдональда и Рабочая партия об'ясняют свое поведение
тем, что у нас, мол, нет большинства в парламенте, и поэтому мы должны
очень медленно продвигаться. Одна консервативная газета так же об'ясняет
политику правительства, заявляя, что, когда чорт был болен, он был очень
смирный. Но мы думаем, что прав либеральный журнал "Nation", который
говорит, что не отсутствие большинства, а отсутствие желания борьбы со
стороны Рабочей партии обеспечивает Англию от "экспериментов". На это
указывает не только отсутствие пропаганды больших социальных реформ со
стороны английского рабочего правительства, но и то, что оно не делает и
того, что могло бы делать. Позиция, занятая английским рабочим
правительством по отношению к ряду забастовок, доказывает, что оно боится
нарастания той силы, без которой оно ни в коем случае не сможет бороться.
Нельзя сказать, чтобы эта политика вызвала уже сильное разочарование в
массах.
Когда английский рабочий видит своих вождей, снятых рядом с королем, то
у него преобладает еще чувство: смотри, как наши людьми стали! Маленькие
улучшения, как уменьшение пошлин на сахар, и это принимается с
благодарностью. Но одновременно уже видно и другое последствие рабочего
правительства. Рабочие думают хитро: не имея большинства, наш Мак немногое
может сделать, но в обиду нас не даст и поэтому начинает понемножку
напирать на буржуазию. Учащающиеся забастовки являются доказательством
того, что правительство Макдональда самым фактом своего существования
усиливает надежды рабочих масс, будирует их. Боясь этого, тред-юнионисты,
стоящие за Макдональдом, уже натягивают вожжи. На этой почве начинает
расти левое течение в профсоюзах, начинают расти стихийные забастовки; на
этой же почве начинает расти недовольство и либералов, и консерваторов. "Я
за рабочее правительство, ибо оно лучшее консервативное правительство", -
заявлял умница Гарвин в "Observer'e". Ллойд-Джордж восхваляет либеральный
характер бюджета Сноудена. Но это все заявлялось в начале романа с рабочим
правительством. Теперь и консерваторы и либералы начинают подготовлять
наступление. Это, пока что, предварительная бомбардировка, но не подлежит
ни малейшему сомнению, что, когда либеральные и консервативные капиталисты
подтянут свои ослабленные организации, они перейдут в наступление в
парламенте, дабы провалить Макдональда на вопросах, на которых они могут
собрать вокруг себя буржуазию. Макдональд думает продержаться на вопросах
иностранной политики до весны будущего года и дать тогда бой на вопросе о
бюджете. Этот бюджет должен содержать ряд изменений в пользу рабочего
класса. Мы очень сомневаемся, удастся ли Макдональду до этого времени
продержаться. Всякая крупная забастовка может сделаться для рабочего
правительства Англии камнем, о который оно споткнется.
Дальнейшее развитие в Англии зависит от того, на какой почве произойдет
столкновение между рабочим правительством и буржуазными партиями. Если оно
произойдет на почве классовых интересов пролетариата, то рабочее
правительство может, вопреки своей воле, сделаться исходным пунктом для
серьезной борьбы. Пока что, можно сказать одно: оно не в состоянии дать
этого мира и спокойствия, который по очереди обещали Ллойд-Джордж и
Бонар-Лоу и что так широко и громогласно обещает рабочее правительство.

---

Судьбы рабочего правительства Англии теснейшим образом связаны с
судьбами развития французской политики, которая переживает по существу тот
же процесс разжима бесплодной политики империалистского кулака. Очень
важно понять существо французского кризиса, ибо победа левого блока не
является его завершением, а только его началом. Франция вышла из войны с
громадным приростом источников экономического возрождения. Лотарингская
руда совместно с рудой департамента Мозели, делает ее руководящей страной
европейского капитализма. Победа усилила веру в будущность свою у
французской буржуазии. Но она не сняла с нее страха перед опасностью
социальной революции и возрождения Германии. Русская революция и
германская революция вызвали во французской буржуазии животный страх, что
она может оказаться побежденной именно в тот день, когда получила в
Версале рычаг для завоевания гегемонии в Европе. Выборы 1919 года прошли
под знаком страха перед "революцией". Комитет об'единения экономических
интересов, организация всех капиталистических союзов во Франции, выбросил
сотни миллионов на то, чтобы мобилизовать страх мужика и городского рантье
перед коммуной в пользу капитализма. Клемансо облегчил победу
национального блока, представляющего интересы тяжелой промышленности и
банковских акул, при помощи выборного права, которое, называясь
пропорциональным, является чудовищным извращением идей пропорциональности.

Пропорциональное выборное право служит защите меньшинств. Во Франции под
видом пропорционального права даются привилегии крупным партиям или блокам
партий. Вся Франция разбита на ряд выборных округов, выбирающих от 3 до 14
депутатов. Список, получающий абсолютное большинство, хотя в один голос,
получает все мандаты округа. Ежели нет абсолютного большинства, тогда
список сравнительного большинства и так в громадном выигрыше. Допустим,
что департамент, в котором отдано 120.000 голосов, выбирает 8 депутатов.
Конкурируют 4 списка. Список а получил 59.000 голосов, список б - 28.000,
список в - 20.000, список г - 13.000. Тогда число отданных голосов делится
на число депутатов. Это так называемый коэффициент. В данном случае
коэффициент 120.000 : 8 равняется 15.000. Таким образом, список а получает
сначала 3 мандата, список б и в - по одному мандату, список г - ни одного
мандата. Оставшиеся 3 мандата причисляются к списку со сравнительным
большинством, значит к первому. Три последних списка, имеющие в
совокупности больше голосов, чем первый, обобраны начисто - имеют только
два мандата. Об'единение всех буржуазных партий при выборах 1919 года дало
национальному блоку громадное большинство. Он оказался полным хозяином
положения и приступил к работе под двумя лозунгами: Германия уплатит все,
а революцию свернем в бараний рог.
Сначала дела шли великолепно. После военного истощения промышленность
начала оживать, безработицы не было, сельское хозяйство начало
подниматься. Мало того, Германию грабили, брали то, что плохо лежало. Все
предостережения даже буржуазных экономистов, что капиталистическая страна
не может брать дань от другой капиталистической страны без того, чтобы не
вывозить эквивалентов, т.-е.
что в больших размерах вообще дань невозможна, все нравоучения
буржуазных экономистов, что Германия может платить дань только с
превышения экспорта над импортом, - все это было гласом вопиющего в
пустыне, ибо, пока что, в первые годы после войны можно было грабить
Германию, отнимать коров, паровозы, уголь, находящееся за границей
имущество и т. д. По очень трезвым расчетам американца профессора
Мультона, автора лучшей книги по репарационному вопросу (What Germany can
pay? New-York 1923), союзники награбили у Германии на 26 миллиардов
золотых марок. Но в 1921 году, когда в Лондоне был принят план германских
платежей в 132 миллиарда золотых марок и навязан при помощи ультиматума
Германии, пришло время проверки. Чтобы уплатить первые взносы, германское
правительство должно было закупать доллары и фунты. Выброшенные на
денежные рынки громадные массы бумажной марки сначала нашли большой сбыт.
Нашлись миллионы дураков во всех странах, которые считали, что, покупая по
1/10 стоимости германскую марку, наживут на ней, когда она поднимется,
миллионы. Но само собой понятно, что скоро марка начала бешено падать.
Германия должна была попросить моратория, а господин Бриан, которому
нельзя отказать в остроумии, держа за узду рысака победы, заявил с юмором
обреченного на повешение: прекрасный рысак, но дохлый. Господин Бриан
умеет делать выводы из изменившегося положения. Он начал подумывать над
тем, как бы подороже продать своего дохлого рысака. Если Германия могла
торговать гнилой маркой, почему Франции не торговать дохлой победой?
Господин Бриан предложил Англии и Америке, что он готов смириться и
пожалеть Германию при двух условиях:
1) что пожалеют и его, что Франция будет Англией и Америкой освобождена
от долга, который вырос до 6 1/2 миллиардов дол.; 2) он требовал, чтобы
Англия заключила с Францией договор, гарантирующий границы Франции. Как
известно, такой договор предвиделся в Версале взамен за отказ Франции от
Рейнской границы. Но Америка отказалась от ратификации этого договора,
после чего и Ллойд-Джордж оглох на оба уха. В момент торгов господин Бриан
получил от национального блока пинок. Его сменил господин Пуанкаре, этот
отчаянный герой поневоле, герой из дрожащего страха. Франция ударила
бронированным кулаком по столу Европы, схватилась за Версальский договор и
закричала: это мое право.
Что представлял собой Пуанкаре? Пуанкаре рисуется в глазах
современников, как железный человек, представляющий интересы магнатов
железа и стали. Но история будет более снисходительна к господину
Пуанкаре. Господин Пуанкаре - эльзасец, полный ненависти к Германии и
полный страха перед ней. Французский долг равнялся в 1914 году 34
миллиардам франков. В 1924 году он равен 367 миллиардам франков, не считая
иностранного долга, стоимость которого во франках определяется в 200
миллиардов. В то время Германия освободилась, благодаря падению марки, от
своего внутреннего долга. Если ее не ограбить, то ведь она скоро будет
сильнее, свободнее в экономическом смысле, чем Франция. Население Германии
не только больше на 15 миллионов, но, и, по старой германской привычке,
более способно увеличиваться, чем французское. Германию обезоружили. По
ней шныряют сотни контрольных комиссий, ищущих оружия, но господин
Пуанкаре того же мнения, что один остроумный критик книги генерала
Бернгарди об уроках войны, который сказал, что уроки войны пишутся всегда
на основе последней войны, а когда приходит новая война, то оказывается,
что за это время условия настолько изменились, что, во-первых, дело
выходит иначе, а во-вторых, хуже, чем думали. Если Германия будет
развиваться промышленно, то она этим создает, как добавочный продукт
своего экономического развития, громадную военную способность, она
накопляет дисциплинированные массы фабричных рабочих, этот основной базис
в современной войне, она развивает химическую промышленность, дающую все
основы для военной химии, она получает средства для развития, хотя бы за
границей, громадной авиации. В Германии революция еще не победила,
гражданская война, поляризирующая общество, выдвигает в качестве
правителей Германии впредь до победы пролетариата во главу нации старый
господствующий класс юнкеров, главарей тяжелой промышленности, старое
офицерство. Господин Пуанкаре видел глазами своей души возможность
военного союза не только между победившей германской революцией и
Советским Союзом, но даже и военного союза белой Германии с Советской
Россией, ибо и по отношению к Советской России он имел громадный счет, ибо
против Советской России он вооружал ее соседей. Враг моего врага - мой
друг, в борьбе берем в союзники не только чорта, но и его бабушку.

Господин Пуанкаре начал стонать от кошмара коалиции, который не давал
когда-то спать Бисмарку, и он решил быть неумолимым. Но легче решить быть
неумолимым, чем найти поприще для проявления этой неумолимости, т.-е.
выход из положения. Господин Пуанкаре стал в фокусе всех противоречащих
решений репарационного и вообще германского вопроса.
Главная масса избирателей во Франции это - мужик, который покупал
государственную ренту, рантье, помещающий свое имение в государственные
бумаги.
Для них пришли плохие времена. 5-процентная бумажная рента, купленная
за 95 франков, в марте 1924 года имела стоимость 6,5 золотых франков.
Пуанкаре предчувствовал эту опасность, он видел за собой хор массы
избирателей, которые кричали: восстанови франк, дабы мы не потеряли на
нашем доверии к правительству.
Для нас не подлежит сомнению, что Пуанкаре по существу представлял то
течение во Франции, которое добивалось от Германии денег. Но так как денег
не получал, то надо было, по его мнению, нажать на Германию. На основе
Версальского договора французские войска стали над Рейном. Перешагни Рейн,
и перед тобой лежит Рурская область. Там находится уголь и металл,
сокровища германской тяжелой промышленности. Стать твердой ногой в Рурском
бассейне - это означает не больше не меньше, как схватить за горло
германских капиталистов, властелинов германской демократии, Стиннесов,
Круппов, Клекнеров, Рехлингов и заставить их платить.
Как, чем, господин Пуанкаре не знал. Этого не знали и его эксперты по
репарационному вопросу. Господин Седу вырабатывал каждые два месяца новый
план германских платежей. Ни один из них не решал вопроса, как может
Германия, которая балансировала перед войной свой ввоз и вывоз только
благодаря тому, что имела 40 миллиардов золотых марок, вложенных в
заграничные предприятия, как она сможет платить требуемую от нее дань,
после того, как потеряла вложенный за границей капитал, как увеличилась ее
нужда в заграничном хлебе, благодаря потере западной Пруссии, и в
заграничной руде, благодаря потере Лотарингии, после того, как не только
катастрофически пал ее вывоз, но как вообще уменьшилась емкость
заграничного рынка. Это все не касалось господина Пуанкаре. Немец выдумал
обезьяну, пусть он выдумает и платежный план. Французские войска заняли
Рур.
Вокруг Пуанкаре началась бешеная борьба. Часть тяжелой промышленности
толкала его в Рур с совершенно другими целями. Ей начхать на германские
платежи, они ей прямо опасны. Целый ряд господ из тяжелой индустрии
великолепно понимает, что Германия может платить только вывозом. Товары
ее, брошенные во Францию, убьют французскую промышленность, брошенные на
заграничные рынки - будут представлять там громадную конкуренцию для
Франции. А Франция теперь - страна, которой вывоз нужен до зареза. Она
великая индустриальная страна, страна, которой нельзя развиваться без
иностранных рынков. Но господа тяжелой промышленности не только потому
боятся германских платежей. Крупные германские платежи могут поднять
франк. Это означает ухудшение условий экспорта. Инфляция манит, ибо она
сулит громадные прибыли. Не денег германских нужно Франции, а нужен ей
германский кокс. Его надо обеспечить сделкой с германскими
промышленниками. Но как ни тянет брачное ложе, французские промышленники
боятся силы и умелости германской тяжелой промышленности. Сделка при
равных условиях могла бы отдать перевес немецким акулам в стально-угольном
тресте. Поэтому господа тяжелопромышленники хотели оставаться в Рурском
бассейне так долго, пока под давлением французских штыков не будет
заключен договор, дающий им перевес. Но и третья группа пыталась под
флагом Пуанкаре определить направление его рурской политики. Это - группа
военных, которые убеждены, что Франция не будет вне опасности, пока
Германия не будет расчленена. Генерал Фош требовал Рейнской границы уже в
Версале. За чечевицу англо-американских обещаний, которые были обмануты,
Клемансо отказался от Рейнской границы. Франция оккупировала Рейн только
на 15 лет. А что будет дальше? Надо держаться за Рур, пока Германия не
согласится на потерю Рейнских провинций, надо поддерживать из Рура и из
Рейна баварский сепаратизм, надо отдать полякам восточную Пруссию: Тогда
Франция будет господствовать в Европе.
Среди этих противоречивых тенденций стоял Пуанкаре, повторяя судорожно:
дайте денег, тогда уйду. И пришел момент его великой победы: Германия
потеряла второй раз войну. Она капитулировала перед Пуанкаре и, германские
промышленники бежали вперегонку к генералу Дегуту, чтобы подписывать свои
предательские договоры.
Один из хороших знатоков кулис французской политики, господин Агенен,
представитель репарационной комиссии в Берлине, вернувшись после
капитуляции из Парижа, куда ездил к господину Пуанкаре с компромиссными
предложениями Германии, разводил руками в кругу приятелей и заявлял:
Пуанкаре теперь святой человек, к нему нельзя приближаться. Но судьба
приблизилась. В январе 1924 года началось катастрофическое падение франка.

9 марта фунт стерлингов достиг 120 франков. Так подвела международная
биржа итоги победы господина Пуанкаре.
Падение франка имеет очень сложные причины. Экономическое развитие
Франции поднялось значительно за последние годы. Достаточно назвать
несколько основных цифр. Продукция пшеницы, которая в 1913 году равнялась
86.919 милл.
квинтилионов, которая в 1919 г. пала до 49.653 милл. выросла в 1923
году до 79.054 милл. квинтилионов. Продукция каменного угля, которая в
1913 году равнялась 40.051.000 тонн, в 1919 году пала до 21.567.000,
поднялась в 1923 г.
до 37.714.395 тонн. Продукция железной руды, которая с 21.918.000 тонн
в 1913 году пала до 9.430.000 в 1919 г., выросла в 1923 г. до 23.428.160
тонн.
Потребление хлопка, которое с 268.000 тонн в 1913 г. пало до 201.000 в
1919 г., выросло до 234.000 тонн в 1923 г. Вывоз автомобилей, который с
258.000 центнеров в 1913 г. пал до 59.000 в 1919 г., вырос до 407.000 в
1923 г. Экспортный дефицит, который в 1919 г. равнялся около 24 миллиардов
франков, упал в 1923 году до 2 миллиардов. Таким образом экономический
рост Франции за послевоенное время не подлежит ни малейшему сомнению, но
половина французского бюджета расходуется на оплату процентов по долгам,
хотя Франция еще не приступила к уплате процентов по внешним долгам.
Вторая половина уходит в преобладающей своей части на армию. Больше 100
миллиардов франков израсходовала Франция на восстановление северных
областей, покрывая эти расходы внутренними займами, которые должна покрыть
в будущем Германия. Но Германия - это понял теперь весь мир - не в
состоянии будет платить даже десятой части ожидаемой дани. Поэтому пал
франк. Пуанкаре очутился на краю пропасти. Он был принужден, несмотря на
предстоящие выборы, увеличить на 20% подати. Он имел перед собой растущую
дороговизну. В январе 1923 года индекс оптовой торговли равен был 418, в
момент победы над Руром, в январе 1924 г., он равен был 505. Дороговизна
начала расти.
Пуанкаре пришлось обратиться за помощью к английским и американским
банкам. Это означало глубочайшее его поражение. Когда Пуанкаре отказывался
принять первый доклад экспертов, он заявил в своей речи, что он не
позволит мировым банкирам решать интересы Франции. Поход его на Рур был не
только походом против Германии, но и походом против Англии и Америки. Он
захватывал производственные залоги, дабы иметь в своих руках инициативу не
только в отношении Германии, но и в отношении Америки и Англии. Теперь он
принужден был обратиться к ним с просьбой о помощи. И Морган и Норман дали
эту помощь от имени Уолстрит и Сити. Но они дали эту помощь на основе
доверительного сообщения Франции, что она примет предложение экспертов,
что значит - согласится на интернационализацию эксплоатации Германии и
откажется от территориальных затей по отношению к ней.
Хребет Пуанкаре был сломан. Выборы только добили его.
Эти выборы состоялись без всяких драматических сцен, можно сказать, при
молчании избирателей, хотя 85% их приняло в них участие. Мужику, торговцу,
маленькому рантье, рабочему надоела политика больших жестов, военных
походов, военных союзов. Самое удивительное то, что внешняя политика
Франции играла минимальную роль в выборной кампании. Настроение, при
котором состоялись выборы, имело то последствие, что представители мелкой
буржуазии, левые республиканцы, так называемые радикальные социалисты (они
так называются, потому что они не социалисты и не радикалы), которые в
1919 году пошли на блок с самыми реакционными партиями, которые не смели
голосовать против Рурской политики господина Пуанкаре, набрались мужества,
пошли на соглашение с социал-демократами и свалили Пуанкаре. Выборный
французский закон обернулся теперь против национального блока. Левые
мелко-буржуазные партии, совместно с социал-демократами, с которыми
блокировались в 48 округах, отняли у Пуанкаре больше 100 мандатов.
Национальный блок вернулся с 274 мандатами против 272 мандатов левого
блока и 29 мандатов коммунистов. Поражение Пуанкаре не выражается с
достаточной ясностью в этих цифрах, ибо самое важное не то, что он потерял
100 мандатов после своей рурской победы, а то, что партии, идущие за
Пуанкаре, не смели выдвинуть старой боевой программы его. Они шли с
разбитым хребтом.
Сдвиг налево выражается в усталости народных масс во Франции. Они
перестали быть базой для политики авантюр, в чем главное значение выборов.
Но кто думает, что эти выборы принесли какое бы то ни было решение, тот
коренным образом ошибается.
Орган левого блока, "Эвр", следующим образом формулировал его выборную
платформу:
1) мы хотим мира, 2) мы хотим репараций, 3) мы хотим дешевых средств
жизни, 4)
мы хотим устойчивых денег, 5) мы хотим податной справедливости, 6) мы
хотим господства демократии над спекулянтами, 7) мы хотим свободы совести,
8) мы хотим свободы профессиональных союзов, 9) мы хотим реставрации
разрушенных областей, 10) мы хотим 8-часового рабочего дня и социального
законодательства. Это очень хорошая программа, но левый блок похож здесь
на барышню, которая заявляла, что она бы хотела еще раз быть в Ницце. А
когда ее спросили, вы уже были в Ницце, она ответила: я уже один раз
хотела! Левый блок уже много раз хотел всех этих 10 хороших вещей и даже
еще больше. Левый блок хочет мира, но первое, что сделал г.

Эррио после своей победы, он начал уверять старых вассалов Франции,
сторожевых псов Версальского мира, натравливаемых Пуанкаре то на Германию,
то на Советскую Россию, что Франция остается их другом, как была. Это его
заявление вызвало известное недоверие в Польше и Румынии, но мы думаем,
что это недоверие не обосновано. Разжим империалистской политики во
Франции усилит, а не ослабит германский национализм, ибо Франция Эррио
будет требовать от Германии если не столько, сколько Пуанкаре, то во
всяком случае столько, чтобы сделать еще Германию колонией. Рост
германского национализма поставит Францию перед вопросом: или полный отказ
от политики грабежа, или же усиление германского национализма, усиление
опасности для Версальского мира. Мы убеждены, - господин Эррио уже выбрал
путь, отдавая военное министерство в руки генерала Нолле, человека,
который опутал Германию сетью шпионских организаций, ненавистника
Германии. Вивиани, Пенлеве вздыхали о мире и перед войной, но Франции от
войны не удержали. Правительство Эррио хочет удешевления жизни. Это
требует в первую очередь уменьшения податей. Но разве правительство Эррио
пойдет на уменьшение военных вооружений, разве оно пойдет на уплату
процентов от государственных долгов маленьким держателям за счет тяжелой
промышленности, за счет банковских спекулянтов? Оно никогда на это не
решится. Мелко-буржуазные радикалы любят очень много говорить о борьбе с
плутократией, но нигде она не опутала так государство, как в стране
мелко-буржуазной демократии, во Франции. О социальных реформах при таком
бюджете даже не приходится говорить. Историческая роль победы левого блока
во Франции состоит в том, что он ослабит базу французского империализма в
массах, ослабит поневоле его систему международной связи и откроет путь
для борьбы между складывающимся только французским фашизмом и рабочим
классом.
С этой точки зрения громадное значение имеет результат выборов в
рабочих массах.
Нельзя установить точно соотношения сил между коммунистами и
социал-демократами, ибо социал-демократы шли в 48 округах на совместных
списках с мелко-буржуазной демократией. Но основные факты на-лицо. Во
Франции десять миллионов рабочих промышленности, ремесла и деревни.
Коммунисты получили только 900.000 голосов.
Прочие голоса разделились между национальным и левым блоком.
Большинство их отдано было левому блоку. В округах, где социал-демократы
выступали самостоятельно, они получили 700.000 голосов. Мы назовем
несколько очень показательных цифр. В Париже мы одержали блестящую победу:
получили 300.000 голосов. Столица Франции подняла высоко знамя революции.
На 1 миллион Парижских рабочих 300.000 высказались за коммунистическую
партию. Но как же выглядело в целом ряде неслыханно-важных для нас
округов? В департаменте Ди-Нор мы получили 64.000 голосов,
социал-демократы, идущие здесь самостоятельно, 161.000, в Па-де-Кале,
угольном районе, мы получили около 20.000 голосов, социал-демократы
84.000. В промышленном районе на фабриках в Крезо, Моншанен, Шалон победа
за социал-демократами. На оружейных заводах Шнейдера в Крезо национальный
блок получил 3.200 голосов, социал-демократы 5.200, а мы - около 500. Во
всем округе мы получили 6.400 голосов против 67.000 социал-демократов.
Товарищ Трен правильно замечает, что рабочие массы отвергли политику
Пуанкаре, которая была политикой империалистских внешних авантюр и
политикой порабощения внутри страны.
Но в большинстве своем рабочий класс еще полон реформистских иллюзий.
Он воображает себе еще, что может всего достигнуть, благодаря добродетели
левого блока, социал-демократов и Лиги Наций, на парламентском пути в
пределах существующего общества. Во всей Франции профессиональные союзы
насчитывают 700.000 членов. Если французской коммунистической партии не
удастся скоро и энергично закрепиться в главных индустриальных районах,
если ей не удастся создать массовые пролетарские организации, то при
предстоящих боях она не сумеет сыграть той роли, которую она должна
сыграть, чтобы Франция не сделалась заново центром контр-революции, более
умелой, более энергичной, чем та, которую олицетворял Пуанкаре.
И Франция и Англия - это доказали выборы - находятся в процессе
глубокого брожения. Контр-революционные силы в них очень ослабли, но силы
революции только что начинают организовываться. В Англии этот процесс еще
не вышел из стадии самых предварительных шагов, во Франции он уже дальше
подвинулся. Мы там же имеем массовую партию - 60.000 членов партии и
900.000 голосов; это во французском масштабе уже большая организованная
сила; эта партия возмужала за последние годы и месяцы умственно,
политически и идейно, но она есть еще партия десяти процентов
пролетариата. Она не имеет массовых организаций в качестве базы. А ждут ее
громаднейшие задачи.
ФАШИСТСКИЙ ВАЛ ПРОТИВ ПРОЛЕТАРИАТА.

Победа фашизма в Италии летом 1922 года представляет собой то новое в
буржуазной политике, что дало послевоенное время. Белый террор не
представляет ничего нового. Он следовал по стопам всякой побежденной
революции, всякой победоносной контр-революции. Новым не является тоже
факт, что после победы победивший класс накладывает все тяжести на класс
побежденный. Так как господствующим классом в капиталистическом мире
является буржуазия, то победа ее должна выразиться в попытке укрепления
основ буржуазного строя за счет рабочего класса. Так как в современных
капиталистических государствах перевес имеет тяжелая промышленность, то
неудивительно, что ее интересы являются господствующими при победе
контр-революции. Тов. Гвидо Аквилля, в своей великолепной брошюре о
фашизме, совершенно правильно указал на то, что фашизм ликвидирует
преобладание в итальянской буржуазной политике помещиков, что он является
первым правительством промышленной буржуазии. Но если это представляет
новое явление с точки зрения развития Италии, то не эта черта является
специфически новой в фашизме с точки зрения международной. Специфически
новым в фашизме является то, что победа крупной буржуазии, победа
интересов тяжелой промышленности, происходит при помощи широких
мелко-буржуазных масс, против интересов которых она направлена.
Формы, в которых мелкая буржуазия помогает крупному капиталу набросить
себе на шею петлю, будут различны в различных странах, как мы это увидим,
когда перейдем к положению в Германии. Но сущность вопроса в том, что
крупный капитал укрепляет свою власть руками мелкой буржуазии. В чем
причины этого явления? Революция и контр-революция во всякую историческую
эпоху связаны той же самой почвой исторического процесса, составляющего
НОВЫЙ ФАКТОР.
В странах, о которых мы до этого времени говорили, крестьянство не
сыграло никакой самостоятельной роли. В Англии оно представляет вообще
незначительную силу. В Италии на него именно обрушился весь террор
фашизма. Во Франции оно разбилось между национальным блоком и левым
блоком. В Германии, захваченное аграрным кризисом, оно голосовало за
фашистские партии, которые ему обещали покровительственные пошлины. Ни в
одной старой капиталистической стране пролетариату не удалось перетянуть
на свою сторону значительных масс крестьянства. Коммунистические партии
даже не подошли еще к вопросу о постановке массовой работы среди
крестьянства. Эта работа требует не только признания на словах
необходимости союза рабочего класса с беднейшим крестьянством, т.-е.
признания на словах ленинизма. Эта задача требует применение его на
деле, т.-е.
создания программы, отвечающей интересам порабощенных крестьян, как и
борьбы пролетариата за эту программу. Без решения этой задачи, без подхода
к ее решению западно-европейские коммунистические партии еще не ленинские
партии.
Крестьянский вопрос, не выдвинувшийся еще как самостоятельный вопрос в
западно-европейских капиталистических странах, встал перед пролетариатом в
Чехо-Словакии и Болгарии самым наглядным образом.
Так называемая Карпато-Русь оторвана в 1919 году Чехо-Словакией от тела
Советской Республики Венгрии, это страна мелких крестьян, ремесленников,
еврейской бедноты. Чехо-словацкая буржуазия не допускала никаких выборов в
этой стране, надеясь вытравить из нее всякое воспоминание о венгерской
революции, надеясь задавить всякую самостоятельную мысль крестьянства при
помощи бешеного нажима бюрократии и жандармов. В продолжение четырех лет
страна находится в клещах этого режима. Первые буквы названия
Чехо-Словацкая республика (Ч.-С. Р.)
крестьяне Карпато-Руси переводят: "чех словака рабит" (порабощает).
Наконец, 16 марта 1924 г. состоялись, после такой подготовки, в первый раз
выборы в чешский сейм из Карпато-Руси. Агитация чехо-словацкой
коммунистической партии была неслыханно затруднена не только трудностями
сообщения, аналь-фебетизмом населения, но и невиданным, даже в
Карпато-Руси, террором. Если добавить еще конкуренцию чешских, словацких,
еврейских и венгерских националистов, то, казалось бы, не было никаких
шансов на победу. Несмотря на то, из 240.000 отданных голосов 100.000
подано за коммунистическую партию, которая получила из 9 мандатов в Сейм
5, из 4 мандатов в Сенат 3.
Еще более наглядную картину дают выборы в окружные правительственные
советы Болгарии. 1923 г. был годом тяжелейших поражений народных масс
Болгарии.
Крестьянская партия, так наз. земледельцы, находящаяся с момента
окончания войны у власти и представляющая собой на 90% организацию
мелкого, бедного крестьянства, на деле проводила политику кулаков.
Благодаря этой политике, она принуждена была вступить в бой с деревенской
беднотой, ремесленниками, рабочими, группирующимися вокруг
коммунистической партии. Порвав с этими единственными элементами, на
которых Стамболийский мог опираться в городе, отклонив многократное
предложение коммунистов за создание союза рабочих и крестьян,
Стамболийский не был в состоянии удержать власти. Немногочисленные, но
влиятельные круги буржуазной интеллигенции и старого офицерства смогли,
при помощи македонской эмиграции, оттолкнутые от Стамболийского политикой
примирения с Сербией за счет независимости Македонии, путем военного
заговора сбросить правительство Стамболийского. Правительство Цанкова
взялось сразу за создание в стране спокойствия. Оно разгромило легальные
организации коммунистической партии, конфисковало ее имущество, взялось
беспощадно за истребление крестьянского движения. Этим оно спровоцировало
осенью прошлого года рабоче-крестьянское восстание, в котором погибло
много тысяч рабочих и крестьян.

Немедленно после ликвидации восстания проведенные выборы дали союзу
коммунистов и земледельцев 186.000 голосов, т.-е. 26% всех отданных
голосов. В мае месяце этого года мы имели вторую проверку: выборы в
областные советы, в которые число голосов, отданных за разгромленную
коммунистическую партию, идущую в блоке с земледельцами, - 31% всех
отданных голосов. Значение этого результата выборов определяет орган
национал-либеральной партии "Независимость" следующими словами:
Самым существенным результатом выборов является не тот факт, что
правительство удержало большинство, а тот, что блок рабочих и крестьян
усилился и укрепился. 4 мая поднялась в стране снова коммунистическая
волна. Ее считали разбитой. Она теперь еще более сильна и об'единена,
партии правительственного большинства пытаются скрыть, что они застигнуты
врасплох, они успокаиваются тем, что коммунисты и крестьянская партия в
прошлом еще больше голосов получили, но они не в состоянии скрыть своего
беспокойства за будущее страны. Для всякого, кто ответственен за будущее
Болгарии, исход выборов в Болгарии означает предупреждение, что мы стоим
перед новыми потрясениями и что неустойчивость является постоянным
признаком нашей политической жизни. Единый фронт коммунистов и крестьян не
есть переходное явление.
Буржуазная болгарская газета вполне права. Единый фронт рабочих и
крестьян является не переходным не только для Болгарии. Он вырос в
Болгарии не из специальных условий жизни болгарских крестьян, которые
принадлежат к западно-европейскому типу капиталистического мелкого
хозяйства, - он вырос в Болгарии благодаря слабости болгарской буржуазии,
которая позволила крестьянству посягнуть на власть. На Западе, по мере
роста капиталистического распада, по мере роста силы коммунистических
партий, по мере ухудшения положения крестьянства будет расти и среди
рабочих и среди беднейших крестьян стремление к союзу, который определит
окончательно участь буржуазии.
ЧТО ЖЕ ДАЛЬШЕ?
Картина, которую развернули выборы в целом ряде стран Европы, содержит
все краски, все тона, но в ней отсутствует - спокойствие. Военный хаос
(как говорят либеральные писатели) не уложился. Но военный хаос - это
слово без содержания, выражающее только испуг буржуазии перед тем, что она
сама создала. Мировая война - выражение громаднейших противоречий
капиталистического строя, самая острая форма конкуренции, обострила до
высшей степени классовые противоречия, доводя их в ряде стран до
гражданской войны и революции. Из бурного океана повоенной истории вынесли
подземные взрывы русский Советский остров. За русской пролетарской
революцией последовали революции в Германии, Австрии и Венгрии.
Наше скороживущее время скоро забывало самые капитальные факты. Кто
помнит, что в Берлине была советская власть? Правительство Шейдемана,
Эберта, Дитмана и Гаазе получило власть в Советах Рабочих и Солдатских
Депутатов Берлина и именовалось Правительством народных уполномоченных.
Война, которая была высшим проявлением диктатуры капитала, выдвинула
антитезис этой диктатуры - диктатуру пролетариата не только в России, но и
в Германии.
Правительство рабочего класса в Германии не было разгромлено силой
контр-революции, как это имело место в Венгрии: оно сдало власть буржуазии
с согласия громадного большинства рабочего класса, который надеялся этим
путем купить для себя возможность возврата к тихой и спокойной жизни
предвоенных времен. Все усилия мировой буржуазии уничтожить Советскую
Россию, повернуть колесо истории назад до предвоенных времен, когда
существовала международная система только буржуазных государств, кончились
крахом. Международной системе буржуазных государств противопоставляется
первое пролетарское государство, которое, разбив старую централизованную
империю Романовых и создав Союз Советских Республик, является началом
новой международной государственной системы. Мозг многоуважаемых
европейских буржуа не признает ни рабочего, ни союзного характера нового
государства. Буржуазия боится нашего Союза, но она еще не понимает и не
верит в то, что он является началом новой исторической эпохи.
Революции уже бывали в мире, революционные меньшинства захватывали
власть не раз, Советское правительство является для мировой буржуазии
именно таким революционным государством, в котором революционная
интеллигенция и революционные рабочие захватили власть над крестьянством,
как это много раз в истории делала буржуазия. Но из этого ничего не может
выйти другого, кроме нового буржуазного строя. Союзный характер
революционного государства является для буржуазии простым прикрытием
старой централистической России. Но в то время как она утешается, что на
Востоке Европы мытьем ли, катанием ли все вернется к старому, самой-то
центральной Западной Европе нет возврата к старому. За эти шесть лет,
после окончания войны, европейская буржуазия испробовала все методы,
которые получила от прошлого, и выдвинула новый послереволюционный метод -
фашизм. Все они не в состоянии вернуть классы к старому предвоенному быту.

Обанкротились в Англии методы либерального управления Ллойд-Джорджа,
как и консервативного Бонар-Лоу и Болдуина. Обанкротились во Франции
методы Пуанкаре и уже совершенно ясна будущая линия развала блока мелкой
буржуазии и части рабочего класса. Они обанкротятся на том, что не посмеют
взвалить тяготы войны на крупную буржуазию и восстановят против себя
мелкую, когда попробуют прижать ее. Обанкротилась до последнего германская
мелко-буржуазная демократия, она уступила власть фашизму, которого
социальную политику она проводит, оставаясь формально у руля правления. В
Италии обанкротилась демократическая политика Нитти, и перед банкротством
стоит Муссолини. "Фашизм выступил в качестве доктрины, собирающейся
заменить те принципы, на которых зиждется политический режим современных
стран... Муссолини многократно бросал вызов принципам 1789 г., т.-е. и
английским принципам 1686 г., и американским принципам 1776 г., и
бельгийским 1830, и германским принципам 1848 г. Пусть он не удивляется,
что весь мир теперь смотрит на него", заявляет парижский "Тан", орган
меняющихся правительств и бессменной биржи. А "Оссерваторе Романо", орган
того же самого Ватикана, который пошел охотно на сделку с Муссолини,
заявляет с глубокой меланхолией: "nihil violentum durabile" (ничто
созданное насилием не устоит).
"Дни" Керенского, верные заветам демократии, заявляют по поводу
выступления "Тан" и "Оссерваторе Романо" с радостью, что даже органы самых
умеренных кругов в Европе высказались против фашизма. Но эти так
называемые умеренные круги, в отличие от демократических дурачков, не
плюют в колодезь, из которого им, наверно, еще придется пить. Буржуазия
могла бы отказаться от политики открытого насилия над народными массами
только в том случае, если бы волна хозяйственного расцвета сделала
существование капитализма для широких масс мелкой буржуазии и
мелко-буржуазного пролетариата совместимым с его скромными потребностями.
Но никаких видов на этот экономический под'ем нету, и поэтому чередование
фашистского и демократического режима, - все это судороги истории, все это
попытки спасения капиталистического общества при помощи средств,
вытекающих эмпирически из данной обстановки: сегодня так, а завтра иначе.
В то время, когда в недрах общества выковывается сила, представляющая
новую систему - господство труда - на поверхности должна царить
бессистемность господствующего еще капитала, не умеющего уже создать новый
порядок. В этой обстановке даже такие явления, как правительство рабочей
партии в Англии, которое связано всем своим прошлым с буржуазной системой,
не сумеет толкнуть историю вперед, глубоко симптоматичны. Оно представляет
собой тень, которую бросают на экран истории будущие крупные классовые
схватки. Макдональды не принесут никакого ущерба буржуазии, но они
обогатят опыт английского рабочего класса и заставят его мобилизовать свои
силы против буржуазии. Никогда не было так наглядно, как теперь, что
буржуазная Европа живет еще только потому, что европейский пролетариат, в
десять раз материально более сильный, чем русский, не осознал своей силы.
Барометр выборов во всей Европе указывает не только на неустойчивость
политической погоды, но указывает и на то, откуда грянут бури.
Неизвестно только, какие сроки нужны для накопления электричества в
атмосфере.

Закладка в соц.сетях