Жанр: Политика
Горбачев
...том и в
другом случае на вопрос, почему он тянет с осуждением действий советского
руководства в этих странах (что особенно контрастировало с его поведением),
Михаил Сергеевич отвечал: "Не надо создавать дополнительные трудности для
нынешнего руководства". В Венгрии это означало "поберечь" Яноша Кадара, а
потом сменившего его Кароя Гроса, в Чехословакии - "не обидеть" Густава
Гусака и Милоша Якеша.
Конечно, не только застенчивая позиция советского руководства, не
желавшего признать свою ответственность за совершенное, и не "запаздывание"
Горбачева определили исход "бархатных" революций в большинстве стран
Восточной Европы, приведших к власти не умеренных реформаторов, а
антикоммунистическую оппозицию. Политический маятник, видимо, при всех
обстоятельствах должен был уйти из одной крайней точки в другую. Тем не
менее в этих вопросах сполна проявился присущий Горбачеву и не всегда
окупавший себя прием: идти вперед, как бы на полшага позади спровоцированных
самим событий и процессов, под их прикрытием, как пехота за танковой броней.
Рациональное политическое объяснение этому у него было всегда наготове:
надо, чтобы общество созрело и ощутило предлагаемую новацию как свою
потребность, а не полученную сверху директиву. Однако этот рецепт не
универсален и иногда, особенно в критических ситуациях, подрывает авторитет
"плетущегося за событиями" лидера. Красноречивый пример - Катынь и секретные
протоколы 1939 года. До сих пор Горбачеву приходится объясняться и чуть ли
не оправдываться, почему он, зная о существовании документальных
подтверждений не своей, сталинской ответственности и за дележ Европы с
Гитлером, и за расстрел польских офицеров, тянул с признанием этого, загоняя
в "оборонительную" позицию участников советско-польской комиссии по "белым
пятнам" истории и А.Яковлева с В.Фалиным, отбивавшихся от нажима прибалтов и
межрегионалов в комиссии по изучению политических последствий
советско-германского пакта 1939 года.
Напрасно подсылали к нему своих гонцов и приезжали сами, напрашиваясь
на смотрины, кандидаты в местные "Горбачевы" из Восточной Европы. Чтобы
предупредить его о том, что "группа товарищей" в Политбюро БКП созрела для
отстранения от власти Живкова, приехавший вместе с ним в составе делегации
его будущий наследник Петр Младенов под предлогом, что забыл надписанную
Горбачевым книгу, "на минуту" вернулся в кабинет. Услышав от Младенова эту
будущую новость, Михаил Сергеевич кивнул головой, но в ответ не произнес ни
слова.
От мало-мальски официальных, да и от неофициальных контактов подобного
рода он упорно то ли уклонялся, то ли увертывался. Напрасно глубоко и высоко
внедренные в политическую элиту соцстран агенты КГБ и советские "комиссары"
по вопросам безопасности, приписанные к руководящим эшелонам, давали понять,
что готовы взяться за "рычаги влияния", предусмотренные как раз для подобных
ситуаций. Напрасно Е.Лигачев с трибуны очередного пленума после посещения
ГДР и Чехословакии бил в набат по поводу "сдачи позиций" мирового социализма
и предательства Москвой своих друзей. Напрасно возглавляемый В.Фалиным
Международный отдел ЦК докладывал генсеку свои соображения, как помочь
"друзьям" благополучно пройти опасную зону турбулентности, куда они попали
по милости "советских братьев", надумавших реформировать до недавнего
времени безупречный социализм. Горбачев оставался поразительно, необъяснимо
бесстрастен и невозмутим.
Конечно, если вспомнить, что происходило в 1989-1990 годах во
"внутренней" империи, его можно понять: не до того. Сам он, однако, подводит
под свое тогдашнее бездействие политические аргументы: "Я ни в коем случае
не хотел вводить "доктрину Брежнева" наоборот, навязывать "правильный"
социализм. Главное свое влияние на ситуацию и направление перемен в
соцстранах мы могли осуществить тем, что делали у себя. Так ведь, в
сущности, и происходило. Тем более я не хотел предлагать в руководство этих
стран новых "наместников" и, значит, опять перекладывать всю ответственность
на Москву". Звучит безупречно. Как и его традиционный ответ на упреки в том,
что "даром отдал" Восточную Европу, и особенно ГДР: "Отдал кому? Им же
самим, их народам. Да и по какому праву мы должны были считать, что
"приобрели" их навечно?"
Все, конечно, не так просто. И сегодня оппоненты могут обоснованно
возразить: "отдал" восточных братьев Западу, прямиком в НАТО, которая
проглотила их, не поморщившись и не подумав в порядке взаимности также
продемонстрировать новое политическое мышление и проявить хотя бы вежливую
сдержанность. Горбачев защищается, цитируя заверения большинства своих
западных партнеров той эпохи - Дж.Бейкера, Дж.Мейджора, Ф.Миттерана и
Г.Коля, которые официально заявляли, что в случае объединения Германии на
условиях, предложенных Западом, "НАТО ни на дюйм не продвинется на восток".
Вообще же, говорит он сейчас, если бы не развалили Союз, вопрос о расширении
НАТО ни в одной западной голове никогда бы не возник. Претензии, стало быть,
не к нему, а к тем, кто развалил. А это, как известно, путчисты Августа и
заговорщики Беловежской Пущи. Президент же, до конца сражавшийся за Союз,
тут ни при чем. Так ли это?
"ИГРА" В СОЮЗ
На вопрос, мог ли выжить Советский Союз, еще и сейчас, через 10 лет
после его исчезновения, можно получить самые разные ответы. Одни будут
говорить, что смерть этой последней империи, пережившей свой исторический
срок, благодаря забальзамировавшей ее идеологии и эффективному тоталитарному
режиму, с крахом того и другого была естественной и закономерной. Другие
скажут, что эту архаичную "клетку", в которую были заключены не только
разные нации, но и разные цивилизации и, в сущности, разные исторические
эпохи, давно следовало разрушить. Третьи, быть может, самые многочисленные,
и среди них Горбачев, будут настаивать: Союз нужно и можно было сохранить.
При этом убежденность третьих в своей правоте не ослабевает с течением
времени, хотя и они со вздохом сожаления признают, что восстановить прежнее
союзное государство уже невозможно. Как ни парадоксально, именно
насильственная смерть Союза, убитого августовским путчем и добитого
"контрольным выстрелом" в Беловежской Пуще, дает им если не дополнительные
аргументы, то возможность отстаивать свою позицию. Ибо, напоминая, что СССР
умер не естественной смертью, они получают возможность утверждать, что эта
кончина не была неизбежной. Это предположение невозможно доказать, но теперь
уже нельзя будет и опровергнуть.
Различие ответов объясняется и разными политическими взглядами
отвечающих, и различным отношением к перспективе сохранения СССР в 1991 году
- естественное стремление его президента сохранить Союз чуть ли не в любой
форме и логичное желание представителей республиканских элит, начиная с
российской, избавиться от них обоих (Союза и Горбачева). Объясняется оно еще
и тем, что, произнося "Союз", они вкладывают в это понятие разное * ГЛАВА 8. "ОН ЖЕ БОГ, А Я ОБЫЧНЫЙ..." *
РУБАНОК ТВОРЦА
Человек - это стиль, - утверждают классики. Тем более человек
публичный, политик. Что уж говорить о руководителе страны, да еще такой, как
Россия, соединившей самодержавную царистскую традицию с большевистской,
вождистской. Стиль поведения, особенности характера, темперамент, комплексы
и капризы лидера принимали здесь облик государственной политики, напрямую
влияли на повседневную жизнь и судьбы миллионов людей.
Как определить стиль Горбачева? Что добавить к тому, что многократно
описано, что было у всех на виду и до сих пор еще не выветрилось из памяти?
Ведь публичный политик, да еще такой распахнутый, как Горбачев,
провозгласивший гласность, исповедовавший открытость, навязывавший себя
стране и миру с трибуны, с экрана, казалось, уже просвечен насквозь,
обсужден, перемыт до последней косточки, разобран на атомы. Отображенный в
тысячах зеркал, миллионах субъективных восприятий, ославленный молвой и
пересудами, растиражированный, как матрешка с его изображением, он так же,
как она, неузнаваем.
Да и идет ли речь об одном и том же человеке? Наверное, даже те, кто
упрекает, распекает Горбачева за переменчивость, непостоянство,
"непредсказуемость" (о которой, явно не сговариваясь, сокрушались такие
разные люди, как А.Громыко и А.Яковлев), согласились бы с тем, что истинный
политик не может не меняться. Как же было не меняться Горбачеву по мере
того, как драматически менялись, в том числе благодаря его шагам и
поступкам, и руководимая им страна, и окружающий мир? Скорее справедливо
другое выдвинутое против него обвинение, что на каком-то этапе лидер менялся
недостаточно быстро, утратил реакцию, начал отставать от им же
спровоцированных перемен и процессов.
Михаил Сергеевич не раз говорил, что за годы перестройки "прожил как бы
несколько жизней" и, значит, перед нами за это время прошло несколько
Горбачевых, похожих друг на друга, как единоутробные братья, но уж никак не
клонированных. Хотя различались они, почти как один и тот же художник в его
разные "периоды", в каждом оставалось и сохранялось что-то неизменное,
отличавшее его от остальных, - индивидуальный генетический код,
"нравственный стержень".
Каков истинный, подлинный, принадлежащий самому себе, а не всему миру
Горбачев, знает, наверное, только он сам, да еще знала Раиса Максимовна.
"Всего я вам все равно не скажу", - предупредил он как-то окружающих,
разгласив, в сущности, всего лишь не писаное, но обязательное правило,
которому следуют все истинные политики. Но нам всего и не надо, ведь судят о
политиках (и судят их самих) не по сокровенным, затаенным мыслям и помыслам,
а "по делам их", как велит Библия, иначе говоря, по результатам, по следу,
прочерченному очередной, мелькнувшей на историческом небосклоне пусть и
яркой, но все равно рано или поздно падающей звездой.
Физики-ядерщики по таким оставленным в ускорителе следам воссоздают
характеристики и особенности поведения - рисуют портрет невидимой для глаза
и неуловимой частицы атома. Поступим, как они, соберем из разных
свидетельств и впечатлений совокупный "след" Горбачева, и тогда, может быть,
сложив разные черты, как на фотороботе, приблизимся к его истинному облику.
Поскольку у каждого из окружавших его людей свой ракурс и угол зрения, свой
уровень, с которого он разглядывал и оценивал "натуру", соберем для начала
отзывы совпадающие, а значит, скорее всего, объективные.
И друзья, и недруги Михаила Сергеевича признают за ним несколько
бесспорных качеств. Одно из них - удивительная работоспособность. Готовые
сегодня ставить ему любое лыко в строку Е.Лигачев, В.Болдин и бывший
"прикрепленный" телохранитель В.Медведев в один голос твердят: рабочий день
у генсека-президента, начавшись с утра, продолжался за полночь, до часа,
половины второго. По словам Медведева, его шеф не терял ни минуты - уже в
машине по дороге в Кремль разбирал и просматривал бумаги, начинал обзвон по
телефону нужных людей. Болдин говорит, что ежедневно докладывал в среднем по
100 документов, часть из которых Горбачев, уезжая в 8-9 вечера, брал с собой
домой, возвращая наутро с пометками и резолюциями. Бумаги читал допоздна,
мог позвонить с вопросом или поручением в 11 и в 12 часов ночи. Как-то
признался: если бы не Раиса Максимовна, напоминавшая, что пора отдыхать, мог
бы сидеть до 3 утра. С годами, видимо, накапливалась усталость, начались
отступления от установленных правил. Часть бумаг возвращал непрочитанными -
для сдачи в архив. Другие отдавал, не заглянув в них: "Это я знаю". Что он
читал дома помимо болдинской папки, оставалось неизвестным. Наутро мог,
например, огорошить первого посетителя словами: "Знаешь, вчера ночью изучал,
как Ленин подходил к продналогу".
К зарубежным визитам и встречам с визитерами, особенно на первых порах,
готовился тщательно, перелопачивая кипы бумаг, уточняя, переспрашивая то,
что его интересовало, у помощников и ответственных разного уровня, "гоняя"
по нескольку часов в своем окружении идеи и варианты ведения переговоров.
Однако постепенно и во внешних делах начал слушать других вполуха, уставать
от деталей и подробностей, которые прежде цепко впитывал в память, сводить
обсуждение стратегических вопросов к коротким формальностям и рассылке
документов "для информации". К приходу второстепенных иностранных гостей
специально уже не готовился, не всегда помнил имя очередного визитера и в
беседах нередко импровизировал, правда, как уверяет А.Черняев, всегда на
тему и, как правило, "блестяще".
Непременные полуторачасовые прогулки с женой после возвращения домой
превращались в продолжение работы. "Обсуждаем все, - бесстрашно признался
Горбачев американскому телеобозревателю Т.Брокау. Тот, не поверив,
переспросил и снова услышал: "Все!"
А.Лукьянов рассказывает: когда он напоминал Михаилу Сергеевичу в конце
рабочего дня о каком-то неотложном деле, тот часто говорил: "Я тебе
перезвоню". Это означало, считает Лукьянов, что вопрос будет обсуждаться в
"семейном Политбюро с Раисой". Потом, ближе к ночи, он обязательно звонил,
как и обещал, и сообщал о своем решении.
Даже на отдыхе на юге, вспоминает В.Медведев, время, которое Михаил
Сергеевич и Раиса Максимовна не посвящали плаванию, а плавали они обычно
вместе, и прогулкам по горам, отдавалось работе и чтению, причем читать,
даже загорая на пляже, Горбачев все чаще предпочитал стоя: давали себя знать
радикулитные боли в спине. Приученный своим прежним патроном Брежневым к
регулярным выездам на охоту, охранник, искренне жалея нового генсека,
говорит, что тот за все годы выбрался на охоту всего один раз и вообще "не
имел страстей".
Между тем именно работа и была подлинной страстью "трудоголика"
Горбачева. "Избыточная" активность натуры в сочетании с развитым чувством
долга и очевидным политическим честолюбием превратила его в человека,
подчинившего всю жизнь осуществлению амбициозного реформаторского замысла.
"Вы прямо родились генсеком", - в восхищении сказал как-то Горбачеву,
переступив отведенные служебные рамки, его "прикрепленный".
Каким же все-таки изначально был проект, так захвативший эту деятельную
и эмоциональную натуру? В ответе на этот каверзный вопрос сходятся
практически все его бывшие сподвижники, даже если выражения выбираются
разные: проекта, как такового, не было. Было рожденное пониманием того, что
"дальше так жить нельзя", желание все улучшить, исправить, "привести в
божеский вид". "Никакой глобальной харизматической идеи у Горбачева не было,
- считает А.Черняев. - Хотелось по-крупному чего-то нового".
Без честолюбия, разумеется, ни дельных политиков, ни выдающихся
реформаторов не бывает. Вспомним признание самого Горбачева: "С детства
хотелось всех удивить". Удивить, однако, можно по-разному. Его
программа-минимум, по свидетельству А.Яковлева, близко сошедшегося с
Михаилом Сергеевичем в Канаде в 1983 году, заключалась в нескольких словах:
"неприятие сталинщины, милитаризма, бюрократии, государственной коррупции и
преклонение перед законностью". Увы, чтобы добиться ее выполнения в России,
понадобится не одно поколение реформаторов.
Высокомерные и крепкие задним умом критики объясняют Горбачеву
(сейчас!), что начинать реформу без комплексного проекта и генерального
плана было безответственно: нельзя отправляться в плавание, да еще беря на
себя ответственность за целую страну, без карты и лоции. Топчут нашего
реформатора авторитетные оппоненты: он был "человеком, неспособным к
концептуальному мышлению", и потому скатился до уровня банального
прагматика, считает Г.Корниенко, бывший первый зам. министра иностранных
дел. Пощипывают вдогонку расставшиеся с ним прежние соратники: "Какого-то
цельного плана, схемы действий у Михаила Сергеевича не было, - заключает
бывший министр внутренних дел и член Президентского совета В.Бакатин. - Плыл
по течению. Оказался не Дэн Сяопином, а таким, как мы все".
А.Лукьянов, работавший заместителем заведующего Общим отделом ЦК еще
при Андропове и служивший при Горбачеве, не упускает случая сравнить этих
двух руководителей: "Андропов прежде, чем принять какое-то серьезное
решение, не только обдумывал его несколько недель, если не месяцев, и
"примерял" варианты, проверяя реакцию разных людей, но и рисовал на бумаге
целую "елку" - схему возможных последствий от задуманного шага, просчитывая
их иногда на 15-20 ходов вперед. Горбачев слишком многое делал импульсивно".
Защищаясь от резонеров-критиков, осаждающих его все годы после
отставки, Горбачев даже не напоминает, что подавляющее большинство
стратегических решений в перестроечную эпоху отражало либо единодушное
мнение руководства, либо долго вырабатывавшийся компромисс. Чтобы добиться
такого единодушия, он не жалел ни усилий, ни времени и, по словам В.Болдина,
мог в канун очередного непростого Пленума потратить не один час на встречи с
наиболее "трудными" секретарями обкомов, разъясняя, уговаривая, выслушивая
их, - словом, загодя "выпуская пар" из сомневающихся и недовольных.
У него - другая генеральная линия защиты: "Моя позиция с декабря 1984
года - чтобы как можно больше людей все знало и участвовало в принятии
решений, которые их касаются. Вот что я вкладываю в ленинскую формулу "живое
творчество масс". Планировать до мелочей, расписывать до деталей - чепуха
все это. Ничего все равно не получится. Задачу решает политический
исторический процесс. Выбрать направление, ориентиры, да. Это задача для
политика".
В этой реплике, как и в другой, облюбованной им формуле "Социализм -
это не конечная цель, а постоянное приращение нового", Горбачев неосторожно
проговаривается. Не Ленин на самом деле, как бы он ни клялся его именем, -
его Бог, а процесс. А у Процесса другой пророк, не Ильич, а Э.Бернштейн, для
которого цель - ничто, зато "движение - все". Да, собственно, Горбачев и сам
не слишком открещивается от этого еретического утверждения, а распростившись
с постом генсека ЦК КПСС, даже позволяет себе похвалить и других
ревизионистов, принципиальных ленинских противников - К.Каутского и
О.Бауэра. Размышляя в 1995 году над итогами перестройки и сменивших ее
радикальных реформ, он пишет: "Нужно идти, улавливая здоровые тенденции,
вызревшие из самого исторического процесса, пытаться освоить и укрепить, но
не насиловать и не подталкивать историю".
Отводя истинным реформаторам-реформистам и, следовательно, самому себе
подобную нарочито приземленную, чуть ли не обслуживающую роль толкователя
истории, криптолога, расшифровывающего ее письмена, Горбачев отнюдь не
скромничает. За смиренной готовностью служить рубанком в руке Творца сквозит
амбиция, если не гордыня. Пусть речь идет о том, чтобы сыграть роль слуги,
но зато у самого Провидения. Для него он готов стать инструментом,
наместником, пророком. Нет, не случайно многие западные биографы сравнивали
его по твердости веры в свою миссию с немецким реформатором Мартином
Лютером. Не случайно, видимо, и он сам признается, что из многих престижных
премий, которыми удостоен, больше всего ценит награду имени другого Мартина
Лютера - американского проповедника ненасилия - М.Л.Кинга. Обожествляя
Процесс, стихию истории, исторический, если не Божий, промысел, Горбачев
отнюдь не использует его как прикрытие или индульгенцию, отпускающую грехи
политикам... "Историю, конечно, нельзя расписать в деталях, - рассуждает он,
- но она не фатальна. Она оставляет место для прорывов, исторических
инициатив, то есть немалое поле деятельности для личностей".
В оценке места политиков в истории Горбачев с уверенностью человека,
которому оно обеспечено, не боится поспорить со своими учителями. "Марксизм
велит не переоценивать роль личности в истории. Я сейчас другого мнения.
История движется крупными инициативами и, значит, крупными людьми. Теми,
кто, как сказал, кажется, Гете, способны ухватить ее за полу и благодаря
этому что-то сделать. Тут нужны и интуиция, и анализ, в общем, никуда не
денешься, - неординарные личные качества, то есть та самая личность". От
общего, как и учит диалектика, он переходит к частному, то есть к самому
себе: "Говорят, например: "Ну что ваш Горбачев! Все и так было готово, и без
него бы произошло". Но ведь надо было рискнуть поднять руку на такую
махину!"
Потеснив, таким образом, исторический материализм и отвоевав у
классиков и у непреложного хода истории пространство для собственного
вклада, он не уклоняется и от оплаты своего входного билета в историю: "Но
раз история не фатальна, значит, не освобождает и от ответственности. И
поэтому я признаю, что во многих крупных вещах мы промахнулись".
В чем состояли эти промашки, признанные им самим, сегодня уже
достаточно хорошо известно. Их перечень - отставание с рыночной реформой, с
разделением партии, недооценка национального фактора - стал уже, в том числе
и благодаря Горбачеву, частью официальной истории перестройки, в которую
признания этих сбоев вошли наряду с перечнем исторических достижений. В
последние годы экс-президент, продолжающий, естественно, размышлять над
несчастливой судьбой своего детища, и над своим (а также чужим, в частности,
китайским) опытом реформ, добавил к этому списку упущений несколько
существенных дополнений: "Надо было найти другие оптимальные решения для
номенклатуры. Мы ее в целом заклеймили как консервативную, даже реакционную
среду. А ведь это, куда ни посмотри, элита. Не надо было ее целиком
отталкивать. Тут мы не додумали".
Главный же вопрос, на который, похоже, у него самого нет ответа: был ли
оптимальным избранный темп преобразований? Иногда Михаил Сергеевич
соглашается со своими радикальными критиками, что едва ли не с самого начала
реформ он начал "отставать". И даже повторяет за другими: "Надо было
быстрее, смелее, решительнее..." В других случаях приводит в свое оправдание
высказывание французского политолога Л.Марку, обеляющее его: "Она была
права, когда говорила, что мы взяли слишком быстрый темп. Общество не
успевало переваривать обрушивавшиеся на него изменения".
Иногда за одни и те же грехи его критикуют те, кто стоит на
принципиально противоположных позициях. Например, за нерешительность,
колебания, хроническое отставание от событий практически в одних и тех же
выражениях одновременно осуждали и хранитель коммунистической ортодоксии
Е.Лигачев, и его антипод А.Яковлев, и "отмотавший" свой срок в лагере за
инакомыслие К.Любарский. Другое дело, что каждый из них хотел от Горбачева
решительности в осуществлении прямо противоположной политики. Яковлев
упрекает своего шефа в том, что его "смелые намерения далеко не всегда
становились практическими делами". Для Любарского Горбачев - это человек,
который "сопротивлялся действительно радикальным переменам: введению частной
собственности на землю, радикальной экономической реформе, противился отказу
КПСС от монопольного права на власть". По мнению Лигачева, забота об
историческом облике "удерживала Горбачева от решительных необходимых, хотя и
непопулярных мер. Это оборачивалось бедами, нарастанием противоречий,
способствовало обострению ситуации". Парадокс в том, что, подталкивая его к
решительным и "непопулярным мерам", каждый имел в виду свое: радикальные
демократы - разрешение на продажу земли и отпуск на волю цен, а консерваторы
- твердости в отношении национал-экстремистов и "очернителей" из
"безответственной" прессы.
"Нерешительность" Михаила Сергеевича объяснялась не только сознательным
уклонением от выбора между этими взаимоисключающими курсами, чтобы
обеспечить изменение страны через эволюцию, а не принуждение, и тем более,
не дай бог, конфликт или взрыв, а тем, что считал - в каждом из этих
подходов содержится своя, пусть частичная, правда. Как написал главный
редактор "Нового времени" А.Пумпянский в своей статье "Ода нерешительному
вождю": "Для него это был выбор не между Добром и Злом, но между двумя
разновидностями Добра".
А вот сам Горбачев, рассуждающий о решительности в политике: "Я себя не
отношу ни к слабым, ни к слабонервным. Больше того, по природе я радикал.
(Из-за ершистости Раиса нередко звала своего Михаила "ежиком". - А.Г.) Если
я тянул или маневрировал - значит считал, что быстрые действия
нецелесообразны. Это не означает, что я всегда был прав. Кроме того,
решительность и волю я оцениваю отнюдь не по тому, как люди выражаются,
какой напускают вид: решительность и воля политика состоят в том, чтобы
оставаться верным своему выбору и шаг за шагом при любых осложнениях
следовать ему".
Выбрать оптимальную скорость движения для общества, пребывавшего в
глубокой спячке, точнее, намеренно погруженного правителями в безопасный для
них анабиоз, было еще одной непростой задачей. Требовалось подобрать
начальную передач
...Закладка в соц.сетях
