Жанр: Политика
КГБ. История внешнеполитических операций от Ленина до Г
... феврале 1958 года. Судебное
разбирательство, явно разочаровавшее советников КГБ, которые не привыкли к
тому, чтобы на политических процессах подсудимые отказывались признать себя
виновными, вскоре было приостановлено. Когда же в июне 1958 года слушание
дела возобновилось, трое из четырех главных обвиняемых продолжали настаивать
на своей невиновности. Все они были признаны виновными, казнены и захоронены
в безымянных могилах. Еще пятерых подсудимых приговорили к различным срокам
тюремного заключения. (38)
Ни один политический процесс из всех ранее прошедших в странах советского
блока не вызывал таких проблем, с какими столкнулись Шумилин и его подручные
из АВХ, стряпая дело против "Надя и его банды изменников". Посмертная
реабилитация Ласло Райка и доклад Хрущева на XX съезде партии подорвали веру
в досконально разработанные теории заговора, на которых строились сталинские
показательные процессы. Примечательно, что, в отличие от хорошо
отрепетированных спектаклей, которые уверенно разыгрывались в залах суда на
протяжении предшествующих двадцати лет, официальный отчет "О
контрреволюционном заговоре Имре Надя и его сообщников" был выдержан в
мягком, чуть ли не извиняющемся тоне. Империализм был, как полагается,
заклеймен как "главный организатор контрреволюции", а Надь разоблачался как
его "послушный пособник". Но детали заговора были очерчены не так
выразительно и красноречиво. Радиостанция "Свободная Европа" была объявлена
"военно-политическим штабом контрреволюции за рубежом", а посылки с помощью
Красного Креста - главным средством переброски империалистического оружия
через венгерскую границу. Внутри же самой Венгрии британский военный атташе
полковник Джеймс Каули, как утверждалось, принимал непосредственное участие
в военном руководстве восстанием, а западногерманский парламентарий князь
Хубертус фон Левенштейн был выведен как связующее звено с "крупными
империалистическими капиталистами в Западной Германии". Материалы процесса
над Надем, даже в том причесанном варианте, в котором они были опубликованы,
еще задолго до эпохи Горбачева считались в КГБ примером неудачной попытки
воздействия на общественное мнение. Это был последний политический процесс в
странах советского блока, на котором жертвам был вынесен смертный приговор.
(39)
X X X
За три года пребывания на посту Первого главного (Иностранного)
управления КГБ Александр Семенович Панюшкин ничего существенного в
Московский центр не привнес. За это время здоровье его ухудшилось. Одного из
его сотрудников при первой встрече с Панюшкиным поразила "его манера
сутулиться при ходьбе, как будто у него не было уже сил, чтобы держаться
прямо". В просторном кабинете Панюшкина было два больших кресла: одно - за
письменным столом и второе - у окна. Выбрав одно из них, он "устало
опускался в него и, несмотря на свой высокий рост, как-то сворачивался и
съеживался. " (40) В Зале Славы Первого главного управления сегодня портрет
Панюшкина не увидеть. В 1956 году на смену ему пришел его бывший
заместитель, гораздо более динамичный Александр Михайлович Сахаровский,
который установил своеобразный рекорд, проработав в должности начальника ПГУ
пятнадцать лет. Сахаровский также был первым после Фитина начальником ПГУ,
который заслужил, чтобы его портрет был помещен в Мемориальной комнате. В
ПГУ его запомнили главным образом как толкового и энергичного
администратора. Правда, у Сахаровского не было опыта работы на Западе. Придя
на работу в НКВД в возрасте тридцати лет, после войны он служил советником
МГБ в Восточной Европе, в основном в Румынии. (41)
Назначение Сахаровского на должность начальника ПГУ совпало с событием,
которое Центр считает одним из величайших переворотов, осуществленных им за
рубежом. Во время холодной войны, как, впрочем, и до, и после нее, КГБ
считал своим самым высокопоставленным агентом политического деятеля от
Аграрного союза Финляндии Урхо Калева Кекконена, который регулярно
встречался со своим советским оператором. Весть об избрании Кекконена в 1956
году президентом Финляндии была встречена в Центре с нескрываемым
ликованием. На этом посту Кекконен пробыл двадцать пять лет. (42) По
свидетельству Анатолия Голицына, перебежавшего на Запад из хельсинкской
резидентуры в 1961 году, КГБ завербовал еще одного высокопоставленного
политика по кличке Тимо. К концу пятидесятых годов между резидентом
Жениховым и советским послом Захаровым возникла чуть ли не война за право
использования Тимо. Их обоих вызвали в Москву, в Центральный Комитет, где им
был объявлен выговор за их распри. Было решено, что главным контактом Тимо
остается резидент КГБ, но он должен будет советоваться с послом. (43)
Двадцать лет спустя такой же спор по поводу использования Кекконена
разгорелся между резидентом Виктором Владимировым и послом Владимиром
Соболевым. Владимиров поразил Гордиевского тем, что больше всех других
сотрудников КГБ, с которыми Гордиевскому доводилось встречаться, был похож
на английского джентльмена, каким его обычно представляют. Своими холеными
усами, английскими костюмами, галстуками, ботинками и пальто он напоминал
Гордиевскому хорошо воспитанного гвардейского офицера, рано вышедшего в
отставку, чтобы управлять своим фамильным поместьем. В середине семидесятых
Владимиров возглавлял Управление РТ ПГУ, которое занималось вербовкой
иностранных граждан в Советском Союзе и другими подобными операциями. В
первый раз он работал в Хельсинки с 1970 по 1971 год, а второй раз он попал
туда уже в качестве резидента в 1977 году. Престижная работа с таким
агентом, как Кекконен, помогла ему получить звание генерала КГБ. (44)
В мемуарах Андрея Громыко, министра иностранных дел СССР с 1957 по 1985
год, ни один государственный деятель Запада не удостоился стольких хвалебных
эпитетов, как Кекконен ("выдающаяся фигура не только в финской политической
жизни, но и на международной арене"): "Кекконен внес свой вклад во многие
области советско-финской дружбы. Его внешняя политика заставила весь мир
восхищаться Финляндией. " (45) И в частной жизни, и на общественном поприще
Кекконен всегда старался показать себя верным другом Советского Союза.
Иногда он соглашался включить в тексты своих выступлений "тезисы",
подготовленные Международным отделом ЦК, которые ему передавал резидент. И
тогда хельсинкская резидентура слала в ПГУ победные реляции: "Осуществлено
активное действие на высоком уровне. " И каждый раз Центр с гордостью
докладывал об успехе в Политбюро. Но, несмотря на всю эту шумиху вокруг
"активных действий", КГБ никогда не пользовался полной свободой действий в
Финляндии. Финская служба безопасности, хотя и менее многочисленная, чем
"корпус" советских разведчиков в Финляндии, разоблачила целый ряд агентов
КГБ и ГРУ. В таких случаях президент Кекконен никогда не вмешивался. Но
несмотря ни на что, к семидесятым годам у КГБ в Финляндии было больше людей,
считавшихся агентами и "конфиденциальными контактами", чем во всех странах,
находившихся в ведении Третьего управления ПГУ, вместе взятых
(Великобритания, Ирландия, Океания и вся Скандинавия, помимо Финляндии). В
Хельсинки размещались и основные организации, которые Советский Союз
использовал в самых различных целях. Так, в 1968 году в Хельсинки разместил
свою штаб-квартиру Всемирный совет мира, изгнанный из Парижа и Вены за
"подрывную деятельность". (46)
Одна из основных целей советской политики в Финляндии заключалась в том,
чтобы просто удерживать Кекконена у власти. Москва, в частности, добилась
успеха в 1962 году, когда, оказав давление на сильного кандидата на пост
президента от социал-демократической партии Хонка, заставила его отказаться
от участия в выборах. Это помогло Кекконену спокойно добиться переизбрания.
Однако Центр не всегда понимал, а иногда и не хотел понимать характер
отношений Кекконена с Советским Союзом и его долгосрочную стратегию. Самым
главным для Кекконена было сохранить независимость Финляндии. Опыт Финляндии
во время и после второй мировой войны убедил его, что единственный способ
сохранить независимость заключается в наведении мостов с Москвой. Финляндия
была единственной страной (кроме советской зоны в Австрии), которая не была
включена в советский блок. Юхо Паасикиви, президент Финляндии с 1946 по 1956
год, прекрасно понимал, что Финляндия не могла рассчитывать на
сколько-нибудь серьезную помощь Запада в защите от советских притязаний.
Кроме того, что Финляндия выплатила СССР огромные репарации (в пять раз
больше, чем Италия;, давление со стороны Советского Союза помешало ей
получить помощь по плану Маршалла.
Кекконен вышел из крестьянской среды, а длительный исторический опыт
жизни при царском режиме научил финских крестьян, что иметь дело с русскими,
может, и неприятно, но уметь ладить с ними надо. Однако у "умения ладить"
были свои пределы. Ведь, как гласит старинная финская пословица, "русский,
он русский и есть, даже если с маслом есть". Кекконен принадлежал к тем
финским Политикам, которые считали, что личные контакты с представителями
Советского Союза весьма предусмотрительным дополнением к своей карьере.
Советских представителей, с которыми они поддерживали такие связи, называли
"котирюсса" (буквально, "домашний русский") по аналогии с "котикисса"
(домашняя кошка). И хотя Кекконен постоянно пытался рассеять возможные
подозрения русских, в частности, сделав резидента КГБ своим "котирюсса", он
всегда был предельно осторожен, чтобы не поставить под удар независимость
Финляндии. Если он считал, что идею независимости может скомпрометировать
какой-нибудь чиновник или министр, он при первом же удобном случае без
лишнего шума отстранял его от дел. Гордо рапортуя в Политбюро, что Кекконен
- полностью завербованный агент, ни само ПГУ, ни кто-либо из его
хельсинкских резидентов никогда не желали признать, что на самом-то деле
премьер-министр был самым ярым финским патриотом. (47)
X X X
Возглавив в 1956 году ПГУ, Сахаровский получил в наследство прекрасную
плеяду агентов в Западной Европе. Правда, звезда самого знаменитого из них,
Кима Филби, к тому времени уже почти закатилась. На протяжении трех лет
после того, как он был отозван из Вашингтона в 1951 году, его оператор Юрий
Модин считал, что слишком опасно пытаться установить с ним прямой контакт
из-за слежки МИ5. В 1954 году Модин возобновил контакт, воспользовавшись
каналом, который Филби назвал "самым изобретательным из всех каналов". (48)
Этим каналом связи был Энтони Блант. Как-то вечером, после лекции в
Институте искусства Куртодда, Модин подошел к Бланту, возможно, впервые с
1951 года, передал почтовую открытку с репродукцией картины и спросил, что
тот о ней думает. На обратной стороне была записка, написанная рукой
Берджесса, в которой назначалась встреча на следующий вечер в пивной "Ангел"
на Каледониан Роуд. В "Ангеле" Модин попросил Бланта устроить ему встречу с
Филби. (49) Тридцать лет спустя в своих лекциях в андроповском институте
Модин с восхищением отзывался о том профессионализме, к каким Блант выполнил
задание. (50)
Главным результатом этой первой за несколько лет встречи было то, что
Модину удалось убедить Филби, что нет оснований для беспокойства. И это, как
позже вспоминал Филби, помогло "укрепить его дух". (51)
А "укрепить дух" ему было необходимо после того, как перебежали на Запад
резидент КГБ в Австралии Владимир Петров и его жена Евдокия, которые выдали
кое-какие сведения о Берджессе и Маклине, в том числе предоставив первое
прямое (а не косвенное) свидетельство того, что и тот, и другой находятся в
Москве. (52) Модин убедил Филби, что Петровы ничего не знают о его
деятельности в качестве советского агента. Это позволило Филби спокойно
встретить заявление парламентария Маркуса Липтона, когда тот, вдохновленный
утечкой информации из ФБР, выступая в 1955 году в палате общин, назвал его
"Третьим". Позже Филби не без оснований утверждал, что это обвинение,
брошенное Липтоном, даже было ему на руку. Хотя правительство и не пожелало
оправдать его, отсутствие улик, на основании которых можно было бы начать
судебное разбирательство, вынудило министра иностранных дел Гарольда
Макмиллана отклонить обвинения, выдвинутые Липтоном. Филби с триумфом
выступил на пресс-конференции в гостиной своей матери. Собравшимся
журналистам он заявил: "В последний раз я разговаривал с коммунистом, зная,
что он коммунист, в 1934 году. " (53)
Общественная реабилитация Филби укрепила позиции его друзей в СИС (МИ5),
которые считали, что он незаслуженно подвергался гонениям. В 1956 году они
нашли ему работу внештатного корреспондента журналов "Обсервер" и
"Экономист" в Бейруте. После бегства в Москву Филби всячески поощрял слухи о
том, что журналистская работа служила просто прикрытием его деятельности в
качестве агента СИС в Бейруте. (54) Как и всем бывшим офицерам СИС, ему
настоятельно рекомендовали поддерживать связь с ведомством и передавать
полезную информацию. Но его доступ к информации СИС ограничивался лишь
неофициальными брифингами его ничего не подозревавших друзей. На протяжении
всего пребывания Филби в Бейруте во главе СИС стоял один из его наиболее
ярых противников сэр Дик Уайт, бывший генеральный директор МИ5, который с
1951 года ни на секунду не сомневался в том, что Филби виновен. В Лондоне
дело Филби было возобновлено после измены сотрудника КГБ Анатолия Голицына,
который бежал на Запад в декабре 1961 года и сообщил новые сведения о
"пятерке". (55) Юрий Модин, выехавший из Лондона в 1958 году, посетил Бейрут
и предупредил Филби, чтобы тот не возвращался в Англию, где его могут
арестовать. Кроме того, он хотел обсудить возможные пути бегства Филби в
Москву при чрезвычайных обстоятельствах. (56)
Главную улику против Филби предоставила в 1962 году его подруга с
довоенных времен Флора Соломон, которая (правда, с опозданием) рассказала о
том, как Филби пытался завербовать ее. Но СИС пришла к выводу, что без
признания Филби улик недостаточно для того, чтобы обеспечить успех процесса.
Поскольку СИС считала, что стоит только попытаться заманить Филби в Лондон,
как он немедленно скроется, было принято решение выйти на него в Бейруте.
(57) В последние два года пребывания в Ливане Филби находился на грани
срыва: то он начинал пить, то находился в подавленном состоянии. Друзья
привыкли к тому, что он напивается в гостях, а потом его несут в такси,
чтобы отправить домой. Третья жена Филби Элеонора рассказывала друзьям, что
по ночам его мучили кошмары и он просыпался, крича что-то неразборчивое. В
январе 1963 года один из его бывших ближайших друзей по СИС, Николас
Эллиотт, бывший руководитель ливанского бюро, встретился с ним в Бейруте. Он
нашел Филби с перевязанной головой - результат падения на батарею отопления
во время одного из запоев. Как позже вспоминал Эллиотт, он сказал Филби: "Ты
меня годами водил за нос! Но теперь-то ты мне выложишь всю правду, даже если
мне придется ее клещами из тебя тащить. А ведь когда-то я уважал тебя. Боже
мой, как я тебя теперь презираю! Надеюсь, у тебя еще хватит порядочности,
чтобы понять почему. " Филби признался, что он советский агент, и рассказал
часть всей истории. Несколько дней он еще колебался, не принять ли
предложение Эллиотта об освобождении от судебной ответственности в обмен на
полное признание, а потом бежал. Приехав в Москву, он сочинил теорию,
которая с тех пор убедила не одного западного журналиста, что цель миссии
Эллиотта заключалась не в том, чтобы получить признание, а в том, чтобы
побудить Филби к бегству. Это было частью хитроумнейшего плана, задуманного
в Уайтхолле, чтобы избежать публичного скандала. (58)
Двенадцатилетний период с момента отзыва Филби из Вашингтона до его
бегства из Бейрута был всего лишь нелогичным и довольно затянутым эпилогом к
его предыдущей блестящей карьере советского агента. Успехи "великолепной
пятерки" закончились в 1951 году после бегства Берджесса и Маклина,
разоблачения Кэрнкросса и увольнения Филби из СИС. Однако на протяжении
большей части пятидесятых у КГБ был еще один агент в СИС. В 1953 году Джордж
Блейк возвратился из лагеря в Северной Корее и возобновил работу в СИС,
первоначально под контролем Юрия Модина. Когда в 1954 году Модина не было в
Лондоне, вместо него с Блейком работал Сергей Александрович Кондрашев. Судя
по всему, Модин вновь стал оператором Блейка в 1955 году. (59)
Первой крупной операцией, проваленной Блейком, была операция "Голд"
(Золото), задуманная как продолжение операции "Силвер" (Серебро), которая
позволила с успехом прослушивать советские телефонные линии в Вене.
Предполагалось, что операция "Голд" будет еще более масштабной, чем
"Силвер". Планировалось вырыть тоннель длиной пятьсот метров под Восточным
Берлином для прослушивания подземных линий связи, идущих из советского
военно-разведывательного городка в Карлсхорсте. Детали плана обсуждались на
совместном заседании СИС и ЦРУ в Лондоне весной 1954 года, на котором
председательствовал Джордж Янг, заместитель начальника СИС. Американская
группа во главе с Биллом Харви, заведующим бюро ЦРУ в Берлине, согласилась
предоставить основную часть необходимой техники и взять на себя большую
часть расходов. Англичане же вызвались прорыть тоннель. Вместе с
большинством других младших офицеров СИС, присутствовавших на той встрече,
Джордж Блейк остался запирать документы в сейф по окончании совещания. (60)
Блейк получил назначение в Берлин в апреле 1955 года, через два месяца после
ввода тоннеля в эксплуатацию. К тому времени, когда КГБ инсценировал
"случайное" обнаружение берлинского тоннеля в апреле 1956 года, объем
перехваченной информации был настолько велик, что потребовалось еще более
двух лет, чтобы досконально изучить все данные перехватов. В одном из
перехваченных сообщений говорилось, что в британской разведке в Берлине
действует советский агент. Но лишь в 1961 году показания перебежчика помогли
установить, что этим агентом был Джордж Блейк. (61)
За четыре года, проведенных им в Берлине, Блейк выдал многих английских и
американских агентов, в том числе и генерал-лейтенанта Роберта Бялека из
службы госбезопасности ГДР (ССД), который в 1953 году бежал в Западный
Берлин и жил там под вымышленным именем. Февральским вечером 1956 года,
когда он выгуливал свою собаку, его втолкнули в машину, отвезли в
штаб-квартиру ССД в Восточном Берлине и казнили. Блейк также выдал
подполковника Петра Попова из ГРУ, который в 1953 году стал первым крупным
агентом ЦРУ в советской разведке. В 1959 году, через несколько месяцев после
возвращения Блейка в Лондон, Попов был схвачен КГБ. (62) Тайный процесс над
ним в актовом зале клуба Дзержинского состоялся лишь в 1963 году. Все
выступления на суде, в том числе и заявление Попова, были хорошо
отрепетированы, и вся процедура заняла не более двух часов. По приговору
суда Попов был расстрелян. (63)
Когда летом 1956 года в Лондон вернулся Николай Борисович Родин, вторично
назначенный на должность резидента КГБ, и вновь под псевдонимом Коровин, он
сам взялся контролировать работу Блейка, предварительно встретившись с ним в
Голландии, куда Блейк смог выехать якобы для встречи с родственниками. (64)
В лондонской резидентуре к тому времени числилось целых шестьдесят
сотрудников, которым приходилось работать в ужасной тесноте. Родин вернулся
в Лондон в чине генерала КГБ (тогда еще это было редкостью в ПГУ). Он стал
еще более напыщенным, чем во время своей первой лондонской командировки, а о
его непопулярности среди сотрудников резидентуры буквальна ходили легенды.
Советский посол приходил на работу каждый день очень пунктуально и уже в
восемь утра сидел за рабочим столом. Родин же появлялся на службе не раньше
обеда. Привозил его оперативный водитель КГБ, которого он превратил в своего
личного шофера. В посольстве он занимал просторный кабинет с кондиционером,
окружил себя свитой "придворных" льстецов, а со старшими офицерами
резидентуры разговаривал снисходительным барским тоном. В 1958 году он
крупно поссорился с Юрием Модиным, который был заместителем резидента и
начальником линии ПР (политическая разведка). Модин, прославившийся тем, что
осуществлял оперативное руководство деятельностью "великолепной пятерки",
Джона Блейка и других агентов, был отозван из Лондона, за что он затаил
глубокую личную обиду на Родина. Это, кстати, чувствовалось даже в его
лекциях, которые он читал в андроповском институте в начале восьмидесятых.
На своих занятиях на примере Родина он показывал, как нельзя руководить
резидентурой. (65)
Но зато Родин прекрасно умел работать с агентурой. На протяжении четырех
лет он лично контролировал работу Джона Вассалла, шпиона в Адмиралтействе,
который являл собой классический образец никчемного и безвольного мелкого
клерка, который, правда, имел доступ к весьма ценным сведениям. (66) Сам
Вассалл в своих мемуарах потом удивлялся, как это никому не пришло в голову,
что он, "явный гомосексуалист", может представлять угрозу для безопасности,
когда в 1954 году его направляли в Москву для работы в должности клерка в
аппарате британского военно-морского атташе. В 1955 году его
сфотографировали на вечеринке гомосексуалистов, организованной Вторым
главным управлением, и при помощи шантажа вынудили работать на КГБ.
"В условленное время мне показали пачку фотографий, на которых я был снят
во время той вечеринки. С меня хватило двух-трех фотографий. От них
становилось не по себе. Да, это был я, и засняли меня, когда я занимался
сексом в самых разных позах... Тут был и оральный, и анальный секс, и самые
невероятные акты с разными мужчинами. "
Незадолго до его возвращения в Англию в 1957 году, Вассаллу выдали
минифотокамеру "Минокс", настолько миниатюрную, что она помещалась в пачке
сигарет, и объяснили, как ею пользоваться. Родин вылетел в Москву,
представился Вассаллу как "Григорий" и договорился о встрече в Лондоне на
станции метро "Финчли Роуд". На Вассалла он произвел впечатление "опытного
человека, сильной личности":
"То, что наша деятельность классифицируется как шпионаж, буквально
шокировало его, по крайней мере, он пытался убедить меня в этом. Он внушил
мне, что все передаваемые мной сведения будут использованы на благо мира, и
в том, что я делаю, нет ничего предосудительного. "
Вернувшись в Лондон, Вассалл сначала работал в разведывательном
управлении Адмиралтейства, потом у парламентского секретаря Адмиралтейства,
а затем в военном отделе того же ведомства. На встречах с Родиным на
протяжении почти четырех лет Вассалл передал тысячи совершенно секретных
документов о военно-морской политике Англии, НАТО и о разработках
военно-морских вооружений. Несмотря на презрительное отношение к Вассаллу,
Родин изо всех сил старался продемонстрировать "искреннее сочувствие". По
словам наивного Вассалла, "он был человеком светским и с пониманием
относился к моим чувствам. У нас с ним было довольно много общего. Мы
говорили о путешествиях, живописи, музыке, человеческой природе". Родину
удалось убедить Вассалла, что ему нравились их "многочисленные интересные
беседы" в дорогих ресторанах. Родин старался сделать так, чтобы Вассалл
зависел от него в финансовом отношении. Он ему давал деньги, чтобы тот мог
жить, не стесняясь в средствах, в роскошной квартире на Долфин Сквер. (67)
Вторая командировка Родина в качестве лондонского резидента закончилась
весьма внезапно после того, как польский перебежчик Михал Голеневский
предоставил СИС и МИ5 сведения о Джордже Блейке. В апреле 1961 года по
указанию СИС Блейк был отозван с курсов арабского языка в Ливане и
арестован. Родин спешно вылетел в Москву, чтобы никогда уже не вернуться.
(68) Блейка приговорили к рекордному сроку тюремного заключения длиной в
сорок два года, но через шесть лет его удалось вызволить из тюрьмы благодаря
совместным усилиям террориста из ИРА и двух активистов антиядерного
движения. Вассалл был разоблачен в 1962 году и приговорен к восемнадцати
годам тюремного заключения, из которых он отбыл десять. В его квартире
сотрудники МИ5 обнаружили миниатюрный фотоаппарат "Практика" для переснятия
документов, камеру "Минокс" и фотографии 176 секретных документов на
35-миллиметровых кассетах, спрятанных в потайном ящике. (69)
Вторая лондонская командировка Родина в качестве легального резидента
совпала с пребыванием в Великобритании Конона Трофимовича Молодыя, одного из
самых талантливых нелегальных резидентов КГБ, который работал совершенно
независимо от легальной резидентуры. (70) Молодый родился в Москве в 1922
году в семье видного русского ученого. Когда ему было семь лет, мать
отправила его жить к тетке в Беркли (штат Калифорния), где он и
...Поділитися у соцмережах
