Жанр: Политика
Дзержинский (начало террора)
...й и Марат, олицетворяли в себе смутные
кровавые инстинкты человеческой черни. Это не философические размышления
Робеспьера. Это - нож, револьвер, пулемет.
"Марат был вечно воспламенен. Марат был непрерывным взрывом", - говорит
Ламартин. И словно списывая у Ламартина, Троцкий пишет: "Дзержинский был
человеком взрывчатой страсти. Его энергия поддерживалась в напряжении
постоянными электрическими разрядками. По каждому вопросу, даже
второстепенному, он загорался, тонкие ноздри дрожали, глаза искрились, голос
напрягался, нередко доходя до срыва. Несмотря на высокую нервную нагрузку,
он не знал периодов упадка или апатии, он как бы всегда находился в
состоянии высшей мобилизации, и Ленин сравнивал его с горячим конем".
То-есть ни дать, ни взять "друг народа", с той только разницей, что
теоретик французской резни был одарен ядом и злобой памфлетиста, и этот яд
лился потоком, отравляя всю Францию, пока не наткнулся на кинжал Шарлотты
Корде. Дзержинский же не обладал никакими талантами французского пособника
плахи - ни талантом памфлетиста, ни оратора. Глава чекизма, первый
предложивший старую формулу - "дерзайте быть страшными, иль вы погибнете", -
был опустошающе бездарен в речах, а в статьях до зевоты, до одури беспомощен
и скучен.
Но всякая революция находит своих террористов. В любом обществе их
множество бродит в "безработном" состоянии. И октябрьская революция
подобрала своего. Арифметически председателя ВЧК Дзержинского можно
определить так: это был на одну треть Робеспьер (без его ума) и на две трети
Марат (без его дарованья). Для исторической фигуры смесь не особенно
увлекательная. Впрочем, принадлежность людей к истории не часто измеряется
их талантами.
13. ЧИНОВНИКИ ТЕРРОРА.
В то время как в послеоктябрьском хаосе большинство отраслей
государственного управления пробывало в состоянии полной разрухи,
карательный аппарат нового государства, коммунистическая тайная полиция
организовалась с необычайной стремительностью.
Этим Кремль был всецело обязан вождю ВЧК.
Не обладавший никакими талантами многолетний тюремный сиделец
Дзержинский, как начальник тайной полиции, оказался незаменимым. В
каторжанине-революционере открылось перворазрядное полицейское дарование,
соединенное к тому же с чудовищной работоспособностью.
Стоя во главе ВЧК, Дзержинский не только террором превратил всю Россию
в один сплошной чекистский подвал, он в лице своего учреждения создал еще и
небывалую в мире академию шпионажа и провокации, где сплелся былой опыт
царских охранных отделений со всей азефовщиной революционного подполья.
Дзержинский превзошел бессмертного шефа жандармов А. X. Бенкендорфа.
Политическая полиция Наполеона III-го должна бы была завидовать организации
ВЧК. Террором, шпионажем, доносами Дзержинский отнял у страны возможность не
только говорить, но думать, чувствовать, ненавидеть.
Историограф ВЧК Лацис прав, когда пишет с восторгом: "Счастьем нашей
революции было назначение председателем ВЧК Ф. Э. Дзержинского. Организация
ВЧК и ее работа настолько тесно связаны с его именем, что нельзя говорить о
них отдельно. Товарищ Дзержинский создал ВЧК, он ее организовал, он ее
преобразовал. Волеустремленный человек немедленного действия не отступающий
перед препятствиями, подчиняющий все интересам революции, забывающий себя,
вот каким товарищ Дзержинский стоял долгие годы на этом посту, обрызганном
кровью".
"Говорить о Дзержинском-чекисте, это значит писать историю ВЧК",
подтверждает Менжинский.
В декабре 1917 года в Петербурге, на Гороховой 2, в помещении
градоначальства, вся канцелярия ВЧК была еще в портфеле Ф. Дзержинского, а
касса в кармане казначея Якова Петерса. Дзержинский еще сам ездил на обыски
и аресты. Но в начале 1918 года в Москве, где Дзержинский под свою опричнину
занял на Лубянке грандиозные дома страховых обществ с обширнейшими подвалами
и погребами - "Якорь", "Саламандра", "Россия" - ВЧК превратилась уже в
мощную кровавую организацию, которая в процессе революции захватила
безоговорочную власть над страной.
В 1918 году руководимая Дзержинским ВЧК была уже государством в
государстве, и Лубянка фактически властвовала над Кремлем. Это был
коммунистический "центр центров".
Если сопоставить различные эпохи террора, можно удивляться, насколько
терроризм в своих методах не дал никакого "прогресса". Еще у Торквемады были
концентрационные лагери под названием "домов покаяния", истребление
неугодной литературы, трибуналы. В инструкциях по подбору членов
инквизиционных трибуналов писалось то же, что писал Дзержинский в
инструкциях по подбору своих сотрудников. Там указывалось, что в
инквизиционные трибуналы надо назначать людей "чистой нравственности,
магистров или бакалавров богословия". А у Дзержинского: "карательный аппарат
революционной власти должен представлять кристально-чистый институт
народно-революционных судей" и чекисты должны "заботливо выбираться из
состава партии и состоять из идейно-чистых и в своем прошлом незапятнанных
людей".
Есть рассказы, как Дзержинский уговаривал "кристальных коммунистов"
итти в ВЧК. Он понимал, конечно, что неприятно производить обыски,
допрашивать, видеть слезы, подписывать смертные приговоры и при случае
самому расстреливать, но ведь все делается во имя коммунизма и во славу его?
Всякое отталкивание от ЧК в Дзержинском вызывало ярость, и именно он
выбросил знаменитый лозунг: "каждый коммунист должен быть чекистом".
Дзержинский был фанатик - да! Но не надо предполагать, что в его
фанатизме была хоть какая-нибудь доля наивности, как это часто бывает.
Практик революции, прошедший бесовскую школу подполья, грязи, тюрем
Дзержинский, разумеется, не верил в существование пролетарских ангелов в
образе чекистов, исправляющих заблудших сынов буржуазии.
Больше чем фанатиком, Дзержинский был - "хитрой бестией". И речи о
"кристальной чистоте" чекистов оставлялись, разумеется, для истории, а жизнь
шла жизнью. Подбор членов коллегии ВЧК, начальников Особых Отделов и
чекистов-следователей Дзержинский начал не с госпожи Крупской и не с барышни
Ульяновой, а совсем с других, примитивно-кровожадных, цинических,
бесхребетных низовых партийных фигур всяческих проходимцев. Калейдоскоп имен
- Петерc, Лацис, Эйдук, Ягода, Агранов, Атарбеков, Бела Кун, Саенко,
Фельдман, Вихман, Бокий, - говорит о чем угодно, но только не о "жажде
бесклассового общества".
"ВЧК - лучшее, что дала партия", утверждал Дзержинский. Если это
лучшее, то где же худшее? Когда-то Бакунин советовал французам при захвате
революционной власти "разбудить в народе дьявола" и "разнуздать самые дурные
страсти". Этого ж мнения был Нечаев. Так действовал в 1917 году и
Дзержинский.
Дзержинский взломал общественную преисподню, выпустив в ВЧК армию
патологических и уголовных субъектов. Он прекрасно понимал жуткую силу своей
армии. Но желая расстрелами в затылок создавать немедленный коммунизм,
Дзержинский уже в 1918 году с стремительностью раскинул по необъятной России
кровавую сеть чрезвычаек: губернские, уездные, городские, волостные,
сельские, транспортные, фронтовые, железнодорожные, фабричные, прибавив к
ним "военно-революционные трибуналы", "особые отделы", "чрезвычайный штабы",
"карательные отряды".
Из взломанного "вооруженным сумасшедшим" социального подпола в эту сеть
хлынула армия чудовищ садизма, кунсткамера, годная для криминалиста и
психопатолога. С их помощью Дзержинский превратил Россию в подвал чеки и,
развивая идеологию террора в журналах своего ведомства "Еженедельник ВЧК",
"Красный Меч", "Красный Террор", Дзержинский руками этой жуткой сволочи стал
защищать коммунистическую революцию.
Дантонисты говаривали о Робеспьере, что если б ему и Сен-Жюсту
предоставить свободу действий, то "от Франции осталась бы пустыня с
какими-нибудь двадцатью монахами". К этому во главе своей армии чекистов шел
и Дзержинский, веривший в террор как в принцип, в террор как систему.
Вглядеться в облик чекистов, окужавших Дзержинского в борьбе за идеалы
мирового октября, - стоит. Эти бойцы коммунизма должны быть особенно
интересны, ибо они ведь, по слову Дзержинского, "бойцы передовой линии
огня".
Первыми неизменными помощниками Дзержинского в ВЧК были два знаменитых
латыша, члены коллегии ВЧК Петерс и Лацис.
Человек с гривой черных волос, вдавленным проваленным носом, с челюстью
бульдога, большим узкогубым ртом и щелями мутных глаз, Яков Петерc - правая
рука Дзержинского. Кто он, этот кровавый, жадный до денег и власти человек?
Зловонный цветок большевицкого подполья, этот чекистский Спарафучиле, -
человек без биографии, латыш-проходимец, несвязанный ни с Россией, ни с
русским народом.
Когда в 1917 году увешанный маузерами, в чекистской форме, кожаной
куртке. Петерc появился в Петербургском Совете рабочих депутатов, где были
еще социалисты, последние встретили его бешеными криками: "Охранник!" Но
Петерс не смутился: "Я горжусь быть охранником трудящихся", отвечал он с
наглостью. А всего через два года, после многих кровавых бань, данных
Петерcом русскому пролетариату, этот проходимец, прибыв в Тамбовскую
губернию усмирять крестьян, взволнованных коммунистическими поборами, отдал
краткий приказ: "Провести к семьям восставших беспощадный красный террор,
арестовывать в семьях всех с 18-летнего возраста, не считаясь с полом, и
если будут продолжаться волнения, - расстреливать их, как заложников, а села
обложить чрезвычайными контрибуциями, за не исполнение которых
конфисковывать земли и все имущество".
Вот он - "охранник трудящихся". Октябрьская революция сделала этого
проходимца одной из всесильных фигур тайной коммунистической полиции. Как
всякий вельможа и сановник, Петерc страдает, конечно, зудом к некоторой
позе. Поэтому не только у Троцкого, но и у Петерса есть свои "исторические"
фразы. Петерc сказал: "Каждому революционеру ясно, что революция в шелковых
перчатках не делается". Петерc угрожал: "Всякая попытка контр-революции
поднять голову встретит такую расправу, перед которой побледнеет все, что
понимается под красным террором".
Эта правая рука Дзержинского, Петерс, палач десятка городов России,
вписал самые кровавые страницы в летопись коммунистического террора. Он
залил кровью Дон, Петербург, Киев, он обезлюдил расстрелами Кронштадт, он
легендарно зверствовал в Тамбове.
Вторым членом коллегии ВЧК, левой рукой Дзержинского, был Мартин
Судрабс, латыш, прогремевший по России под псевдонимом Лацис. Этот
люмпен-пролетарий, высший чиновник террора, как и Петерс, вышел из-под
половиц болыпевицкого подполья, где ходил под кличкой "Дядя". В своей
кроважадности он соперничает с Петерсом, причем этот малограмотный урод
страдает страстью не только к позе, но и к письменности.
При своем вступлении в ВЧК в 1917 году Лацис, одновременно ставший
"товарищем министра внутренних дел", о своих государственных задачах заявил
так: "Все перевернуть вверх ногами!" И философию своего террора этот убийца
формулировал с готтентотской простотой: "ВЧК - самая грязная работа
революции. Это - игра головами. При правильной работе полетят головы
контр-революционеров, но при неверном подходе к делу мы можем проиграть свои
головы... Установившиеся обычаи войны, выраженные в разных конвенциях, по
которым пленные не расстреливаются и прочее, все это только смешно: вырезать
всех раненых в боях против тебя - вот закон гражданской войны".
И следуя этому закону, Лацис залил кровью Великороссию и Украину. "ЧК -
это не следственная комиссия, не суд и не трибунал. Это боевой орган,
действующий по внутреннему фронту. Он не судит врага, а разит. Не милует, а
испепеляет всякого... Не ищите на следствии материала и доказательств того,
что обвиняемый действовал словом и делом против советской власти. Первый
вопрос, который вы должны ему предложить, - к какому классу он принадлежит,
какого образования, воспитания, происхождения или профессии. Эти вопросы
должны определить судьбу обвиняемого. В этом смысл и сущность красного
террора". А при обсуждении в Москве вопроса о прерогативах ЧК эти
террористические положения Лациса один из чекистов, Мизикин, еще более
упростил: "К чему даже эти вопросы о происхождении, образовании. Я пройду к
нему на кухню и загляну в горшок, если есть мясо - враг народа, к стeнке!"
Третьим членом коллегии ВЧК при Дзержинском был латыш Александр Эйдук,
о палаческой деятельности которого даже коммунисты отзываются с отвращением.
Ненормально развитой широкий лоб, белесые глаза, бледное лицо, перебитая
рука, весь вид Эйдука вполне отвечал его страшной репутации. Этот высший
чиновник террора особенно хорош в описании бывшего тогпреда в Латвии Г. А.
Соломона, к которому в Москве Эйдук был приставлен Дзержинским:
"Как-то Эйдук засиделся у меня до 12-ти ночи. Было что-то спешное. Мы
сидели у письменного стола. Вдруг с Лубянки донеслось: "Заводи машину!" И
вслед затем загудел мотор грузовика. Эйдук застыл на полуслове. Глаза его
зажмурились как-бы в сладкой истоме и каким-то нежным и томным голосом он
удовлетворенно произнес, взглянув на меня:
- Наши работают.
- Кто? Что такое?
- Наши. На Лубянке... - ответил Эйдук, сделав указательным пальцем
правой руки движение, как бы поднимая и спуская курок револьвера. - Разве вы
не знали? - с удивлением спросил он. - Ведь каждый вечер в это время
"выводят в расход".
- Какой ужас, - не удержался я.
- Нет... хорошо... - томно, с наслаждением в голосе, точно маньяк в
сексуальном экстазе произнес Эйдук, - это кровь полирует...".
От Петерса, Лациса, Эйдука, этих трех примитивных латышей, начальник
Особого Отдела ВЧК доктор М. С. Кедров отличался не по своему зверству, а по
интеллигентности и утонченности. Высокий брюнет с матовым цветом кожи,
тонкими чертами умного лица, с больным взглядом отсутствующих глаз, Этот
медик, юрист, музыкант, ставший начальником Особого Отдела ВЧК, на своем
посту проявил совершенно чудовищную изощренность садизма.
Сын известного московского нотариуса, человек богатый, Михаил Кедров
окончил ярославский Демидовский лицей, а позднее в Бернском и Лозаннском
университетах изучал медицину. В Ярославле он появлялся в великолепно сшитом
мундире, при шпаге, - красивый студент-белоподкладочник. Впрочем, главным
занятием студента Кедрова была музыка, он готовился стать
пианистом-виртуозом. Но вдруг вместо Бетховена студент неожиданно увлекся
большевизмом. Мундир сменился блузой под пролетария, Бетховена и Баха
заменил Маркс. И все бы было ничего, если б Кедров уже рано не начал
обнаруживать признаков душевного заболевания.
Над ним тяготела наследственность: старший брат, скрипач, умер
психически-больным в костромской психиатрической больнице. Странности
Кедрова первоначально обнаруживались в охватившей его патологической
жадности. Эта жадность доходила до того, что богатый человек Кедров лишал
своих детей пищи. Он так точно распределял "количество калорий" между ними,
что дети кричали и плакали, а жена умоляла друзей повлиять на мужа, чтобы он
прекратил эти "научные опыты".
К моменту октябрьской революции Кедров был, вероятно, уже совсем
психически-больным человеком. Тем не менее, или может быть именно поэтому,
он стал одним из высших чиновников террора в ведомстве Дзержинского. Здесь
М. Кедрову принадлежит введение пресловутых "семи категорий", на которые
делились все арестованные: седьмая категория означала немедленный расстрел,
шестая - смертники второй очереди, пятая - третьей. Так же аккуратно, как он
делил "порции" меж детьми, Кедров делил теперь арестованных перед
расстрелом.
В 1919 году Дзержинский отправил доктора М. С. Кедрова усмирять север
России. И здесь в Архангельске полупомешанный садист в роли начальника
Особого Отдела ВЧК дал волю своим кровавым инстинктам. Обращая север России
к коммунизму, хорошо знающий историю Кедров пародировал Нантские убийства.
Вблизи Холмогор он сажает на баржу более 1000 человек обвиненных в
контр-революции и приказывает открыть по ним пулеметный огонь. Эту казнь
доктор Михаил Кедров наблюдает с берега.
Больная фантазия биологического родственника маркиза де Сада и в то же
время всемогущего чиновника террора, в руки которого были отданы сотни тысяч
людей, дошла до того, что Кедров заваливал тюрьмы детьми 8-14-летнего
возраста, как "шпионами буржуазии". И по приказу этого же охваченного
сексуальным безумием человека чекисты под предлогом все той же классовой
борьбы с шпионажем буржуазных детей расстреливали детей, шедших в гимназию.
Правда, утонченная натура эстета Кедрова износилась быстро на этой
"мокрой" работе. Пианист-виртуоз, чьей игрой на рояле восторгался Ленин -
("Надя, как Кедров играет! Ах, как он играет!") - Кедров был, конечно, не
так толстокож, как люмпен-пролетарии Эйдук и Лацис, которым убийства
"полируют кровь" в течение восемнадцати лет.
После фантастически-кровавого покорения севера России карьера Кедрова
внезапно оборвалась. Говорят, что с кровавых подмостков Кедров сошел
драматически, будучи, как душевно-больной, помещен в сумасшедший дом. Но со
временем он видимо оправился, ибо на XX съезде партии Хрущев рассказал, как
Лаврентий Берия арестовал, пытал и убил Кедрова, как "низкого изменника
Родины".
Из тюрьмы на Лубянке Кедров писал в ЦК умоляющие письма: "Мои мучения
дошли до предела. Мое здоровье сломлено... Беспредельная боль и горечь
переполняют мое сердце". Но, поссорившись, гангстеры обычно друг к другу
беспощадны. И Берия пустил Кедрову пулю в затылок. Туда Кедрову была и
дорога!
В то время как на Севере России действовал Михаил Кедров, на Кавказе
также действовал славившийся потрясающими массовыми расстрелами полномочный
представитель Дзержинского, "уполпред ЧК" Георгий Атарбеков. Этот кавказец,
прозванный в народе "рыжий чекист", по своей жестокости выделялся даже среди
чекистов. Он лично убил своего секретаря у себя в кабинете. В Пятигорске с
отрядом чекистов он шашками зарубил около ста схваченных им заложников,
среди которых известного генерала Рузского сам зарезал кинжалом.
В Армавире, при отступлении красной армии, только чтобы "хлопнуть
дверью", Атарбеков расстрелял несколько тысяч заложников, находившихся в
подвалах армавирской чека. И в том же Армавире, задержав на вокзале эшелон с
ехавшими грузинами-офицерами, врачами, сестрами милосердия, возвращавшимися
после войны к себе на родину, Атарбеков, несмотря на то, что эшелон имел
пропуск советского правительства, приказал вывести всех ехавших на площадь
перед вокзалом и из пулеметов расстрелял поголовно всех.
В Екатеринодаре, когда туда подступил десантный отряд генерала
Врангеля, Атарбеков в отместку расстрелял камеры екатеринодарской чеки, в
которых было до двух тысяч заключенных, в громадном большинстве ни в чем
неповинных.
На Кавказе из города в город, из аула в аул, как кровавые легенды,
плыла молва о делах "рыжего чекиста". "Усмиритель Северного Кавказа"
Атарбеков избивал население, как на бойне скот.
Его жестокость вызвала даже протесты в Москве среди рядовых
коммунистов. Атарбеков получал неоднократно предупреждения от ЦК партии, но
эти попытки как-то вмешаться в "деятельность" Атарбекова вызывали ярость
Дзержинского: председатель ВЧК не терпел вмешательства в работу своего
ведомства.
Когда в 1925 году, став наркомпочтелем Закавказья, Атарбеков, летевший
вместе с чекистами А. Мясникьяном и С. Могилевским, разбился при падении
аэроплана, коммунистическая печать писала о нем: "Его жизнь была полна
сплошного героизма, борьбы, успехов и побед".
Атарбеков на юге. Кедров на севере. В садизме с ними соперничал
действовавший на Украине щупленький человечек с подергивающимся лицом
маньяка и блестящими белками бегающх глаз, знаменитый чекист, малограмотный
столяр Саенко.
Наиболее жуткие страницы в книгу былей украинского террора вписал
именно он.
В харьковской тюрьме одно имя "Саенко" наводило на заключенных
мертвенный ужас. "Саенко в тюрьме", и этого достаточно, чтобы в предсмертном
страхе замерли заключенные. Трудно дать хотя бы приблизительную картину
зверств этого щупленького человечка с подергивающимся лицом.
В 1919 году террор отдал в его руки тысячи людей, повинных только в
своем происхождении, социальном положении, культурности, уме и
некоммунистических убеждениях. Тех, кого облюбовывал Саенко для казни, он
убивал шашкой или расстреливал из нагана на глазах заключенных.
Один из заключенных рассказывает, как Саенко входил в тюрьму, как
осматривал их, обычно обещая "подбрить", как уводил из камер на "допросы" и
с этих "допросов" возвращались уже не люди, а израненные тени. "Допросов"
Саенки многие не выдерживали. Излюбленный им метод "допросов" был таков, что
ему бы, вероятно, позавидовали пламенные мечты садистов Кюртена, Гроссмана,
Хармана в свое время потрясших своими процессами мировое общественное
мнение.
Саенко на "допросах" вонзал шашку на сантиметр в тело полуголого
допрашиваемого и начинал вращать ее в ране, при чем "допросы" были
публичными в присутствии начальника Особого Отдела Якимовича и следователя
Любарского. Увы, это не средневековые легенды, не воспаленные
"художественные" вымыслы Сада и Гюисманса, это террор Дзержинского, это его
система, разбуженным в народе дьяволом охранить диктатуру коммунистической
партии. Недаром же, после шашечных расправ во дворе тюрьмы, окровавленный
Саенко входил в камеры, обращаясь к заключенным с "классовым" обоснованием
своего террора: "Видите эту кровь? То же получит каждый, кто пойдет против
меня в рабоче-крестьянской власти!"
По занятии Харькова белыми, во дворе харьковской тюрьмы, в бывшей
кухне, обращенной Саенко в застенок, кроме прочих орудий "допроса", были
найдены пудовые гири. Пол кухни был покрыт соломой, густо пропитанной
кровью, стены испещрены пулевыми выбоинами, окруженными брызгами крови,
частицами мозга, обрывками черепной кожи с волосами. Вскрытие вырытых 107
трупов обнаружило переломы ребер, перебитые голени, отрубленные головы,
прижигания раскаленным железом. У одного из трупов голова оказалась
сплющенной в плоский круг, что, вероятно, было произведено пудовыми гирями,
а некоторые вырытые трупы были в таком виде, что харьковские врачи не могли
понять, что с ними делал Саенко.
Комендант чеки Саенко был бы прекрасным заплечным мастером времен дыб и
испанских сапог. Но патологический столяр и в двадцатом веке пригодился
Дзержинскому, хотя после того как этот щупленький человечек с блестящими
белками и подергивающимся лицом от своих неистовств сошел с ума, чекисты
просто "шлепнули" его: вывели в расход. Саенко сделал Дзержинскому дело. На
посту коменданта чеки его место занял новый, "здоровый" чиновник террора.
Саенок вовсе не так мало в любом обществе. Дзержинский при
коммунистической диктатуре имел их в изобилии. Не совсем схож, но не менее
звероподобен Шульман, комендант грузинской чека, слывший в Тифлисе под
прозвищем "коменданта смерти". О нем рассказал бывший чекист Думбадзе.
Низкорослый, полный, с толстыми короткими ногами и особенно толстыми
икрами, на которые сапоги налезали с трудом, с красным одутловатым лицом,
опущенными книзу рыжими усами и такими же рыжими свисающими бровями,
"комендант смерти" Шульман обладал голубыми глазами. У себя в комендатуре, в
спокойном состоянии, его глаза поражали всякого своей безжизненностью. Но во
время казней эти глаза становились ужасны тем, что в них не было ничего
человеческого, это были глаза бешеного зверя, для которого не было никаких
преград, ни моральных, ни физических.
Шульман был страшен не только заключенным, но даже и чиновникам
террора. Перед казнями чтоб создать в себе необходимое кровожадное
настроение, он наркотизировал себя всеми возможными способами. И, дойдя до
полного умопомрачения, убивал обреченных.
Вот одно из описаний расправы Шульмана, на чекистском жаргоне
называемой "шлепалкой":
"В глухую ночь в каменных коридорах подвальной тюрьмы, бряцая оружием,
появился комендант чека Шульман с нарядом красноармейцев. Они стали выводить
из камер обреченных. Жалкие, полуодетые, несчастные автоматически исполняли
распоряжения палачей. Точно взвинчивая себя, Шульман обращался с осужденными
подчеркнуто грубо. Вывели 118 человек, подлежащих казни. Всех повели во
внутренний двор ЧК, где их ждало несколько грузовиков. Палачи привычно и
быстро снимали с жертв остатки одежды, связывали им руки и вбрасывали в
грузовики. Грузовики тронулись... На месте казни, оцепленном чекистами, были
заранее заготовлены ямы. Приговоренных выстроили шеренгами. Шульман и его
помощник с наганом в руках пошли вдоль шеренги, стреляя в лоб приговоренным,
время от времени останавливаясь, чтобы зарядить револьвер. Не все покорно
подставляли головы. Многие бились,
...Закладка в соц.сетях
