Жанр: Политика
Государство и эволюция Как отделить собственность от власти и по
... советологов. Так, в середине
80-х годов известные историки А.Некрич и М.Геллер писали: "Приближаясь к своему 70-летию, государство, рожденное в октябре 1917 года, завершает восьмое
десятилетие XX века как последняя мировая империя. Над советской зоной — от Кубы до Вьетнама, от Чехословакии до Анголы — никогда не заходит солнце...
Успехи системы очевидны". Именно таким было мироощущение Запада, панически боявшегося советской агрессии.
Причин краха коммунистической системы множество. Но нас в соответствии с основной темой интересует внутреннее разложение, идущее сверху социальное и психологическое
перерождение элиты, а как следствие этого — политическое и экономическое перерождение системы.
С первых дней советского режима номенклатура, держащая глухую оборону от собственного народа и от ми*
Объективности ради надо сказать, что исторические катастрофы естественно вызывают потрясения в сознании. Когда гигантская империя "вдруг" разваливается,
падает, как колосс на глиняных ногах, мифологическое сознание ищет тут тайную и "рукотворную" причину — очередной всемирный заговор.
[112]
ра, решает извечный для нее вопрос: каковы гарантии от "реставрации капитализма"? Главной же гарантией всегда было одно - постоянное усиление власти самого
"гаранта", коммунистической элиты. И именно эта элита и стала основным "реставратором".
Перерождение элиты и системы имеет длинную историю.
1917-1921 годы — военный коммунизм, частная собственность (на территории, контролируемой коммунистами) упразднена. Война, красный террор. Номенклатура
ведет смертельную борьбу, осознает себя в роли якобинцев*.
1921-1929 годы — нэп, "мирная передышка", многоукладность экономики. Страна максимально похожа на восточную державу (или, по Ленину, на "империализм").
Есть натуральное хозяйство, мелкотоварное хозяйство, частная собственность, государственно-капиталистические предприятия, социалистическая собственность.
В этот период — первый кризис коммунизма, первая возможность "перерождения", буржуазного термидора**. Одновременно — железный занавес и идеологическая
война со всем миром (и с остатками общества внутри страны).
* Якобинцы — члены Якобинского клуба в период Великой французской революции, выражавшие интересы революционно-демократической буржуазии, выступавшей в
союзе с крестьянством и беднейшим слоем городского населения.
** Термидор — термидорианский переворот, происшедший 27/28 июля 1794 года (9 термидора II года по республиканскому календарю) во Франции, свергший якобинскую
диктатуру и положивший конец Великой французской революции. Была отменена система принудительной таксации цен и заработной платы.
[113]
1929-1953 годы - тоталитаризм. Единственный период, когда действительно в стране торжествовал коммунизм. "Пик коммунизма" - 1937 год. Произошло восхождение
на этот пик, "восхождение от абстрактного к конкретному", от теории к жизни. Точнее, редукция живой жизни к теории. "Каток" проехался по стране, по всем
экономическим укладам. Не считая существенных мелочей (подсобные хозяйства, например, — ведь есть что-то иногда все-таки нужно), в стране действительно
сложился монолит тотально-государственной собственности. Частная собственность полностью уничтожена. Здесь уже ясно видны качественные отличия от "азиатского
способа производства", тем более от "империализма". Соответственной оказывается и политическая форма правления - кровавая гражданская война ("обострение
классовой борьбы").
1953-1985 годы — спуск с коммунистических "зияющих высот"*. Опять кризис коммунизма, "второй звонок". При внешнем господстве все той же тотально-государственной
собственности внутри нее развиваются своеобразные "теневые" процессы, возникает особый "бюрократический рынок". Внутри защитной оболочки государственной
(а точнее — "лжегосударственной") соб*
"Зияющие высоты" - сатирический роман философа-диссидента Зиновьева А.А., название романа пародирует лозунг "Вперед, к сияющим вершинам коммунизма!".
[114]
ственностн зарождается, развивается в скрытой, но действенной форме "квазичастная", "прачастная" собственность. Идет по нарастающей перерождение номенклатуры,
незаметный процесс "предприватизации" собственности. Общество начинает опять походить на "империалистическое", "государственно-капиталистическое", отчасти
на "восточное", но в искаженной форме. Политическая ситуация опять сравнительно мирная: холодная война государства и во внешнем мире, и со своим обществом.
Но война позиционная, застойная, почти бескровная.
1985-1991 годы — конец коммунизма, "третий звонок". Подспудные процессы предыдущего периода выходят на поверхность. Начинается открытая номенклатурная
приватизация, частная собственность узаконивается, о реально-государственной (тоталитарной собственности) уже и речи нет. Номенклатура открыто превращается
в капиталистическую. К концу этого периода строй похож уже не на "империализм" в классически-ленинском описании (тем более не на восточное общество), а
на что-то переходное к "западной" модели, к рыночной экономике, к открытому обществу и свободному капитализму Правда, эти перемены вполне еще обратимы.
Политически все это идет на фоне тотального разгрома государства, полностью проигравшего психологическую и холодную войну как во внешнем мире, так и внутри
страны. Поражение заканчивается распадом, исчезновением прежнего государства...
[115]
Но за всеми этими реальными историческими метаморфозами стоит одна жесткая логическая схема. Реальная эмпирическая история лишь нарастила на логический
скелет факты.
Вспомним те две формулы Маркса, которые взяты в качестве эпиграфа к этой главе. Коммунисты уничтожают частную собственность. Государство есть частная собственность
бюрократии.
Эти две формулы образуют жесткие логические тиски, в которых зажато общество, построенное по марксистской теории. Эти две формулы описывают самый краткий
из всех, но в принципе полный курс истории ВКП(б). Дан логический и социально-психологический каркас истории победоносного и обреченного большевизма.
Из утверждений Маркса можно вывести ряд следствий.
(1) Упразднив частную собственность, коммунисты сделали всю собственность государственной.
(2) Государственная собственность есть коллективная собственность бюрократии.
[116]
(3) Каждый отдельный бюрократ, бюрократический клан стремятся превратить государственную собственность в свою частную собственность.
Экспроприация частной собственности — государственно-бюрократическая собственность — частно-бюрократическая. Вот формула развития социалистического общества
от рождения до гибели.
В принципе мы здесь сталкиваемся с частным случаем общей проблемы всех восточных деспотий, о чем уже говорилось, — универсальным стремлением чиновников
"приватизировать" свою власть, превратить ее в собственность.
Залог гибели системы в неизбежности перехода от (2) к (3), в неодолимости "рефлекса приватизации" у бюрократической олигархии.
Этот рефлекс мог сдерживаться верой коммунистических бюрократов в сакральную идеологию, отрицающую частную собственность, и страхом нарушить догматы этой
веры.
Коммунистический строй с его претензией на научность, рациональность был с самого начала построен как спиритуалистический, оправдание которого за гранью
разума и фактов, в сфере чистой веры (в действительности веры и страха). Именно идеология, вера в нее и страх ее нарушить должны были образовать барьеры
между правом распоряжаться госсобственностью и действиями по ее "приватизации" в свой карман.
Вспомним составляющие большевизма — диктатура государства экономическая и политическая, диктатура
[117]
бюрократии. Но если над самой бюрократией не будет диктата идеологии, то тогда чем тотальнее строй, чем больше власть правящей бюрократии, тем быстрее она
разложится, разделит между собой госимущество, тем быстрее этот строй погибнет.
Поэтому сохранность идеологии была основой строя. А важнейшим компонентом в идеологии была ее антисобственническая составляющая, только она и препятствовала
перерождению коммунистического тоталитаризма "назад" в госкапитализм с номенклатурой в роли новых капиталистов. (Разумеется, антисобственнические компоненты
в идеологии были внутренне противоречивыми, ведь идеология "экономического детерминизма", исторического материализма провозглашала первой целью своей политики
не достижение тех или иных собственно имматериальных, духовных ценностей, а, напротив, "удовлетворение потребностей трудящихся". Тем не менее в отношении
частной собственности на средства производства стояло твердое табу, а "для страховки" и личная собственность на предметы потребления для членов номенклатуры
в 1920-е годы жестко регламентировалась, по крайней мере формально.)
Для того чтобы идеология была реальным руководством к действию, необходимо было среди номенклатуры выковать тип "новых", "стальных", но "бестелесных" людей.
Но вопреки романтическим восторгам, а затем и самоуничижительной иронии такого типа людей в СССР создать, воспитать, выдрессировать так никому и не удалось.
[118]
К 30-х годах официальная пропаганда особенно свирепствовала, и действительно казалось, что многие люди с искренним энтузиазмом "перековываются" в "ускомчелов"
(усовершенствованный коммунистический человек термин И.Эренбурга). Но именно в эти годы происходят события романа М.Булгакова, когда, посетив Москву, Воланд
задает себе вопрос: "Изменились ли эти горожане внутренне?". И сам на него отвечает: "Ну что же... они — люди как люди. Любят деньги, но ведь это всегда
было... Человечество любит деньги, из чего бы те ни были сделаны, из кожи ли, из бумаги ли, из бронзы или золота. Ну, легкомысленны... ну что ж... и милосердие
иногда стучится в их сердца... обыкновенные люди... в общем, напоминают прежних... квартирный вопрос только испортил их..."
Да, так было всегда. Но никогда не было строя, безумно отрицавшего это "человеческое, слишком человеческое" чувство. Никогда не было строя, для которого
человеческая любовь к деньгам, собственности несла бы смертельную угрозу. Что же — тем хуже для строя!
В сущности тот же "воландовский" вопрос сразу после окончания гражданской войны задавал себе "демон революции" Л.Д.Троцкий и с ужасом констатировал:
"Когда же напряжение отошло и кочевники революции перешли к оседлому образу жизни (и стали называться "номенклатурой". Е.Г.) ...в них пробудились, ожили
и развернулись обывательские черты, симпатии и вкусы самодовольных чиновников. Не было ничего нротиворе[119]
чащего принципу партии. Но было настроение моральной успокоенности, самоудовлетворенности и тривиальности... Шло освобождение мещанина в большевике".
Такие "психологические метаморфозы" назывались, естественно, "перерождением" большевиков, хотя на самом деле они доказывали как раз, что перерождения не
произошло, что они остались обычными людьми, которым не чуждо ничто человеческое. Их мысли ничуть не противоречили принципам, программным документам партии.
Но они хотели — как любой правящий слой после любых переворотов и революций собственности. Действительно тривиально.
Конечно, первоначально речь шла не о "первоначальном накоплении", а о "первичном наедании". Они стремились вначале решить вопрос о собственности на чисто
потребительском уровне, на уровне своего потребления, быта. Это еще совсем не противоречило политическим принципам партии.
В конце 20-х годов был отменен пресловутый "партмаксимум", уже к середине 30-х годов разрыв в уровне жизни (жилье, продукты, вещи) между номенклатурой и
"простыми советскими людьми" достиг такой же величины, как разрыв между сановниками того же ранга и беднейшей частью обывателей до революции. После войны
в особо привилегированное положение наряду с традиционными отрядами номенклатуры (партэлита, госбезопасность, армия, дипломаты) попала верхушка ВПК. Всегда
была богатой группа руководителей торговли.
[120]
Однако постоянно растущие привилегии не могли до конца разрешить "социальный вопрос" "голодающей" номенклатуры. Аппетит приходит не просто во время еды,
особенно важно, что он всегда опережает количество "еды", отпускаемой во всех лучших распределителях. Потребность в "настоящей" собственности, не только
на предметы потребления, но и на землю, финансовые компании, промышленные предприятия, торговые фирмы и т.д. — вот что составляло часто неосознаваемый,
но все равно мучительный "социальный комплекс". Вот тут уже потребности номенклатуры вступали в противоречие с официальными принципами партии. Л.Д.Троцкий
достаточно точно подметил это еще в 30-е годы: "Если сейчас... она (бюрократия. — Е.Г.) сочла возможным ввести чины и ордена, то на дальнейшей стадии
она должна будет неминуемо искать для себя опоры в имущественных отношениях. Можно возразить, что крупному бюрократу безразлично, каковы господствующие
формы собственности, лишь бы они обеспечивали ему необходимый доход. Рассуждение это игнорирует не только неустойчивость прав бюрократа, но и вопрос о
судьбе потомства. Новейший культ семьи не свалился с неба. Привилегии имеют лишь половину цены, если нельзя оставить их в наследство детям. Но право завещания
неотделимо от права собственности. Недостаточно быть директором треста, нужно быть пайщиком. Победа бюрократии в этой решающей области означала бы превращение
ее в новый имущий класс".
[121]
В этом остром социологическом анализе автор "Нового курса" фактически предвосхитил теорию "нового класса" Милована Джиласа*. Конечно, Л.Д.Троцкий излишне
привержен марксизму, когда связывает существование "класса" непременно с его отношением к средствам производства. Но он находит простое и глубинное для
социалистической системы обоснование стремления номенклатуры к собственности. Потребность в частной собственности связана с таким безусловным инстинктом,
как семейный, родительский! Он мог бы назвать свою книгу не "Преданная революция", а "Перерождение государства под влиянием семьи и частной собственности".
Итак, теоретический приговор коммунистической системе произнесен. "Рыба с головы гниет" - чем сильнее власть социалистического государства (чем более "развит
социализм"), чем больше у правящего класса, высшего чиновничества, номенклатуры привилегий, тем вернее и быстрее этот класс перерождается, обуржуазивается
социально-психологически и стремится стать буржуазией также и в экономическом отношении. Номенклатура разрывает рам*
Джилас Милован — видный политический деятель Югославии, близкий соратник Тито, занимавший высокие посты в КИЮ (Коммунистической партии Югославии), затем
СКЮ (Союз коммунистов Югославии) и ЛВНОЮ (Антифашистское вече народного освобождения Югославии), в конце 1953 года — председатель Союзной народной скупщины.
После резкого выступления против превращения компартии в правящий класс страны и морального ее разложения вступил в конфликт с партией и правительством
и подвергался репрессиям.
[122]
ки социалистического государства, как птенец разбивает яйцо. Понятно, что это связано не с какими-то "недостатками" или "сталинскими извращениями", а с
самим существом системы, несущей в себе свою неизбежную и скорую гибель. В отличие от многих других это пророчество Троцкого сполна подтвердилось.
[123]
Нэп создавал первую предпосылку для "перерождения" тогда революционной номенклатуры: при сохранении политической диктатуры, монополии на власть (и соответственно
командных позиций в отношении распоряжения собственностью) она спешила заключить ту или иную форму союза с другими экономически сильными группами населения
- нэпманами и кулаками прежде всего — и начать частичное разгосударствление собственности. Вариант, кстати сказать, в чем-то напоминающий тот "китайский
опыт", которым бредит часть нашей современной номенклатуры.
В 20-е годы это был бы классический случай "термидора", вариант, постоянно обсуждавшийся в эмигрантской литературе тех лет. После разгрома "левой оппозиции"
казалось, что сталинское руководство открыло шлагбаум движению бюрократического государства именно в этом направлении, от складывающегося тоталитаризма
назад, к "номенклатурно-государственному капитализму" при сохранении диктатуры партии и ГПУ*. Ло*
ГПУ Государственное политическое управление при НКВД РСФСР, орган по охране государственной безопасности в 1922-1923 гг. Было затем преобразовано в ОГПУ
— Объединенное государственное политическое управление.
[124]
зунг "Обогащайтесь!", который был брошен крестьянам, мог бы стать в такой ситуации лозунгом номенклатуры.
Как известно, этого не произошло. В конце 20-х годов был совершен мощный рывок. Ударным трудом ОГПУ и всей "остальной страны" здание тоталитаризма было
наконец возведено.
Было бы наивно все приписывать личности И.Сталина. Нет, тогда еще и большинство номенклатуры не было готово к "термидору". Общество не было однородным,
большевики боялись, и не без оснований, что им не удержаться, если произойдут радикальные социально-политические потрясения. Могли вернуться "старые хозяева",
а такая контрреволюция для "комиссаров" с большой вероятностью означала бы не только утрату собственности и власти, но и нечто много более опасное... Гражданская
война все еще держала большевистскую номенклатуру на крючке, связала ее кровавой порукой. Отступать было некуда. Большевики, можно сказать, шантажировали
самих себя. Вообще позиция красных директоров, военных комиссаров, руководства наркоматов и профессиональных партработников не была прочной в захваченной
ими стране. Это руководящая бюрократия хорошо понимала. Таким образом, страх заставлял держаться за идеологию, которая, проникая во все норы, цементировала
существовавшую систему. Оставались у
[125]
них и нерастраченная энергия мессианской веры, и элементы социалистических, антисобственнических утопий. Вот это сложное сочетание страха, инстинкта самосохранения,
веры делало невозможным "термидор", переворот сверху в 20-е годы.
Как раз наоборот - номенклатура пошла в наступление на страну: "Левой, левой, левой!" Остатки частной собственности экспроприированы, господство госсобственности
стало абсолютным, прошел по деревне плуг коллективизации. Тоталитарный строй становился абсолютным, завершенным. Из ленинского государства выросло сталинское
(1930-1953).
Одновременно увеличивались привилегии, но здесь уж началась внутривидовая борьба среди бюрократии. Номенклатура укрепляла свое господство над страной, Сталин
укреплял свое господство над номенклатурой, широко применяя и пряник привилегий, и кнут репрессий. Он вел свою "перманентную революцию", провоцировал "усиление
классовой борьбы", позволявшее ему сгибать номенклатурные шеи под железное ярмо "партдисциплины", так что не осталось и голов, думающих о "термидоре".
Если и думали, то о другом — опять шаги на лестнице... Неужели ко мне?.. Так удалось "подморозить" и сам большевизм, чтобы не гнил, удержать его "на дыбах",
в состоянии "революционного подъема" еще добрых 25 лет — с конца 20-х до 5 марта 1953 года.
[126]
Однако за эти годы произошла внутренняя метаморфоза идеологии, отмеченная многими исследователями.
Еще в 1920 году Н.Устрялов провозгласил, что русский большевизм меняет окраску: из космополитического, интернационалистского становится национальным, превращается
в "национал-большевизм". Сам этот термин, возникший в Германии в 1919 году по аналогии с национал-социализмом, получил широкую популярность в 1921 году,
после выхода в Праге сборника "Смена вех"*. Название сборника расшифровывается просто, если вспомнить знаменитые "Вехи"** (1909). Однако дело было не в
полемике между двумя сборниками.
Сменовеховцы оказались "попутчиками" большевиков. Они попали в фарватер той мощной волны, того течения в
* "Смена вех" — в 20-е годы XX века печатный оргпн общественно-политического течения русской буржуазной интеллигенции, рассчитывавшей на перерождение советской
власти в условиях нэпа.
** "Вехи" — "Сборник статей о русской интеллигенции"; выпущен группой близких к кадетам публицистов и философов религиозно-идеалистического направления.
[127]
интеллектуальной жизни Европы 1920-1930-х годов, которое бескорыстно восхищалось динамизмом, молодостью, силой фашизма, нацизма, большевизма в противовес
"старческой", "беззубой" демократии. 06 атих интеллектуалах, об этой моде хорошо сказал К.Чапек: "Есть ли что-нибудь достаточно пагубное, страшное и бессмысленное,
чтобы не нашлось интеллигента, который захотел бы с помощью такого средства возродить мир?"
В своем восхищении "национал-большевизмом" эмигрантские интеллигенты сильно опередили события. Только сейчас, во "вгором издании" КПРФ под руководством
Г.А.Зюганова, коммунистам удалось, кажется, окончательно изжить "скверну интернационализма", стать полностью национал-большевиками. До тех пор пока продолжала
существовать многонациональная империя, претендующая к тому же на роль мирового гегемона, мессиански-интернационалистская идеология была неизменным атрибутом
все того же "государственничества".
Сменовеховцы сильно заострили и упростили ситуацию: большевистская риторика, хотя и тяготела к самому вульгарному черносотенству (особенно, как известно,
в 1945-1953 и в конце 1970-х — начале 1980-х годов), так до конца и не избавилась от обязательных интернационалистских ритуалов. Так обстоит дело даже
и сегодня: те же национал-большевики говорят о "чисто русских" интересах, но тут же, не переводя дыхания, требуют восстановления Советского Союза. А вот
"очищение от инородцев" московской большевистской элиты
[128]
действительно было произведено на радость национал-большевикам (которые до сих пор именно за это чтут Сталина!) абсолютно радикально, но очень мало что
изменило в политической сущности коммунистического режима, в его радикал-государствснничестве.
Более существенная идеологическая метаморфоза 1920-х — 1953 годов заключалась в другом. Система с годами просто утратила идеологический порыв, идеологическую
привлекательность. Революционный дух из идеологии беспощадно вытравляла после своей победы сама система, панически боявшаяся любых революционных выступлений,
которые теперь, очевидно, могли быть направлены только против нее, против коммунистического государства.
Это очень быстро привело к окостенению самой идеологии. Она свелась к системе внешних ритуалов. Ярким воплощением такой ситуации, ее персонификацией стал
официальный идеолог 1947-1982 годов М.А.Суслов, очевидно являвшийся лишь жестоким "хранителем неподвижности".
Выветривание смысла, сохранение лишь внешней, ритуальной формы — первый шаг к отрезвлению системы. Скоро форма, лишенная содержания, перестает восприниматься
как священная, а ее псевдозначительпость только раздражает. Новые поколения номенклатуры, вышедшие на первые роли во время чистки 1937 года, были, как
правило, лишены романтических настроений, типичных для большевиков предшествовавших генераций. Это были нормальные чиновники, делающие карьеру. В рам[129]
ках необходимости они готовы были, не слишком задумываясь, исполнять обряды "марксистской церкви", как царские чиновники исполняли обряды церкви православной.
Но никаких глубоких убеждений, кроме привычки к ритуальным действиям, у них не было. По остроумному замечанию Х.Ортеги-и-Гассета, "Россия настолько же
марксистская, насколько германцы Священной Римской Империи были римлянами..." Вот и входящие в номенклатуру были такими же марксистами, как германцы --
римлянами. Зато инстинкты собственников, желание частной собственности для многих из них стали настоящей манией, которую приходилось с трудом подавлять.
Коммунистическая "церковь воинствующая" превращалась в "церковь циническую". Идеология утрачивала глубокий спиритуалистический характер и изнутри, до краев
псевдосакральной оболочки наполнялась безграничным ханжеством и цинизмом. Известный советолог Б.Суварин в 30-е годы писал: "СССР — это страна лжи, лжи
абсолютной, лжи интегральной... СССР — ложь до крыши. В четырех словах, обозначенных четырьмя буквами, четыре лжи".
Антикоррозионное покрытие идеологии, предохранявшее номенклатуру от гниения, истончилось. Вера ушла, оставался страх. После смерти Сталина начал уходить
и страх.
[130]
"Железная зима" сменилась "оттепелью". Тоталитарное общество стало превращаться в авторитарное. Естественно, "процесс пошел" сверху. Ни один из твердокаменных
и "бесконечно преданных" соратников ни на миг не захотел сохранить систему в неизменном виде (все это, кстати, было очень похоже на поведение членов Политбюро
через 30 с лишним лет, в начале перестройки). Разумеется, точно так же ни один из них не помышлял тогда и о радикальной ломке системы, но, вступив почти
инстинктивно на "наклонный путь" реформ, они, сами того не ведая, отметили начало конца социализма. Но на этот раз часы уже не остановились и тикали до
самого "последнего звонка" 21 августа 1991 года.
Почти 40 лет шло накопление сил и средств для столь необходимого стране и такого запоздалого "термидора". Прежде всего накапливались морально-идейные силы,
но также и социальные, материальные.
Как только каток репрессий перестал тотально перемалывать все живое, в стране, внутри оболочки прежней системы в 50-70-е годы начало вызревать, формироваться
гражданское общество. Относительно стабильная соци[131]
альная ситуация, хотя и медленно, но неуклонно растущий жизненный уровень — все это привело к быстрой кристаллизации отдельных социальных групп. В 30-40-е
годы по территории страны между бараками и казармами "гоняло облако" "лагерной пыли" — по обе стороны колючей проволоки, это и называлось "обществом",
где человек был песчинкой. В 50-70-е годы образуются социальные структуры. Конечно, внутри советского государства гражданскому обществу было примерно так
же уютно, как Ионе* во чреве кита, и все-таки общество складывалось.
Сила коммунистической системы — ее внутренняя монистическая логическая целостность — обернулась страшной слабостью. Систем
...Закладка в соц.сетях
