Жанр: Политика
Заступница: Адвокат С.В. Каллистратова
...о адресу: я только защищаю, а вы хотите, чтобы я
стала обвинителем".
Конечно, она различала среди своих подзащитных людей плохих и хороших,
жертв судопроизводства и преступников. Но защитницей она была всем им, в
защиту каждого вкладывала все свое умение и всю душу, которая не скудела от
того, что принимала на себя скорби сотен, а вернее, тысяч людей, - ведь
Софья Васильевна была защитницей так много лет! И не устала быть
защитницей.
Я познакомилась с тем, как Софья Васильевна вела дела своих подзащитных,
благодаря тому, что, когда я осталась без работы, она давала мне для
заработка перепечатывать ее обращения в суд и в правоохранительные органы.
Меня каждый раз поражало, что она, человек кристальной души и жестких
правил порядочности, по делам отъявленных мерзавцев выступала так, как если
бы попавший в переплет был ее заблудшим сыном.
Что же говорить о том, как она защищала правозащитников!
Первым таким делом было дело Виктора Хаустова - участника демонстрации на
Пушкинской площади в Москве 22 января 1967 г. с протестом против ареста
"самиздатчиков" - Юрия Галанскова и его товарищей. Запись этого суда и
выступления на нем Софьи Васильевны ходила в "самиздате". Это дело было
первым по статье о "клевете на советский общественный и государственный
строй", на котором адвокат потребовал оправдания обвиняемого. Трудно
представить себе сейчас, как это звучало тогда.
Блестящие выступления на других судах по политическим обвинениям тоже
ходили в "самиздате" (по делам П.Г.Григоренко, И.Яхимовича, Н.Горбаневской,
В.Делоне, крымских татар и многих других). Эти выступления были не только
образцами гражданского мужества адвоката, но и заочным правовым обучением
всех, кто их читал, а в таком обучении, ох, как нуждалось (и, увы,
нуждается до сих пор) наше общество, включая правозащитников. Ведь, за
редкими исключениями, мы защищали права человека по сердечному импульсу
сострадания, а вовсе не потому, что в этом праве поднаторели. Напротив,
почти все мы были в этой области очень невежественны. Так что Софья
Васильевна была не только нашим защитником, но и нашим просветителем,
советником, нашим учителем в области права.
К сожалению, мне ни разу не удалось слышать ее выступления в суде. Но
говорили мне (в частности, отец Ларисы Богораз, Иосиф Аронович, слышавший
речь Софьи Васильевны в защиту В.Делоне - участника демонстрации протеста
против советской оккупации Чехословакии), что выступления эти производили
еще более сильное впечатление, чем чтение их текстов. "Софья Васильевна,
выступая, преображалась. Она была прекрасна, глаз не отвести. Нельзя было с
ней не соглашаться", - говорил Иосиф Аронович.
Приход Софьи Васильевны в правозащитное движение уже не в качестве
профессионала-адвоката, а в качестве члена Рабочей комиссии по
расследованию использования психиатрии в политических целях (консультант с
января 1977 г.), а затем члена Московской Хельсинкской группы (с ноября
того же года) был совершенно закономерен, потому что пафосом правозащитного
движения было близкое ее сердцу заступничество за жертв беззаконий и
жестокости и потому что люди, ставшие правозащитниками, по определению были
родственными ей душами, как и она, клавшими "живот свой за други своя". То,
что она была консультантом, советником и адвокатом правозащитников (да и в
силу разницы в возрасте - она принадлежала к поколению наших родителей),
создавало дистанцию между ней и нами - естественного нашего благоговения
перед ней. Но, преодолевая эту дистанцию, она стала для многих из нас
дорогим другом.
Ежегодными дружескими собраниями был день рождения Софьи Васильевны. Ее
большая комната в коммуналке на улице Воровского бывала тесной в этот день.
Еще бы, ведь это был своеобразный парад правозащитников. Все они собирались
вокруг праздничного стола, который сами и помогали ей приготовить. Рядом с
ней в этот день всегда сидел Андрей Дмитриевич Сахаров. Кто бы подумал, что
и уйдут они из жизни почти одновременно: 8 декабря он произнес прощальное
слово над гробом Софьи Васильевны, а 14 декабря не стало его самого.
Постоянным гостем в день рождения Софьи Васильевны бывал ее любимый бард -
Юлий Ким - уж конечно, с гитарой. В этот день обязательно исполнял он
"Адвокатский вальс", навеянный Софьей Васильевной и ей и ее коллеге
Д.И.Каминской посвященный.
А.Сахаров
Из книги "Воспоминания"
Я получал много писем: с выражением поддержки (я думаю, что большинство
таких писем осело в КГБ и до меня дошла лишь очень малая доля), с
осуждениями, с угрозами (письма последних двух категорий приходили очень
странно - то их не было вообще, то, обычно после какого-либо моего
выступления, они приходили целыми пачками; я думаю, что письма с угрозами в
основном исходят непосредственно от КГБ, а письма с осуждением моего
вмешательства в то или иное дело - скажем, Засимова или Затикяна, или моего
письма Пагуошской конференции и т.п. - частично исходят от КГБ, а в
большинстве - от реально негодующих граждан и просто выборочно отобраны КГБ
из большого числа писем другого содержания <...>
Но не обо всех этих, важных самих по себе, категориях будет далее речь в
этой главе. Она посвящена письмам и посетителям с просьбой о помощи. Письма
с просьбой о помощи стали приходить сразу после объявления о создании
Комитета прав человека в ноябре 1970 г. Тогда же появились первые
посетители - сначала на Щукинской, потом на улице Чкалова. За девять с
лишним лет - до моей депортации в Горький - многие сотни писем, сотни
посетителей! И в каждом письме, у каждого посетителя реальная, большая
беда, сложная проблема, которую не решили советские учреждения. В отчаянии,
потеряв почти всякую надежду, люди обращались ко мне. Но и я почти никогда,
почти никогда не мог помочь. Я это знал с самого начала, но люди-то
надеялись на меня. Трудно передать, как все это подавляло, мучало. К
сожалению, я в этом трудном положении слишком часто (по незнанию, что
отвечать, по неорганизованности, по заваленности другими срочными делами)
выбирал самый простой и самый неправильный путь: откладывал со дня на день,
с недели на неделю ответ на письмо; потом или отвечать уже было бесполезно
по давности, или оно терялось, но при этом не переставало мучить меня.
Таких оставшихся без ответа писем было бы еще гораздо больше, если бы не
бесценная помощь, оказанная мне Софьей Васильевной Каллистратовой. Ранее
мне предложил свою помощь один из советских журналистов, но я не сумел
вовремя воспользоваться ею. (Я не хочу называть фамилии, но тот, о ком я
пишу, поймет, что речь идет о нем, если эти воспоминания когда-либо попадут
в его руки. Я пользуюсь случаем выразить ему свою признательность.)
Прежде чем переходить к отдельным делам, я должен сказать несколько слов о
самой Софье Васильевне.
Это - удивительный человек, сделавший людям очень много добра. Простой,
справедливый, умный и добрый. Редко когда все эти качества соединяются, но
тут это так. По профессии Софья Васильевна юрист, адвокат. Более 20 лет она
вела защиту обвиняемых по уголовным делам, вкладывая в это дело всю свою
душу, жажду справедливости и добра, желание помочь - и по существу, и
морально - доверившимся ей людям. Нельзя было без волнения слушать ее
рассказы. Для нее всегда всего важней была судьба живого конкретного
человека, стоящего перед ней. Однажды, как она рассказывала, она защищала
молодого солдата М., обвиненного в соучастии в изнасиловании. Улики явно
были недостаточны, и, по убеждению Софьи Васильевны, он был невиновен, но
был приговорен к смерти. Она посетила какого-то большого начальника, и тот,
несколько неосторожно, не понимая, с кем имеет дело, стал ей рассказывать,
что сейчас расшаталась дисциплина в армии, очень много случаев воинских
преступлений и что с целью поднятия дисциплины суровый приговор М. очень
полезен, отменять его ни в коем случае не следует. Реакция Софьи Васильевны
была неожиданной для него, огненной. Она начала кричать на начальника:
- Вы что, на смерти, на крови этого мальчика хотите укреплять дисциплину,
учить своих подчиненных?!
... И дальше все, что тут следовало сказать. Кричала она так громко и
решительно, что начальник явно испугался. В конце концов ей удалось
добиться пересмотра приговора. В другом деле ей удалось добиться того, что
пятнадцатилетний приговор двум обвиняемым, которых она считала невиновными,
был заменен 10 годами заключения. Когда она, уже после оглашения приговора,
собирала свои бумаги, собираясь уходить, очень расстроенная, к ней подошли
заседатели кассационного суда и спросили:
- Ну что, товарищ адвокат, вы довольны результатом?
- Как же я могу быть довольна, ведь нет никаких доказательств вины
обвиняемых, а они приговорены к заключению!..
Несколько удивленный такой логикой, один из заседателей сказал:
- Если бы были доказательства, разве мы изменили бы приговор?..
Одним из выводов, которые Софья Васильевна вынесла из своего адвокатского
опыта, является неприятие смертной казни, как нечеловеческого, чудовищного
и социального вредного института.
Всю свою жажду справедливости, осуществлению которой она пыталась
способствовать на протяжении многих лет адвокатской работы, она перенесла
на защиту обвиняемых за убеждения, узников совести. Эта единственно
возможная для нее позиция изменила всю ее жизнь, само место ее в мире. Эта
же линия в конце концов привела ее к участию в открытых общественных
выступлениях, в Хельсинкскую группу, а потом - к преследованию, допросам,
обыскам <...>
Софья Васильевна защищала в числе других Петра Григоренко, Наталью
Горбаневскую. Читая материалы этих давних судов, видишь, как умно и смело
она вела защиту. Но не менее важна для обвиняемых была ее теплота при
встрече с ними, та связь с внешним миром, которая при этом
восстанавливалась.
Когда Софья Васильевна согласилась помогать мне в переписке, я стал
приносить к ней получаемые мною письма целыми сумками. Она отвечала на них,
давала юридические и просто житейские советы, основанные на ее богатом
жизненном опыте. Потом я подписывал эти письма (после обсуждения с нею),
она их отсылала. Конечно, и она не была способна сделать чудо. Но все же
письма не оставались без ответа. Это уже было кое-что, хотя бы в моральном
смысле. Софья Васильевна оставляла у себя письма и копии ответов. Но весь
этот архив через несколько лет попал в КГБ - он был конфискован при одном
из обысков у Софьи Васильевны <...>
А.Романова
Опора и защита
С Софьей Васильевной я познакомилась в 1977 г., до этого много слышала о
ней как о незаурядном, смелом адвокате, честно выступавшем на "открытых"
политических процессах, куда далеко не всегда попадали даже самые близкие
родственники подсудимых.
Не по своей воле в 1976 г. Софья Васильевна ушла на пенсию. Официально. Из
Московской коллегии адвокатов. Но вся жизнь ее до рокового декабрьского дня
1989 г. - титанический труд именно защитника, помощника, опекуна огромного
числа людей. В комнате ее на улице Воровского всегда были посетители:
друзья, знакомые, совсем незнакомые люди со своими нуждами и нуждами
близких. Число людей, которым Софья Васильевна помогла добрым, разумным
советом, своим - всегда! ко всем! - добрым участием, я думаю, исчисляется
многими сотнями. Я (и не только я) лишь диву давались: откуда у нее столько
сил?
Все, что мы знали: как вести себя на допросах, на обысках, на работе
(многие из нас подвергались всевозможным преследованиям на службе), - мы
знали от Софьи Васильевны. Высочайшая юридическая квалификация,
замечательный ум, абсолютная доступность, удивительная всесторонняя
одаренность, прежде всего одаренность добротой, притягивали к ней
колоссальное число людей. Такого смелого, отзывчивого адвоката, как она,
наверное, больше не было.
Мне приходилось не раз искать адвокатов для политзаключенных. И не только
по политическим делам: была такая практика с 1978 г. - перед окончанием
срока политзаключенных возбуждать против них фальсифицированные уголовные
дела. Я приходила к Софье Васильевне, она брала со вздохом изданный список
адвокатов Московской коллегии и, пролистав его, выбирала немногих, к
которым стоило обращаться. А дальше... Лучше не вспоминать... Одни из них,
услышав ссылку на Софью Васильевну, вздрагивали и спешили закончить
разговор; другие, понимая, какой предстоит процесс, отговаривались другими
неотложными делами; третьи честно признавались, что из страха за такое дело
не возьмутся. Найти адвоката на такой процесс было неимоверно трудно, тем
более что ехать надо было в места весьма отдаленные. Иногда за риск
некоторые из них просили очень большое вознаграждение. Но в редких случаях
бывала действительно честная, принципиальная защита человека невиновного.
Софья Васильевна следила за всеми известными в кругу правозащитников
процессами и очень радовалась, когда неожиданно молодой, малоизвестный
адвокат выступал в процессе квалифицированно и честно. И бескорыстно.
Одна моя знакомая, адвокат, много раз говорила мне, что не может же любой
человек, не имеющий медицинского образования, лечить людей, а почему-то
защищать права людей берутся и без юридического образования. У Софьи
Васильевны был абсолютно противоположный взгляд на это. Защищать,
отстаивать элементарные человеческие права может, считала она, каждый, у
кого есть нравственное отношение к жизни. А чтобы делать это юридически
грамотно в стране, где и Уголовный кодекс и вся процессуальная машина
работают не на права людей, Софья Васильевна призывала учиться и сама
учила, направляла очень многих.
"Диссидент, правозащитник должен всегда переходить улицу на зеленый свет",
- говорила она. При имеющемся Уголовном кодексе и практике его применения
любой неверный шаг мог привести правозащитника на скамью подсудимых.
Известно дело Мальвы Ланды, которая за неосторожное обращение с огнем, не
повлекшее никаких тяжелых последствий, была осуждена на ссылку только
потому, что являлась членом Хельсинкской группы. Или дело Татьяны Трусовой
о тунеядстве!
Степень участия Софьи Васильевны в судьбах людей была наивысшей. Для многих
она стала просто очень близким, родным, любимым человеком. Совсем уже
больная, в 1988-1989 гг. она выступала публично, рассказывая о работе
Хельсинкской группы, о правозащитном движении. Ее выступления были самыми
яркими и точными. Но она не рассказывала, с каким трудом создавались эти
документы, как устанавливалась достоверность фактов, особенно если речь шла
о лагерях. С какой осторожностью, уменьем и риском, по крупинкам добывались
они... Сколько нужно было выслушать людей, самых разных, чтобы установить
истину.
Известность и авторитет Софьи Васильевны среди заключенных были очень
значительны. Я знаю случай, когда бредовая идея одной политзаключенной была
отвергнута, в том числе и ею самой, одной-единственной фразой: "Софья
Васильевна сказала, что это не так".
В 1990 г. я видела фильм о преследовании политзаключенных в советских
лагерях и психбольницах (там есть кадры беседы с Софьей Васильевной). Затем
состоялась встреча с авторами фильма. Создатели его, молодые люди, сказали,
что за несколько месяцев работы они неимоверно устали, что материал так
тяжел, так угнетает, что невозможно больше им заниматься. Софья Васильевна
годами, десятилетиями, уже совсем больная, жила чужими бедами, ужасами
чужих судеб. И не уставала, не давала себе передышки - не могла.
Этот удивительный человек принес в наш мир так много добра, что его еще
надолго-надолго всем нам хватит.
М.Зотов
Высокий дух и справедливость
В ту ночь я по обыкновению включил транзистор. Прозвучали новости, и вдруг:
"Передаем текст открытого письма Софьи Васильевны Каллистратовой Чингизу
Айтматову..." Это была отповедь человеку, безапелляционно заявившему в
печати, что все мы терпели и молчали во времена не столь отдаленные.
Обычно после непродолжительного бодрствования у транзистора я засыпал...
Однако в ту ночь нахлынули воспоминания. И потрясение: "Господи, да сколько
же ей лет?" Ведь даже тогда, в 1976 г., когда я впервые оказался у нее в
гостях на улице Воровского, у нее за плечами было чуть не полсотни лет
работы юристом и более тридцати из них - адвокатом! Я как бы вновь услышал
ее голос, ее мгновенную и точную реакцию на чье-то неразумие,
несправедливость. Однажды кто-то из пришедших к ней стал с неистовой
злостью ругать коммунистов - не кого-либо конкретно, а коммунистов как
таковых. Софья Васильевна, послушав малость, без всякого нажима оборвала
говорившего: "Зачем же так? И среди коммунистов немало хороших людей. К
тому же и сама идея коммунизма не так уж плоха".
В ночь на 25 мая 1976 г. я, как и некоторые другие, разбрасывал по Москве
фотолистовки (самую большую их часть мне удалось разбросать вдоль бетонной
дорожки, ведущей от станции метро "Университет" к зданию университета). В
конце листовки были такие слова: "... И скотину можно накормить досыта, и
раба можно одеть в прекрасные одежды, - от скотины, от раба человека
отличает только свободное мышление. Но этого-то нам иметь не позволено..."
Так писали мы, рабочие. Софья Васильевна хорошо знала настроения рабочих.
Деятельность именно таких людей, как она, позволила рабочим поверить, что
диссиденты отстаивают интересы не только интеллигенции. Во всяком случае в
моем деле так и было. В лице Софьи Васильевны Каллистратовой трудовой народ
потерял своего верного защитника.
Низкий мой поклон ее светлой памяти!
М.Петренко-Подъяпольская
С благодарностью вспоминаю
Нашу семью с Софьей Васильевной Каллистратовой связывают многие годы
дружбы. Воспоминания о ней я хочу начать с двух писем, написанных всего за
полгода до ее смерти. Переписка возникла из-за неожиданной разлуки, пока мы
жили в одном городе, необходимости в ней не было. Письмо Софья Васильевна
адресовала мне тридцатого июня 1989 г.
"Милая моя Машенька!
Сама не знаю почему, только я уже давно не пишу никому писем. А вот
получила вашу грустную открытку, и стало стыдно за свое молчание. Вы
знаете, как я и все мое семейство Вас любим. Всегда помню Вас, а писать -
не пишется.
То, что Вы тоскуете и Москва для Вас желанное и пока недостижимое "дома" и
"у нас" (а не "у Вас"), понятно. Иначе и быть не могло. Но с Вами Настенька
и внуки - на этом, очевидно, надо строить свою жизнь и постараться, чтобы
Алеша и Ксюша выросли русскими (хотя неизбежно станут американцами, но хотя
бы русскими по духу). Вот начала письмо и уже не понимаю, как могла столько
времени не писать.
Я на старости лет "пустилась в свет". Выступаю на разных клубных
мероприятиях и даже заседаю в правлении Советско-американского фонда
"Культурная инициатива"... В подтверждение своей "бурной деятельности"
посылаю Вам фотографию - дотошный фотокор из агентства АПН щелкнул
фотоаппаратом, когда я выступала в клубе "Московская трибуна".
В субботу была на домашней встрече (вернее - прощании) с Юрой Орловым. Он
пробыл в Москве всего неделю. Из рыжего стал совсем белый, но по-прежнему
полон энергии.
Мое семейство живет обычно. Марго днюет и ночует на работе и, как всегда,
ничего не успевает - приобретение жратвы и уборка квартиры тоже на ней.
Галя пока что успешно учится, за первый курс остался один экзамен. Что
будет на "кризисном" втором, - не знаю. Мелкие дети сейчас все в разгоне. Я
отдыхаю от них и в то же время - скучаю без них.
...Я пока сижу в Москве, так как Марго собирается в командировку в Среднюю
Азию, а я без нее - никуда.
Вот все, что у нас происходит.
Знаю, что Вите Некипелову совсем плохо... Бедная Ниночка (жена
В.Некипелова. - Сост.).
Машенька, напишите мне большое письмо о себе и обо всех своих. Обещаю
ответить обязательно.
Целую Вас".
Мое письмо (не ответное, а просто письмо) оказалось, наверное, одним из
последних, полученных ею. Я привожу его почти целиком. Я писала живой Софье
Васильевне, и письмо получилось живым. А те слова, что приходят в голову
мне сейчас, представляются искаженными болью и растерянностью. В тот год я
потеряла трех очень близких мне людей (они, конечно, дороги многим):
Виктора Некипелова, Софью Васильевну и следом за ней Андрея Сахарова. С
каждым из них жизнь связала меня такими крепкими узами, что писать о них,
об ушедших, мне невероятно тяжело.
Письмо мое было написано ко дню рождения Софьи Васильевны, то есть к 19
сентября 1989 г. Сейчас я переписываю его с чудом сохранившегося черновика.
"Дорогая моя Софья Васильевна!
Второй раз за долгие годы не удается мне посетить Ваше застолье в день
Вашего рождения. Грущу по этому поводу и заранее пишу поздравительное
письмо.
Поздравляю Вас, и Марго, и внуков Ваших, и их жен, и правнуков Ваших, и
друзей Ваших с тем, что у них есть Вы - человек замечательный... Я и себя
поздравляю с тем, что знаю Вас уже поди двадцать лет, если не более. Все мы
черпаем от Вашей доброты, жизненного опыта и умения видеть мир не только
рассудочным и эмоциональным зрением, но препарировать его, извлекая
основное в терминах юридических. Без этого, вашего, умения число
репрессированных правозащитников неизбежно бы возросло.
Я помню, как Гриша (муж М.Подъяпольской. - Сост.), придя с кассационного
суда над Хаустовым, где он видел Вас впервые, рассказал о Вас. И какое
чарующее впечатление Вы на него произвели. Как мы познакомились, я не
помню. Как-то за чайным столом Вы прочли нам лекцию о правонарушениях в
уголовных делах. Мы поняли, что они отличаются еще большей маразматической
иррациональностью, чем нарушения в политических процессах. Теперь <...>
стали известны их чудовищные масштабы и даже причины, о которых тогда мы
только догадывались. А Вы знали обо всем этом и боролись не только за нас,
а и за любого несправедливо обвиненного и уже осужденного из тех, с кем Вас
сталкивали Ваша профессия и Ваша подвижническая жизнь.
Чувство радости узнавания и благодарности к Вам за то, что с открытым
глазами Вы избрали тот же путь, какой мы считали единственно возможным для
себя, - путь нравственного сопротивления злу и несправедливости стал
фундаментом наших взаимоотношений. Поколение наших родителей, многое
понимая, отгораживалось от необходимости анализировать систему зла и от
деятельного сопротивления пустым формулам. Причина была понятна - страх. Вы
его сумели побороть в себе, хотя осведомленность Ваша о глубинах порочности
системы была куда шире и глубже чем у многих <...> С тех пор так много было
пережито, передумано и сделано вместе. Произошли необратимые процессы,
разметавшие нас физически, - а заботы и чаяния все те же. Жизнь на другом
континенте не сделала меня другой. Только возможности окоротила. И я рада
тому, что Вам выпало не только счастье говорить во всеуслышанье, но и
созидать общественное сознание, возвращая его к вечным ценностям.
Появилась надежда на то, что правда о Ваших бывших подзащитных, живых и
погибших, сделавшись достоянием общественного сознания, затруднит рецидивы
произвола и беззакония в нашем Отечестве. Боже, как много Вам еще предстоит
сделать! Будьте здоровы и счастливы, и дай Вам Бог сил!
Крепко Вас обнимаю и целую. Всегда помню и люблю.
Ваша Маша".
Я смотрю на фотографию Софьи Васильевны (из того же последнего ее письма.
Смотрю со смешанным чувством грусти и радости: Софья Васильевна на трибуне
у микрофонов, а в перспективе - зал, заполненный слушателями, реакцию
которых ловят как всегда внимательные ее глаза. Как будто не было
бесконечных лет "застоя", лет диссидентского противостояния, когда в пору
адвокатской практики ей приходилось выступать на политических процессах
перед аудиторией специально подобранных, идеологически оболваненных
слушателей. Судьи полностью соответствовали этой публике. Исключение
составляли только подсудимые, да кое-кто из их родственников...
На уголовных процессах все, наверное, было иначе, но и там ей приходилось
вести титаническую борьбу за соблюдение процессуальных норм и законов, ради
человечности. И только в ее двухкомнатном отсеке в коммунальной квартире,
за чайным столом, собиралась ее настоящая аудитория - благодатная и
благодарная. У Софьи Васильевны для всех находились и время и силы
выслушать и понять. Ее практические советы всегда сопровождались анализом
казуса, из которого следовало, что советы будут полезны, только если вторая
сторона (ею, как правило, была государственная инстанция) тоже станет
действовать в пределах закона. Софья Васильевна объясняла, что это
случается отнюдь не всегда и что заставить своего оппонента соблюдать
законы - задача очень трудная, благородная и необходимая.
Нам всем хотелось превращения нашей страны в правовое государство.
"Самиздат" был наводнен правозащитной литературой: выпустил свои "Правила
поведения" на допросах Есенин-Вольпин; В.Чалидзе и А.Твердохлебов издавали
сборник статей "Общественные проблемы". Конкретные дела по защите
гражданских прав вели Б.Цукерман и Э.Орловский.
После арестов членов Хельсинкской группы стали вызывать на допросы и Софью
Васильевну. Сначала она мотивировала отказы от дачи показаний, но после
того, как такой отказ послужил для суда "достаточным основанием", чтобы
включить ее в список свидетелей по делу Т.Осиповой, якобы подтверждающих
вину последней, отказы перестали ею мотивироваться. 24 февраля 1982 г.
А.Д.Сахаров выступил с заявлением в ее защиту. Ссыльный - в защиту
подследственной! Тем же летом Софье Васильевне было предъявлено обвинение
по статье 190-1.
Так свершилось то, что мучало Софью Васильевну многие последующие годы:
Московская Хельсинкская группа объявила о прекращении своей деятельности.
Начались для Софьи Васильевны горькие времена. Нет, ее не посадили, ее дело
было приостановлено производством. Радовалась семья, радовались друзья. Для
нее цена этой очень относительной свободы казалась непомерной: прокуратура
имела юридическое право без всякого доследования возобновить дело в любой
момент в течение пяти лет. Софья Васильевна понимала, конечно: Хельсинкская
группа из трех человек, средний возраст которых больше 70, практически не
могла вып
...Закладка в соц.сетях
