Жанр: Политика
Народ без элиты: между отчаянием и надеждой
Александр Сергеевич Панарин
Панарин Александр Сергеевич
Доктор философских наук, профессор, заведующий кафедрой политологии философского
факультета МГУ, директор Центра социально-философских исследований Института
философии РАН.
Александр Сергеевич Панарин
Народ без элиты: между отчаянием и надеждой
Панарин Александр Сергеевич
Доктор философских наук, профессор, заведующий кафедрой политологии философского
факультета МГУ, директор Центра социально-философских исследований Института
философии РАН.
Кто нами правит?
Десять лет, которые потрясли страну, - это новый феномен не только национальной,
но и мировой истории. Название этому феномену - глобализация. Обычно под этим
понимается новый мир с прозрачными как никогда границами, небывало
взаимосвязанный, помещенный в единое экономическое, политико-правовое и
информационное пространство.
Но при ближайшем рассмотрении обнаруживается, что, когда говорят о глобальном
мире, на самом деле имеют в виду не мир народов, а мир элит, неожиданно вышедших
из-под системы национального контроля и принимающих решения за спиной местного
населения. Мы никогда не разберемся ни в причинах крушения СССР, ни в механизмах
приватизации, если не поймем, что главной характеристикой новой политической,
экономической и интеллектуальной элиты, захватившей позиции в августе 1991 года,
является то, что эта элита мыслит и действует не как национальная, а как
глобальная, связавшая свои интересы и судьбу не с собственным народом, а с
престижной международной средой, куда она в обход этого народа стремится
попасть.
Глобализация означает в первую очередь выход элит из системы гражданского
консенсуса: разрыв не только с национальной культурной традицией, но и теми
решениями и компромиссами, на которых держались гражданский мир и согласие.
Главным условием гражданского консенсуса между предпринимательской элитой и
национальным большинством было социальное государство. Меньшинству давалось
право обогащаться посредством свободной экономической инициативы, большинству
гарантировались меры социальной защиты и цивилизованный минимум жизненных благ.
Этот консенсус складывался нелегко: более 150 лет было потрачено в Европе на то,
чтобы социализировать дикий капитализм, привив ему недостающую социальную и
национальную ответственность.
И вот теперь, воспользовавшись банкротством мирового социалистического
эксперимента, современная экономическая элита решила подвергнуть ревизии
сложившийся гражданский консенсус, заявив, что более не намерена содержать и
терпеть обременительное социальное государство и все то, что ему сопутствует в
области культуры и морали - защиту и покровительство слабым. Подчеркиваю: разрыв
былого гражданского консенсуса - феномен всемирный. Во всем мире экономическая
элита начала шантажировать собственные правительства тем, что будет вывозить
капитал за границу, если на местах ее станут обременять высокими налогами и
социальными обязательствами. Характерны в этой связи решения немецкого союза
предпринимателей, принятые на съезде в Дюссельдорфе три года назад. Наказ этого
съезда своим исполнительным органам - довести до немецкого народа и
правительства, что терпение патроната истощилось.
Особенность российской ситуации в том, что наш новый предпринимательский класс,
появившийся в результате приватизации, с самого начала начал формироваться в
условиях оспоренного гражданского консенсуса. Расставание с коммунизмом было
истолковано как расторжение союза со слабыми в пользу сильных.
Но разрыв с "экономически не приспособленным" большинством собственного народа
автоматически означал необходимость союзников на стороне - в глобальной
международной среде. Положение усугублялось тем, что номенклатурная приватизация
не была легитимной - товарищи по партии и товарищи из спецслужб поделили между
собой бывшую государственную собственность втихую, за спиной народа.
Идеологически это следовало оправдать тем, что народ к владению собственностью
не готов по причине своей дурной исторической наследственности: неискоренимой
общинности и соборности.
Другая причина поворота от национального к глобальному состояла в том, что в
туземных условиях не было возможности реализовать сполна все прелести нового
образа жизни: вся старая инфраструктура благ и услуг была рассчитана не на
элитарный, а на советский образ жизни, который нуворишам приватизации стал
казаться уныло аскетическим. А самое главное, конечно, состояло в том, что, не
получив настоящей легитимации - одобрения нации, новая собственность находилась
под угрозой русского бунта, "бессмысленного и беспощадного". Вот почему наша
новая экономическая элита вместе со своими попутчиками из лагеря политиков и
интеллектуалов готова была более радикально порвать со своим старым национальным
статусом в пользу нового глобального, чем это до сих пор делали представители
западных элит.
Глобальное сообщество с пониманием отнеслось к заботам наших новоявленных
собственников, посоветовав им держать свои вклады в более надежных местах, чем
эта непредсказуемая страна - Россия. Но и за предоставленные гарантии
собственности, и за право быть представленными в престижных клубах новой
глобальной элиты от наших приватизаторов кое-что потребовали.
Во-первых, демонтажа тоталитарной сверхдержавы как свидетельства демократической
благонамеренности и полного отказа от имперского наследия во всем постсоветском
пространстве. Соответствующая программа ныне находит свое завершение в отказе
России от военных баз в Абхазии и Приднестровье и в ликвидации военного
присутствия за пределами национальных границ вообще.
Во-вторых, потребовали открытия страны для международного капитала, на что тоже
было получено согласие. И дело здесь не только в специфической зависимости
нового российского меньшинства, более опасающегося собственного народа, чем
бывших противников в холодной войне. Дело и в общем принципе нового
естественного отбора, который требует ликвидации любых средств, помогающих
слабым и неприспособленным защищаться от напора сильных и приспособленных.
Важнейшее из этих средств - национальное государство, оказывающее
протекционистские услуги своей экономике и своему населению. Тот самый социалдарвинистский
принцип, который требовал разрушения социального государства -
прибежища неприспособленных внутри страны, требует демонтажа национального
суверенитета и границ, рассматриваемых как прибежище неприспособленных народов,
уклоняющихся от законов мирового рыночного отбора. Иными словами, в новых
правилах, предписываемых глобальным сообществом нашей новой элите, содержалось
не только прагматическое требование расплатиться за оказанные услуги и гарантии
частью национальных ресурсов, но и новый идейный норматив, связанный с
идеологией социал-дарвинизма.
Глобальное открытое общество понимается как социал-дарвинистская среда, в
которой ресурсы и территории все более беспрепятственно перемещаются из рук
менее умелых и приспособленных, в которых они оказались по воле исторической
случайности, в руки более приспособленных и достойных. Если на основе этого
самого принципа более приспособленная номенклатура отняла национальное богатство
у неприспособленного национального большинства, она не может оспаривать действие
этого принципа в глобальном масштабе и утаивать свои национальные ресурсы под
устаревшим предлогом национального суверенитета.
Свидетельством того, что правящая элита России вняла этому требованию, является
проект нового земельного кодекса, внесенный правительством на рассмотрение
Государственной Думы и уже одобренный во втором чтении. Земля - это национальный
ресурс, обычно защищаемый не только по соображениям экономической и политической
прагматики, но и согласно принципам национального суверенитета и идентичности. С
землей связаны самые сокровенные из национальных воспоминаний и чаяний, из всех
ресурсов она более всего наделяется сверхэкономическим ценностным значением.
Именно поэтому вопрос о том, оставить ли ее в статусе неприкосновенного
национального достояния или, в духе принципов открытого общества, выставить на
свободный международный торг, где выигрывают не те, кто милее, а те, кто
сильнее, стал для нашей элиты проверкой на "глобальную зрелость".
И судя по всему, она полна решимости выдержать этот экзамен, то есть доказать
глобальному сообществу, что нет на свете ничего такого, что она зарезервирует за
собственным народом в ущерб требованиям глобального естественного отбора. В
проекте нового Земельного кодекса прямо заявлено, что граждане РФ не будут иметь
никаких преимуществ перед иностранцами и лицами без гражданства в праве
собственности на российскую землю. Таким образом, этот проект стал чем-то
большим, чем очередной документ либерального реформаторства: он стал манифестом
глобализма - свидетельством окончательного перехода нашей правящей элиты с
национальных на глобальные позиции!
Но новый Земельный кодекс, как и все реформаторские экономические решения, ему
предшествующие, свидетельствует не только о перемене статуса элиты с
национального на глобальный. Он лежит в контексте еще одного эпохального
переворота, развертывающегося на наших глазах: перехода от продуктивного
капитализма веберовского типа* к новому спекулятивно-ростовщическому
капитализму, связанному с постпродуктивными практиками валютных манипуляций,
неэквивалентного обмена и получения всякого рода нетрудовых рент.
Элиты, пожелавшие стать глобальными, не только отказались от национальной
идентичности и от защиты национальных интересов. Они отказались разделять с
собственными народами тяготы существования, связанного с заповедью "в поте лица
своего добывать хлеб насущный". Элиты заявили о своем праве свободно мигрировать
из трудных в легкие, привилегированные пространства, из сфер, требующих
напряжения и ответственности, - в прекрасный новый мир, где царят легкость и
безответственность.
Реабилитация элит, произошедшая в постфеодальную эпоху, была как раз вызвана
тем, что элиты подключились к продуктивным видам деятельности, связанным с
соединением творческого труда с производством. Творческое напряжение и
повседневная социально-организаторская ответственность элит по большому
моральному счету могли оцениваться никак не ниже, чем повседневное усердие масс.
Более того: элиты стали выступать в роли инновационных групп, первыми
осваивающими новые возможности эпохи модерна и постепенно делающими их всеобщим
достоянием. Именно таким был цивилизационный механизм модерна, связанный с
воспроизводством на массовом уровне достижений элитарных творческих групп.
И вот теперь в глобальную эпоху мы столкнулись с элитами, предпочитающими, вопервых,
имитаторскую и плагиаторскую активность, связанную с внешними
заимствованиями, тяготам и рискам собственного творческого поиска; во-вторых,
стремящимися зарезервировать все передовые достижения исключительно за собой, не
чувствуя при этом никаких обязательств перед собственными нациями. Так появился
в мире новый тип глобалистов-западников.
При этом подвергся существенной реинтерпретации сам эмансипаторский процесс
эпохи модерна: прежде его понимали как раскрепощение инициативной "фаустовской"
личности, требующей не свободы сибаритства, а свободы напряженной творческой
инициативы во всех областях жизни. И вот со временем какой-то микроб подточил
энергию и нравственное здоровье прежнего "фаустовского типа". Он заново открыл
для себя современность: уже не как поле свободного труда и творческого дерзания,
а как десоциализированное пространство гедонистического индивидуализма, не
желающего знать никаких социальных заданий и обязательств.
Новоевропейский проект эмансипации личности незаметно был подменен проектом
эмансипации инстинкта - главным образом инстинкта удовольствия. В особенности
такая подмена устраивала наших нуворишей приватизации, мнящих себя новыми
элитами. Приобщиться к мировой элите по стандартам творчества они заведомо не
могли, а вот вписаться в нее по потребительско-гедонистическим стандартам они
пожелали всерьез. К этому толкованию элитарного существования их уже частично
приучила советская система спецраспределителей, и тогда надежно спрятанная от
"этого" народа.
Литературная классика описала энтропийный процесс, воплощаемый буржуа в третьем
поколении: внуки первопроходцев рынка демонстрируют куда больше находчивости в
том, как растратить доставшиеся им богатства, чем в том, как его сохранить и
приумножить. М. Горький в романах "Дело Артамоновых" и "Фома Гордеев", Т. Манн в
"Будденброках" все это нам показали. Особенность наших новых русских, в основном
вышедших из старой партийно-комсомольской и гэбистской номенклатуры, состоит в
том, что гедонистическую метаморфозу они пережили еще в советской утробе в
качестве пользователей системы спецраспределителей. Поэтому в социокультурном
отношении они сразу явились нам в качестве деградировавших буржуа третьего
поколения, так и не приобщившихся в первопоколенческому аскетическо-героическому
этосу первооткрывателей рынка.
Но может быть, на еще более скрытую тайну наших нуворишей указывает античная
политическая классика в лице Платона. В своем "Государстве" он прямо-таки
предусмотрел случай приватизации государственной собственности профессионалами
службы безопасности, открывшими для себя более легкую роль, чем служилая доля:
"А чуть только заведется у них собственная земля, дома, деньги, как сейчас же из
стражей станут они хозяевами и земледельцами; из союзников остальных граждан
сделаются враждебными им владыками; ненавидя сами и вызывая к себе ненависть,
питая злые умыслы и их опасаясь, будут они все время жить в большем страхе перед
внутренними врагами, чем перед внешними, а в таком случае и сами они, и все
государство устремится к скорейшей гибели".
Платон сделал акцент на одной опасности - опасности превращения былых "стражей"
в компрадорскую среду, более опасающуюся собственного народа (не признающего
легитимность приватизации), чем бывших внешних противников. Но не меньшего
внимания заслуживает другая опасность - заражение предпринимательской среды
установками тех, кто привык к явным и скрытым привилегиям и не способен вести
действительно предпринимательское существование, связанное с личным
экономическим творчеством, риском и ответственностью.
Этим микробом чванливого сибаритства оказалась зараженной не только среда наших
новых русских, наследующих дорыночную психологию номенклатуры, сегодня им
заражена и мировая предпринимательская среда стран старого капитализма,
уставшего от настоящих усилий, растерявшего потенциал фаустовской личности.
Правящий слой Запада в целом ведет себя в мире как номенклатурная среда, с
рождения приученная к привилегированному статусу. Вчера это был статус
колониальных держав, извлекающих нерыночную сверхприбыль из своего положения
мировой метрополии, сегодня - статус победителей в холодной войне,
рассчитывающих на аннексии и контрибуции в постсоветском пространстве.
Мировая западная элита в целом потерпела неудачу в важнейшем из проектов
европейского модерна: в проекте приобщения масс к просвещенному творчеству в
ходе перехода от индустриального к постиндустриальному обществу. Еще 30 лет
назад под индустриальным обществом на Западе подразумевалась социальноэкономическая
система, в центре которой находится не промышленное предприятие, а
университет. Вложения в науку, культуру и образование признавались самыми
рентабельными из экономических инвестиций. В перспективе это сулило переход все
большей части самодеятельного населения из нетворческого труда в материальном
производстве в сферу духовного производства, становящегося массовым. Консенсус
между элитой и массой надеялись укрепить на базе творческого принципа.
Однако в последние годы что-то сломалось в этом механизме формационного
творческого возвышения. Можно даже сказать, что не столько творческой элите
удалось перевоспитать тяготящуюся бременем монотонного труда массу, сколько
массе, уставшей от усилий и переориентированной на потребительские ценности,
удалось перевоспитать элиту. Или, что, может быть, исторически точнее, среди
самой элиты лидерские культурные позиции заняли не те, кто самоотверженно
занимались творческим трудом, а те, кто стал специализироваться в области
культуры досуга, постигнув все его гедонистические потенции.
Так вместо трудовой миграции из индустриальной в постиндустриальную эру
возобладала на уровне и личного, и коллективного проекта миграция из сферы труда
в сферу досуга, из творческой напряженности в гедонистическую расслабленность.
Вопрос о постиндустриальном обществе был решен не на путях новой творческой
мобилизации людей, приглашенных к участию в массовом духовном производстве, а на
путях их досуговой демобилизации. Стиль и образ жизни западного человека - а он
является референтной группой для западников всего мира - стал определяться не
творческим, а досуговым авангардом, распространяющим в обществе декадентскогедонистическую
мораль постмодерна. И, учитывая безусловную культурную гегемонию
этого типа, мы вправе спросить себя: а как он воспитает другие социальные
группы, и в частности господствующую сегодня предпринимательскую группу?
Что такое современный предприниматель как досуговый (в глубине своей души) тип?
На этот вопрос отвечает современный опыт, свидетельствующий о многозначительной
метаморфозе так называемого экономического человека. Этот человек, то есть
предприниматель новейшего образца, категорически избегает таких практик и
инициатив, которые ему приписывает веберовская теория, ссылающаяся на традицию
протестантской аскезы. Новые предприниматели заведомо не возьмутся за дело,
сулящее нормальную по классическим эталонам прибыль в 5-7% годовых и связанную с
методическими ежедневными усилиями. Новый авантюрист досуга, сменивший
протестантского методиста, ориентируется на такие венчурные формы экономической
деятельности, которые по психологическим ощущениям напоминают игру в рулетку и
другие азартные игры досуга, а по ожидаемым результатам сродни экономическому
чуду. Соответствующие поиски привели к воскрешению средневековых и ренессансных
образов ростовщика, менялы, пирата, с одной стороны, получателя феодальных рент,
с другой.
О размахе нового спекулятивного капитализма говорят цифры: ежедневно в поисках
спекулятивной прибыли государственные границы пересекает капитал в 1,5 триллиона
долларов. Чудодейственная рентабельность манипуляций с курсами валют и других
игр краткосрочного спекулятивного капитала, в сотни и тысячи раз превышающая
рентабельность законопослушных промышленных инвестиций, привела к невиданному
валютному голоду промышленности и других отраслей производящей экономики.
Буржуа-постмодернист, вкусивший всех прелестей азартно-игрового существования
(по модели богемного досуга), стал носителем микроба деиндустриализации. Речь
идет, повторяю, не об историческом "снятии" индустриального образа жизни
творческо-постиндустриальным, связанным с наукоемкой экономикой, а об
регрессивном обрыве: из модерна - в контрмодерн, из продуктивной экономики - к
спекулятивно-ростовщической.
Ясно, что у представителей этой виртуальной экономики, манипулирующих мнимыми
величинами, но требующими в обмен на это полноценных благ, добываемых народным
трудом, есть веские основания выйти из системы национального контроля в
неконтролируемое глобальное пространство. Вот почему все представители теневых
практик, связанных с паразитарной экономикой спекуляций и перераспределений,
выступают ныне в авангарде экономического либерализма. Они решительнее всех
отстаивают принцип невмешательства государства в экономическую и социальную
жизнь, осуждают национальные суверенитеты в качестве пережитка "агрессивного
традиционализма" и ратуют за всемирное открытое общество, в котором никто не
берет на себя защиту ни национальных богатств, ни социальных и человеческих прав
туземного населения.
Словом, в отличие от интеллигентских романтиков либеральной идеи, эти господа
пользуются ею вполне профессионально - как средством избавиться от всякого
законного государственного контроля. Они предложили свою версию информационной
экономики, в корне отличную от того ее понимания, которое было связано с новой
ролью человеческого капитала науки и образования. Отныне под этим понимается не
информация, которую фаустовская личность мобилизовала для открытия и
последующего производственного применения новых видов вещества и энергии, под
этим теперь разумеется информация, касающаяся разницы между сегодняшним и
будущим курсом международных валют, а также информация, лежащая в основе так
называемых интеллектуальных рент.
В контексте прежнего "фаустовского" понимания интеллектуальная рента связывалась
с высокой долей творческого труда в производстве того или иного товара. Однако
со временем под интеллектуальной рентой (ныне достигающей 65-70% стоимости
товаров стран первого мира) стали понимать все то, что воплощает виртуальную
стоимость, касающуюся престижного имиджа товара, его статусной символики.
Экономический обмен между Западом и Востоком, Севером и Югом организован по
правилам социокультурной асимметрии: натуральные и функциональные качества
товара - добротность его фактуры и функциональная надежность - ценятся намного
ниже его свойства быть носителем престижности. Достаточно самого знака страныизготовителя,
указующего на господскую, привилегированную часть мира, чтобы цена
товара была в несколько раз выше цены такого же товара, но запятнавшего себя
признаками плебейского происхождения.
С этой точки зрения те представители творческого труда, которые работают над
приращением соответствующего символического содержания товара, могут быть
рассмотрены как часть господской среды, пользующейся паразитарными рентами. К
ним относятся творцы рекламного и шоу-бизнеса, многочисленные дизайнеры и другие
мастера соблазнительных упаковок, прячущих технологически устаревшее и
интеллектуально убогое содержание. Эти новые интеллектуалы, творческое
воображение которых обращено не столько к природе, таящей новые источники
вещества и энергии, сколько к природе декадентской личности, таящей новые игры и
авантюры гедонистического досуга, выступают как досуговый авангард постмодерна.
Во-первых, потому, что избегают настоящих творческих усилий, связанных с
сопротивлением природной материи, переориентируясь на неврастеническую
податливость современного гедонистического потребителя. Во-вторых, потому, что
растущая часть их рецептов и рекомендаций утрачивает связь со сферой настоящего
дела, адресуясь в основном к слоям, занятым праздными играми. Усилия этого
нового интеллектуального авангарда фактически направлены на то, чтобы ускорить
распад некогда единых наций на не имеющий местной привязки глобальный авангард и
туземную массу, лишенную прежних интеллектуальных и политических защитников.
При этом не нужно думать, что декадентские элиты, разлученные с трудом и
ответственностью и взыскующие изощренных гедонистических игр, являются
пацифистами по самой своей досуговой сути. Нам надо отдавать себе отчет в том,
что не желающие прилагать усилий, но желающие всем владеть, по логике самого
своего существования являются не пацифистами, а империалистами, несущими
психологию будущих рабовладельцев и расистов. Постольку, поскольку действуют
технологии манипуляции и обмана, они могут оставаться приверженцами
переговорного процесса (как внутри страны, так и на международной арене). Но
если эти мягкие манипулятивные технологии дают сбои, глобальный авангард не
останавливается перед показательными гуманитарными акциями (типа той, что США
продемонстрировали в Югославии) или прямыми призывами к пиночетовской диктатуре.
Здесь мы имеем дело с параллельными процессами. С одной стороны, изобретаются
все новые виды спекулятивных игр и рент, с другой - формируются силы быстрого
реагирования и заградительные отряды. В частности, свободная продажа земли,
предусмотренная новым Кодексом РФ, станет источником новой ренты для
бесчисленных грабителей и авантюристов, ставших глобалистами, то есть ушедших с
высокозащищенного пространства Запада в утратившие государственную защиту
российские просторы. Вскоре наиболее ценные земли, способные быть площадками
высокоэффективных производств, промышленной и социально-территориальной
инфраструктуры, будут скуплены за бесценок, а их владельцы обложат российских
промышленников и все население новой данью: платой за аренду собственной
территории. И без того малоконкурентная российская промышленность окончательно
утратит конкурентоспособность, а населению придется, судя по всему, потесниться,
сосредоточившись в мало-удобных для жизни местах и новых резервациях.
Что с нами сделали?
Никто еще, кажется, не продумывал с должной тщательностью все последствия этого
небывало откровенного и сознательного разрыва элит с собственными нациями. А
последствия - потрясающие. Прежде всего, речь идет о полном пересмотре
демократических завоеваний эпохи модерна. Принцип демократического суверенитета
народа предполагает выборность правящей элиты и возможность контроля за ее
действиями. Сегодня глобализация порождает наднациональные центры власти,
которые законодательно не контролируются избирателями.
Неконтролируемые решения по определению становятся все более догматическими и
далекими от реальной жизни, с одной стороны, все более своекорыстными,
учитывающими лишь интересы тех, кто их принимает, с другой. Именно таким
характером отличаются решения МВФ, МБ и других инстанций, предписания которых,
ревностно выполняемые компрадорскими правительствами, опустошили и отбросили на
столетие назад целые регионы планеты. Характерно, что те самые люди, которые
проявляют завидную бдительность в отношении пережитков авторитаризма и
тоталитаризма на Востоке, приветствуют бесконтрольную
...Закладка в соц.сетях
