Жанр: Политика
Заступница: Адвокат С.В. Каллистратова
... и
всесторонне регламентирующие все условия отбывания наказания в лагерях, не
предусматривают права администрации производить личные обыски
родственников, приезжающих на так называемые длительные (до трех дней)
свидания с заключенными. Статья 34 Исправительно-трудового кодекса РСФСР
предусматривает, что в отдельных случаях, когда имеются достаточные
основания, администрация вправе подвергать досмотру (не обыску) вещи и
одежду лиц, входящих на производственные объекты, где работают осужденные,
и выходящих с них, но не родственников, входящих в помещения для свиданий с
заключенным и выходящих из этих помещений.
Однако нам известно из многочисленных рассказов родственников
политзаключенных, что во всех лагерях постоянно производятся обыски, порой
вплоть до раздевания догола. Совершенно очевидно, что существует какой-то
неопубликованный и неизвестный нам нормативный акт, регулирующий эти
обыски. Кем и когда этот акт издан, мы не знаем, но если он существует, то
такой акт явно незаконен, так как нарушает конституционный принцип
неприкосновенности личности, а также статью 3 Всеобщей декларации прав
человека и статью 9 Международного пакта о гражданских и политических
правах. Вообще обыск - это действие должностных лиц, глубоко затрагивающее
права человека, неприкосновенность личности, и поэтому "Основы уголовного
судопроизводства" устанавливают и перечень лиц, имеющих право производить
обыск, и перечень случаев, в которых могут производиться обыски, и порядок
проведения обыска, то есть мотивированное постановление об обыске,
присутствие понятых, санкцию прокурора и т.д.
Сейчас в прессе много сообщений о борьбе с "несунами", и никто из пишущих и
говорящих на эту актуальную тему не задумывается, на каком нормативном акте
основаны повальные обыски в проходных многочисленных фабрик и заводов.
Обыски, затрагивающие права десятков миллионов граждан, большинство из
которых честные и порядочные люди. Но ни в "Основах законодательства о
труде", ни в республиканских кодексах "Законов о труде", ни в
многочисленных опубликованных правительственных и ведомственных нормативных
актах о труде, в том числе и в типовых правилах внутреннего распорядка, -
нигде нет даже намека на возможность проведения массовых обысков
работниками внутренней ведомственной охраны. Я не знаю, издавались ли когда
и кем постановления, приказы, инструкции об этих обысках. Внутренне
убеждена, что такие неопубликованные акты существуют. Так, трудно
предположить, что администрация многочисленных предприятий однотипно
допускает нарушения закона по своей инициативе, без соответствующих
указаний сверху. Я отнюдь не говорю, что не надо бороться с "несунами", то
есть с массовым явлением мелких хищений государственного и общественного
имущества, но если эту борьбу нельзя организовать без обысков, то должен
быть издан и широко опубликован закон, регулирующий порядок, условия и
методы этих обысков.
Обратимся к иным областям права. В статье 74 "Устава связи"
(опубликованного) было указано на возможность отключения телефонов, если
они используются в ущерб государственным интересам. В 1986 г. это указание
помещено в правилах пользования телефонной связью, опубликованных в
бюллетенях нормативных актов министерств и ведомств за 1986 г. Эти правила
можно прочесть в любом отделении связи. Но они не содержат указания на
условия и порядок отключения телефонов. Многочисленные случаи отключения
телефонов в Москве имели место в 70-х и 80-х гг. Есть отдельные случаи и
сейчас. Недавно отключен телефон в квартире правозащитницы Аси Абрамовны
Лащивер.
Отключение производится по распоряжению начальников районных телефонных
узлов. Все обращения к ним оказываются тщетными. Нет ни устных, ни
письменных ответов на вопросы, чем именно и какие именно интересы
государства нарушены и как и кем это нарушение установлено. Все начальники
телефонных узлов, каждый в отдельности, но синхронно, отвечают: "Мы -
исполнители, нам ничего не известно, мы имеем указания", - и палец
многозначительно указывает в потолок. Что же эти указания даются кем-то по
каждому случаю устно или существует неопубликованный нормативный акт и
опубликовать этот акт нельзя, так как его содержание со всей остротой
поднимает вопрос о прослушивании частных телефонных разговоров?
Еще один пример, из другой области права. Существует особый и довольно
сложный порядок оформления регистрации браков с иностранцами. Этот порядок
отличается от обычных норм, установленных "Основами законодательства о
браке и семье" и республиканскими кодексами. Эти правила (когда и кем
изданные, мы не знаем) не опубликованы, и мужчины и женщины, вступающие в
брак с иностранцами, тыкаются, как слепые, как слепые котята, чтобы
постепенно узнавать, когда и куда надо обратиться и какие документы
представить. Мне известен забавный случай, когда молодой американец,
приехавший в СССР к своей невесте второй раз, уже зная о трудностях
оформления, привез с собой напечатанные на машинке подробные выписки из
правил. К сожалению, ни даты, ни номера, ни названия госорганизации,
издавшей эти правила, он не выписал. Вот так. В Америке знают, а у нас...
то ли издано с грифом "для служебного пользования", то ли с грифом "не
подлежит опубликованию", то ли вообще сохранено в тайне.
И, наконец, еще один пример, хотя и не о нормативном акте в строгом смысле
этого слова, но о неопубликованном документе, имеющем значение для
общественности. Речь идет о статье "Еще раз о наркомании" ("Известия" от 22
ноября 1987 г.). Сообщается, что в августе этого года утверждена и начала
действовать в Москве Комплексная программа по борьбе с наркоманией. В какой
форме и кем утверждена эта программа, в статье не указано, программа не
опубликована. Корреспонденты спрашивают, как может общественность
участвовать в борьбе, объявленной в неопубликованном документе? Как
случилось, что несекретный документ стал для общественности закрытым?
Журналисты настойчиво спрашивают: есть ли в утвержденной программе что-то
не подлежащее разглашению, какие-то особые сведения, которые позволяли бы
считать этот документ закрытым? Ответственные работники Управления
внутренних дел Мосгорисполкома, то есть милиция, и руководители прокуратуры
города на последний вопрос категорически отвечают "нет". И все-таки
документ не опубликован. В ответе же редакции зам. председателя
Мосгорисполкома утверждает, что программа является доступной для
общественности. Но ведь не опубликована! И в то же время сообщается, что в
программе указаны приказы и некоторые директивные документы, имеющие
служебный характер. Как написано в статье, "странный подход к гласности".
От себя добавим: не только странный, а убийственный и для гласности, и для
демократии.
Все сказанное дает мне основания для вывода: все без исключения нормативные
акты, регулирующие отношения личности и государства, должны публиковаться в
изданиях, доступных всем гражданам. Осуществление этого необходимого для
установления полной гласности, законности и демократии мероприятия требует
большой работы.
Необходимо:
1. Определить, какие ранее изданные и неопубликованные нормативные акты
указанной выше категории не противоречат закону и необходимы для
поддержания правового порядка в обществе. Все остальные многочисленные
неопубликованные нормативные акты в законодательном порядке признать
утратившим силу.
2. Издать достаточным тиражом сборник действующих ранее неопубликованных
актов, затрагивающих правовые интересы граждан.
3. Отменить Указ Президиума Верховного Совета от 19 июня 1958 г. о порядке
опубликования и вступления в силу законов.
4. Издать общесоюзный закон, которым предусмотреть, что все нормативные
акты, издаваемые всеми управомоченными (как общесоюзными, так и
республиканскими и местными) органами власти, регулирующие взаимоотношения
личности и государства и в той или иной форме затрагивающие права человека,
обязательно должны быть опубликованы для всеобщего сведения и вступать в
силу только через десять дней после опубликования.
Меня спросят, не слишком ли много сил, средств и бумаги потребуется для
осуществления этого мероприятия, не захлебнутся ли в потоке бесчисленных
нормативных актов неискушенные и еще не обладающие правовым мышлением люди.
Выход здесь прост: поменьше издавать нормативных актов, не спешить с
изданием запретительных и ограничительных указов, постановлений,
распоряжений, приказов и инструкций и помнить древнее правовое изречение:
"Все, что прямо не запрещено законом, разрешено". Правда, изречение это
нельзя понимать слишком буквально. Ведь говорить надо не только о
юридических законах, но и о законах морали, нравственности, законах совести
и социальной справедливости. Но это уже вопросы, выходящие за пределы нашей
темы, вопросы, требующие многих лет работы над повышением нравственного
уровня нашего общества.
Открытое письмо писателю Чингизу Айтматову
Дорогой Чингиз Торекулович!
В этом письме, возможно, прозвучат резкие слова, которые до какой-то
степени относятся к Вам. Поэтому оговариваюсь заранее: очень люблю Ваши
повести и романы, глубоко уважаю и ценю Вас как большого, настоящего
художника слова, считаю, что Вы входите в первую десятку писателей - наших
современников. Поэтому постарайтесь без обиды прочитать мое письмо,
продиктованное болью за то, что даже лучшие люди не могут быть до конца
правдивыми перед собой и перед нашим обществом.
Пишу по поводу Вашей статьи "Подрываются ли основы" ("Известия" от 3 мая
1988 г.). Вы начинаете:
"...многие годы после XX съезда, этого мужественного прорыва блокады культа
личности, незаметно затем отнесенного на обочину политического забвения, а
точнее сказать, молчаливо аннулированного, мы, постоянно пребывая в
атмосфере благодушия и неистощимого самодовольства, призванных
демонстрировать псевдостабильность в стране, не пытались думать об этом. Во
всяком случае, вслух никто не размышлял..."
Кто это мы? Молодой, но уже прославленный литератор Чингиз Айтматов?
Имевшие имя и возможность широкого выхода в прессу Константин Симонов,
Сергей Михалков и иже с ними? Созвездие известных писателей,
проголосовавших в 1958 г. за исключение из Союза писателей Бориса
Пастернака?
Должны ли "простые", "маленькие" люди, о которых словами Осипа Мандельштама
можно было сказать:
Мы живем, за собою не чуя страны,
Наши речи за десять шагов не слышны...,
- включать себя в Ваше понятие "мы"?
Мы и до XX съезда, и особенно после него, размышляем вслух, но нас не
многие слышали, и к рупорам мы доступа не имели. Об этих "размышлениях" Вы,
может быть, и не знаете.
Но Вы не можете не знать "Крутого маршрута" Евгении Гинзбург, "В круге
первом" и "Архипелаг ГУЛАГ" Александра Солженицына, "Мои показания"
Анатолия Марченко, песни, стихи и поэмы Александра Галича. Не можете не
знать созданного десятками писателей потока "самиздата" конца 50-х-60-х
гг., который мы читали, делясь разрозненными страницами, как крупицами
сокровищ.
Как можете Вы утверждать: "Мы... не пытались думать об этом. Во всяком
случае, вслух никто не размышлял..."?!
Входят ли в это "никто" а) Андрей Сахаров, бывший с 1969 г. председателем
Комитета прав человека, созданного им вместе с Валерием Чалидзе? б) Наталья
Горбаневская, Татьяна Великанова, Сергей Ковалев и многие другие,
участвовавшие в издании независимого журнала "Хроника текущих событий" и
почти поголовно репрессированные в годы брежневского застоя? в) члены
Московской группы содействия выполнению Хельсинкских соглашений, созданной
Юрием Орловым в 1976 г., так же, как и Украинской, Эстонской, Грузинской,
Армянской Хельсинкских групп, члены которых "вслух размышляли об этом" и
все, поголовно, подвергались обыскам, допросам, арестам, осуждениям к
лишению свободы и ссылкам, либо оказывались выдворенными за границу? г)
издатели независимого журнала "Поиски" - П.Егидес, Р.Лерт, В.Абрамкин, С. и
В.Сорокины и другие? д) группа творческой интеллигенции, направившая в 1969
г. в ЦК КПСС письмо с протестом в связи со слухами о предстоящей
реабилитации Сталина к 90-летию со дня его рождения (письмо, разумеется, не
было опубликовано, и поэтому я не знаю достоверно имен всех его авторов)?
Если перечислить всех, кто не молчал, а размышлял и пытался говорить вслух,
то не хватит букв русского алфавита для обозначения пунктов предыдущего
абзаца. Приведу еще лишь один пример. К той же дате, 90-летию со дня
рождения Сталина, трое совсем молодых людей (им было 19-20 лет) - Вячеслав
Бахмин, Ирина Каплун и Ольга Иоффе - составили листовки, содержащие протест
против реабилитации Сталина.
Это ли не попытка заговорить вслух, закричать, прорвать стену молчания? Но
"наши речи за десять шагов не слышны"... Все трое были арестованы,
содержались в Лефортовской тюрьме. Потом Бахмин и Каплун были "помилованы"
(хотя приговора суда, установившего их виновность, и не было), а Иоффе была
помещена в психиатрическую тюрьму (так называемые психбольницы специального
типа, находящиеся в ведении МВД).
Простите, но я не верю, что Вы написали "мы... не пытались думать об этом",
"вслух никто не размышлял" только потому, что не знали о всех описанных
мною и многих других попытках не только думать, не только вслух размышлять,
но и писать, и кричать, не страшась репрессий.
О Бахмине, конечно, Вы могли и не знать. Но имена многих выдворенных за
границу, подвергавшихся обыскам, допросам, арестам, тяжелым наказаниям, Вы,
конечно, знали и знаете. И знаете, что никто из безвинно репрессированных с
конца 50-х гг. до начала 80-х гг. ни юридически, ни морально не
реабилитирован.
И до тех пор, пока не названы имена этих людей, подвергнутых суровым
репрессиям за "размышления вслух" о том самом, о чем мы все сейчас пишем
или читаем в газете и журналах, - до тех пор не сказана вся полная правда о
нашем прошлом.
5 мая 1988 г.
Выступление в Доме культуры МАИ
Апрель 1989 г.
В декабре 1906 г. особое присутствие Петербургской Судебной палаты
рассматривало дело 167 депутатов 1-й Государственной думы (кадетов,
трудовиков, эсеров и социал-демократов), которым были вменены выпуск и
распространение обращения к народу, принятого в г. Выборге в качестве
протеста против роспуска Государственной думы. Это обращение, впоследствии
получившее название Выборгского воззвания, содержало призыв к пассивному
сопротивлению: "Ни одной копейки налогов в казну, ни одного рекрута в
солдаты", то есть было прямо направлено против царского правительства.
Петербургские адвокаты, защищая подсудимых, требовали их оправдания. В
частности, один из лучших судебных ораторов того времени адвокат
П.А.Александров говорил в суде: "Господа судьи! Мы не можем защищать, мы
можем только преклоняться перед ними. Они наши защитники, а не мы их
защитники! Нам ли их защищать, нам ли защищать тех людей, в сердцах которых
сосредоточилась вся жизнь целого народа... Мы гордимся ими, мы обожаем их
за то мужество, за ту стойкость, за те страдания, которые они испытали...
Вот почему адвокаты выступают здесь не как защитники преступников, а как
граждане своей страны".
А в 1969 г. один из лучших советских адвокатов Борис Андреевич Золотухин
был исключен из Московской коллегии адвокатов за смелую, принципиальную и с
правовой точки зрения обоснованную защиту Александра Гинзбурга, которого
осудили по ст. 70 УК РСФСР (антисоветская агитация и пропаганда) за
составление и распространение "самиздатского" сборника материалов по делу
Ю.Даниэля и В.Синявского - "Белой книги". Золотухин начал свою речь
словами: "Товарищи судьи! Я имею честь защищать Александра Гинзбурга". И
дальше он сказал, что считает более гражданственной позицию человека, не
промолчавшего при виде того, как невиновных людей, - он имел в виду Даниэля
и Синявского, - уводят под конвоем.
За годы сталинского террора мы полностью утратили лучшие традиции русской
адвокатуры. В те страшные времена любая независимая речь адвоката в суде
была просто немыслима. Не говоря уже о том, что подавляющее большинство
репрессий осуществлялось не только без участия защиты (закон 1934 г.), но и
помимо суда вообще. Основным чувством адвокатов, выступавших в судах по
делам, которые имели хоть какой-то политический оттенок, был страх. Этот
страх не успел выветриться за короткие годы так называемой хрущевской
оттепели (в процессе реабилитации жертв сталинизма в 50-х гг. адвокатура
никакой роли не играла).
И правозащитники 60-х, 70-х, начала 80-х гг., в массовом порядке (правда,
не миллионами, а тысячами) привлекавшиеся по ст.ст. 70, 190-1 и 190-3 УК
РСФСР (и по соответствующим статьям УК других республик), по существу
остались без всякой, или по крайней мере, без полноценной защиты в суде.
Вспоминается анекдотический разговор, в действительности имевший место в
компании адвокатов в 60-х гг. Говорили о русских судебных ораторах. Кто-то
упомянул фамилию Бобрищева-Пушкина. И тогда один из моих коллег сказал:
"Бобрищев-Пушкин! Он императора не боялся, а я милиционера боюсь - как же я
буду речи произносить?" Смешно? Нет, трагично. Защитники Даниэля и
Синявского, хорошие московские адвокаты, не осмелились закончить свои
защитительные речи в суде просьбой об оправдании. И это при том, что оба
подсудимых не признавали себя виновными по ст. 70 УК РСФСР. И сколько раз
мы потом слышали адвокатов, которые в судах лепетали жалкие слова о
смягчении наказания людям, не признающим себя виновными. А это
противоречило не только адвокатской этике, но и закону (презумпция
невиновности!).
Только очень небольшое число московских адвокатов (об адвокатах других
городов я не знаю) решалось на смелую, независимую защиту по политическим
процессам в судах. Среди них такой прекрасный адвокат, как Дина Исааковна
Каминская, и еще несколько человек позволяли себе выступать с полной
защитой. Остальные вели себя так, как добрые прокуроры. Злой прокурор
просит много наказания, а добрый прокурор - просит мало наказания. И вплоть
до того, что людям, не признающим себя виновными, просит смягчить наказание
(как в процессе Даниэля и Синявского). При этом давление на адвокатов
несомненно оказывалось, и надо было этому давлению противостоять.
Чтобы не быть голословной, сошлюсь хотя бы на примеры из собственной
практики 1967 г. Мое первое дело - по ст. 190-3 УК РСФСР (активное участие
в групповых действиях, нарушающих общественный порядок). Судили рабочего
Хаустова за участие в митинге в защиту арестованных Гинзбурга, Галанскова,
Добровольского и Лашковой.
В перерыве перед моей защитительной речью секретарь суда вызывает меня в
совещательную комнату. Там судья, прокурор и некто "в штатском". Судья меня
спрашивает, что я собираюсь говорить в защитительной речи. Я отвечаю: "Это
вы услышите через десять минут". "Штатский" замечает, что лучше
договориться об этом сейчас. Разумеется, я "договариваться" отказываюсь. В
защитительной речи я обоснованно доказываю отсутствие в действиях Хаустова
состава преступления и прошу об оправдательном приговоре. Приговор - три
года лишения свободы.
21 августа 1968 г., как известно, были введены в Чехословакию советские
войска и войска некоторых стран Варшавского договора. Событие это
взволновало общественность не только в нашей стране, но и во всем мире. 25
августа небольшая группа московских правозащитников <...> вышла к Лобному
месту на Красной площади с плакатами <...> и простояла у Лобного места
всего пять минут. <...>
Защитниками обвиняемых были адвокаты Д.Каминская, Ю.Поздеев, Н.Монахов и я.
За несколько дней до суда нас, адвокатов, поочередно вызывали в Президиум
Московской городской коллегии адвокатов, предлагая дать свои выступления в
письменном виде заранее. Разумеется, я отказалась, так как: а) своих речей
я никогда не пишу, б) речь окончательно складывается только после
рассмотрения дела и выступления прокурора и в) закон не обязывает меня
предоставлять письменный текст защитительной речи кому бы то ни было. Меня
пытались уговорить, высказывали сомнение, смогут ли они меня допустить до
участия в деле. На это я ответила, что отказываться от защиты не буду, а
как они сумеют устранить меня от дела - не знаю. Потом я узнала, что такая
же беседа была проведена с адвокатом Д.И.Каминской. Она ответила то же, что
и я. (Ей-Богу, мы заранее не сговаривались.)
От участия в процессе нас все-таки не отстранили (законный предлог найти
было невозможно). В защитительных речах Каминская, я и наши коллеги
адвокаты Поздеев и Монахов дружно (и с правовой точки зрения совершенно
обоснованно) требовали оправдать наших подзащитных. Приговор был, конечно,
обвинительный, и все пятеро осужденных полностью отбыли назначенные судом
наказания.
Иногда меня спрашивали, ради чего было рисковать, наживать "неприятности",
для чего "речи произносить", если было все впустую и обвинительные
приговоры выносились неукоснительно. На эти вопросы мне хочется ответить
двумя цитатами. Первая - из песни "Адвокатский вальс" талантливого поэта и
барда, известного правозащитника 60-х-70-х гг. Юлия Кима:
Ой правое русское слово,
Луч света в кромешной ночи!
Пусть все будет вечно хреново...
И все же ты вечно звучи!
Вторая - из последнего слова на суде поэта Ильи Габая <...> "Факты, которые
я считал необходимым довести до сведения моих соотечественников, казались
мне вопиющими, и умолчание в некоторых случаях было для меня равносильно
соучастию".
Да, добиться подлинного правосудия мы не могли, но свободное слово звучало
с судебной трибуны и вызывало некоторый общественный резонанс.
Многие адвокаты отказывались под разными предлогами принимать защиту по
политическим делам. Один вполне уважаемый мною адвокат как-то сказал мне:
"Вы можете меня презирать, но я говорю откровенно - боюсь". Я не презираю
его. Такое тяжелое было время. Гораздо хуже поступали те, кто принимал
защиту и фактически выступал в процессе в роли второго, правда, "доброго",
прокурора.
С каждым годом было все труднее найти адвокатов для защиты привлеченных к
суду правозащитников. Дело осложнялось тем, что существовал неписанный
закон, по которому защита по ст. 70 УК РСФСР разрешалась не всем адвокатам,
а только имеющим "допуск", то есть включенным в списки, согласованные с
КГБ. И я, и адвокат Каминская, и многие другие, "допуска" не имеющие, не
могли принимать защиту по ст. 70 УК и выступали только в процессах по ст.
190-1 и 190-3 УК. Позднее и по этим статьям стали требовать "допуск".
Многие подсудимые сами отказывались от назначенных им адвокатов с
"допусками", не надеясь на полноценную защиту. Тех же немногих адвокатов,
которые в политических процессах держались независимо, так или иначе
"укрощали" либо устраняли. Об исключении из адвокатуры Б.А.Золотухина я уже
упоминала. Он только теперь восстановлен и вновь стал блестящим судебным
оратором. У Д.И.Каминской, талантливого, смелого и принципиального
адвоката, сделали обыск, пригрозили привлечением к уголовной
ответственности, вынудили ее уйти из адвокатуры и впоследствии эмигрировать
из страны.
Со мной поступили проще и "гуманнее". В один прекрасный день заведующий
юрконсультацией, где я работала, сообщил мне, что он от начальства получил
приказ (по телефону!): "Адвокату Каллистратовой ни одного ордера на
выступления в суде по политическим делам не выдавать". Я пошла к
председателю Коллегии протестовать против беззакония и дискриминации. Очень
доброжелательно мне улыбнувшись, председатель сказал: "Знаю, что незаконно,
а вы, Софья Васильевна, пожалуйтесь на меня!" Вот так. Жаловаться явно было
бесполезно. Я ушла из адвокатуры, благо возраст был уже солидный.
К уголовной ответственности меня привлекли значительно позже и не как
адвоката, а как члена Московской Хельсинкской группы. Когда я ушла из
адвокатуры на пенсию и вступила в Хельсинкскую группу, начались вызовы на
допросы, обыски (у меня их было пять), изъятия при обысках моих личных
архивов, переписки, магнитофонных кассет, пишущих машинок, фотографий (в
частности, у меня изъяли два больших фотоальбома с фотографиями, которых
было более пятисот, некоторые из них уникальные), машинописных сборников
стихов Гумилева, Мандельштама, Коржавина и многое другое. Кроме пишущих
машинок и фотоувеличителя мне так ничего не возвратили до сих пор.
Наконец, в декабре 1981 г. против меня было возбуждено уголовное дело по
ст. 190-1 УК РСФСР. Но это уже другая тема. Замечу только, что мне повезло:
под стражу меня не взяли. Дело висело над моей головой годы. И только в
1988 г., превратившись в адвоката в своем собственном политическом деле,
мне удалось добиться прекращения его "по реабилитирующим основаниям", то
есть за отсутствием в моих действиях состава преступления.
Сейчас остро стоит вопрос о реабилитации необоснованно осужденных в годы
застоя правозащитников, отбывших наказания или "помилованных" в 1987-1988
гг. Ведь большинство из них были осуждены за инакомыслие, за смелое
открытое слово, за протесты против беззакония и нарушения прав человека, за
высказывание тех или иных мыслей, которые сейчас широко обсуждаются в
печати, на телевидении, на собраниях официальных и неофициальных
организаций, звучат с различных, в том числе и с высоких трибун.
Будем надеяться, что перестраивающаяся и приобретающая подлинно новое
правовое мышление адвокатура активно возьмется за работу по реализации
права осужденных правозащитников 60-80-х гг. на полную реабилитацию. <...>
Указом Президиума Верховного Совета СССР от 8 апреля 1989 г. изменена
коренным образом ст. 7 Закона от 25 декабря 1958 г. "Об уголовной
ответственности за государственные преступления". Отныне нет состава
преступления, именуемого "антисоветской агитацией и пропагандой", а
наказуемыми являются только такие действия, как "публичные призывы к
свержению государственного и общественного строя или к его изменению
способом, противоречащим Конституции СССР".
Но одновременно с этим Указом введена новая ст. 11-1 того же закона о
наказуемости за оскорбления или дискредит
...Закладка в соц.сетях
