Жанр: Политика
Америка
...й войны, криогенизация, терапевтический форсинг, - то станет
видно, что это формы истребления. Чтобы не умереть, надо выдать себе
охранную грамоту, какой бы она ни была. В этом смысле необходимо принять как
утешающий тот факт, что люди очень быстро потеряли интерес к противоатомным
средствам защиты (рынок бомбоубежищ стал просто престижным рынком, сродни
рынку полотен знаменитых мастеров и роскошных лайнеров). Кажется, что люди,
утомленные атомным шантажом, решили больше не уступать угрозе разрушения,
позволяя ей постоянно висеть над ними и сознавая, до известной степени, ее
маловероятность. Прекрасный пример витальной реакции в виде покорности
судьбе. "Если надо умереть, то лучше это сделать под открытым небом, чем в
подземном саркофаге". И сразу шантаж выживания прервался, и жизнь пошла
своим чередом.
Великий сценарий ядерной угрозы, театральные переговоры, "звездные войны"
- весь мир устал от этого Апокалипсиса и пытается, в сущности, спасти себя,
обуздывая вооображение. И даже когда его попытались разбудить фильмами The
last day(1) и другими в том же роде, то это не сработало, поскольку ничто,
никогда не сможет сделать правдоподобной эту сцену, всю эту атомную
непристойность. В таких тонких материях (как, например, рак) фантазии о
смерти, как следствие, притягивают роковые события.
Величай---------------------------------------(1) Последний день (англ). шая
надежда и первостепенный политический факт состоят в этом молчаливом
безразличии масс в отношении атомного пафоса (исходит ли он от атомных или
противоатомных сил).
В одном научно-фантастическом рассказе группа избранных однажды утром
обнаруживает, что место, где находятся их великолепные горные виллы,
окружено прозрачным и непреодолимым препятствием - воздвигнутой в течение
ночи стеклянной стеной. Из глубины своего застекленного рая они еще видят
внешний мир, реальную вселенную, от которой отрезаны, и которая сразу же
становится идеальной, только уже слишком поздно. Они медленно умирают в
своем аквариуме, как красные рыбки. Некоторые кампусы производят на меня
похожее впечатление.
Санта-Круз, бывшее ранчо, подаренное университету, затерявшееся среди
сосен, полей, речушек, со своими невидимыми друг для друга домиками и столь
же невидимыми человеческими существами, живущими там. Санта-Круз напоминает
Бермудский треугольник или Санта-Барбару: там все исчезает, все поглощается.
Полное отсутствие центра, совершенная общность. После идеального города -
идеальная ниша. Ничто не сходится в одной точке - ни движение, ни
архитектура, ни власть. И сразу же становятся невозможными общественные
манифестации: где собираться? Их участникам оставалось бы только кружить по
лесам на глазах друг у друга... Из всех калифорнийских кампусов, знаменитых
своим местоположением и привлекательностью, этот наиболее идеализирован и
близок к природе. Он сочетает в себе всевозможные красоты. Знаменитые
архитекторы создавали проекты его зданий, простирающихся вокруг бухты
Кармель и Монтерей Если где-то и воплотится то общение, которое будет в
будущем, то именно здесь Но именно эта свобода, защищенная одновременно
растительным миром и университетскими привилегиями, попала к себе в
заложники, оказалась окруженной излишней природной и социальной опекой, и в
конце концов будет причинять те же страдания, что тюрьма (тюремная система
благодаря своим стенам может порой более быстро эволюционировать в утопию,
чем система открытого общества). Здесь общество свободно как нигде больше:
психиатрические лечебницы открыты, транспорт бесплатный - и, парадокс, этот
идеал отрезан от остального мира, словно находится за стеклянной стеной.
Райская дряхлеющая иллюзия; говоря словами Лиотара, "стены Тихого океана"
и есть та хрустальная стена, за которой скрывается Калифорния во всем ее
великолепии. И если некогда стремление к счастью было океаническим и
расковывающим, то здесь оно погружено в пренатальную безмятежность
Существуют ли еще страсти, убийства, насилие в этой странной, тихой,
лесистой, умиротворенной, общительной республике? Да, но это насилие,
вызванное аутизмом, реактивными состояниями. Не преступления на почве
страсти, но изнасилование или, например убийства десяти женщин,
совершавшиеся на протяжении двух лет, прежде чем убийца был установлен
Внутриутробная агрессивность плода, столь же немотивированная, как и
автоматическое письмо, и вызывающая ностальгию по древним запретам, в
большей мере, чем реальная агрессивность (почему насилие умножается в
соответствии с повышением уровня сексуальной свободы?).
Сентиментальность совместных дортуаров, которые выходят в лес - словно
сама природа может быть приветливой и заботливой как мать, гарантируя
расцвет сексуальности и экологии нравов, словно природа могла бы
сочувствовать какому-нибудь определенному человеческому сообществу, все
равно какому, как если бы, однажды покинув жестокий универсум магии, мы
могли бы иметь с ней какую-нибудь иную связь, кроме стоической, иную, чем
та, которую определили стоики, непредсказуемая, безжалостная необходимость,
которой противопоставлен вызов и еще большая свобода. Здесь все проявления
героической обреченности исчезли. Все погружено в сентиментальное примирение
с природой, сексом, безумием и историей (сквозь призму пересмотренного и
исправленного марксизма).
Санта-Круз, как и многое другое в современной Америке - вселенная после
оргии, после конвульсий социальности и сексуальности. Те, кто уцелел после
оргии (а секс, политическое насилие, война во Вьетнаме, крестовый поход в
Вудсток, так же как и этническая и антикапиталистическая борьба, и,
одновременно, желание разбогатеть, стремление к успеху, передовым
технологиям и т. д. - все это оргия современности) оказались там, в
Санта-Круз, занимаясь джоггингом на территории своего племени, рядом с
территорией электронного племени Силиконовой долины. Спад интенсивности,
исчезновение центра, создание микроклимата, безвредные технологии. Рай. Но
достаточно ничтожных изменений, скажем, перестановки определенных акцентов,
чтобы вообразить во всем этом ад.
Перипетии в поле сексуальности. Кончена оргия, освобождение состоялось,
секса больше никто не ищет, все ищут свой "вид" (gender), то есть
одновременно свой внешний вид (look) и свою генетическую формулу. Теперь мы
выбираем не между желанием и наслаждением, а между своей генетической
формулой и своей сексуальной идентичностью (которую необходимо найти). Вот
иная эротическая культура, возникшая после культуры запретов ("What are your
prerequisites for sex? - The dood has to be locked, the lights have to be
out, and my mother has to be another State",(1) - вот культура вопрошаний о
собственной природе:
"Имею ли я пол? Какого я пола? Необходимо ли в конце концов иметь пол? В
чем состоят половые различия?". Освобождение оставило всех в состоянии
неопределенности (всегда одно и то же: раз освободившись, вы вынуждены
спрашивать, кто вы?). После своего триумфа утверждение женской сексуальности
стало таким же хрупким, как и утверждение мужской. Никто не знает, куда себя
отнести. Именно поэтому так много занимаются любовью и так много делают
детей: это по крайней мере еще доказывает, что нужно быть вдвоем, и
соответственно, что еще существует какое-то различие. Но и это ненадолго.
Уже muscle-woman благодаря тренировке своих влагалищных мышц достигает
полного ощущения проникновения мужского члена: хороший пример автореференции
и экономии различий - по крайней мере, она хоть нашла свое родовое
определение.
Но более общая проблема - это проблема безразличия, связанная с
ослаблением сексуальных характеристик. Знаки мужественности, так же как и
знаки женственности, стремятся к нулевой степени. Именно при таких
обстоятельствах и вырастают новые идолы, которые приняли вызов
неопределенности и которые играют на смешении видов. Gender benders: не
мужское, не женское, и даже не гомосексуальное. Бой Джордж, Майкл Джексон,
Дэвид Боуи... В то время как герои предыдущего поколения воплощали образ
---------------------------------------(1) "Что вам необходимо для секса? -
Запертая дверь, выключенный свет, и моя мать должна быть в другом Штате"
(англ.). взрывного секса и наслаждения, нынешние ставят перед всеми вопрос
игры различий и своей собственной неопределенности. Это идолы исключений.
Большинство же, за неимением идентичности, пытается найти свою "видовую
модель", родовую формулу. Необходимо отыскать дифференциал единичности.
Почему не поискать его в моде или генетике? Внешность, определяемая одеждой,
или вид, определяемый составом клеток. Хорош любой идиотизм, хороша любая
идиома. Вопрос различий более принципиальный, чем вопрос наслаждения. Не
такова ли постмодернистская модальность версии теперь уже свершившегося
сексуального освобождения (во всяком случае, оно больше не в моде), или речь
идет о биосоциальных мутациях восприятия себя на основании исчезновения
приоритета сексуального, который характеризовал всю современную эпоху?
Gender Research: a New Frontier? (1)
В пограничной сфере больше уже не существует ни мужского, ни женского,
существует лишь стирание индивидуальных полов, которые соотносятся теперь
только сами с собой и которыми каждый распоряжается как собственным
достоянием. Конец совращения, конец различия, переход к другой системе
ценностей. Удивительный парадокс: сексуальность, как это и произошло в
большинстве предшествующих обществ, могла бы стать второстепенной проблемой,
несравнимой с другими, более значимыми символическими системами (рождением,
иерархией, аскетизмом, славой, смертью). Можно было бы доказать, что в
конечном счете сексуальность - только лишь одна из возможных моделей, и не
самая важная. Но какими могут быть эти новые модели сегодня (ибо все прежние
постепенно исчезли)? И сегодня нам открывается идеальный
высокопроизводительный, генетически
совер---------------------------------------(1) Гендерное исследование:
Новая Граница? (англ). шенный в своей формуле тип. В делах, аффектах,
замыслах или удовольствиях каждый пытается реализовать свою собственную
оптимальную программу. У каждого есть свой код, у каждого - своя формула. Но
также и свой облик, свой образ. Может ли быть в таком случае что-то вроде
генетической внешности?
Ирвин: новая Силиконовая аллея. Сплошная цепь электронных заводов,
напоминающих интегральные микросхемы. Пустынная зона, отданная ионам и
электронам; сверхчеловеческое пространство, зависящее от нечеловеческих
решений. По иронии судьбы, именно здесь, на холмах Ирвина, снималась Планета
Обезьян. Но на лужайке американские белки заверяют нас, что все в порядке, и
что Америка хорошо обращается с животными, сама с собой, со всем остальным
миром, и что в сердце каждого дремлет белка. Вся философия Уолта Диснея,
вместе с этими прекрасными сентиментальными животными в серых шубках,
кормится с вашей руки. Я же, напротив, думаю, что за приветливой внешностью
каждой из этих белок скрывается холодное и жестокое существо, ужас встречи с
которым вас подстерегает. На той же самой лужайке, где бегают белки, воткнут
щит с лозунгом какого-то безвестного Иисусова братства: Vietnam, Cambodia,
Libanon, Granada - We are a violent society in a violens world.(1)
В Хэллоуине нет ничего забавного. Этот саркастический праздник, скорее,
отвечает инфернальной потребности реванша детей над миром взрослых. Пагубная
власть, угроза которой витает над вселенной, служит теперь самим детям. Нет
ничего более опасного, ---------------------------------------(1) Вьетнам,
Камбоджа, Ливан, Гренада - Мы жестокое общество в жестоком мире! (англ.).
чем это детское колдовство, и пока дети переодеваются и получают подарки -
взрослые гасят свет и прячутся из страха, что их изведут. И нет ничего
особенного, если кто-нибудь найдет иголки и лезвия в яблоках или печенье,
которыми их угощают.
Хор греческой трагедии на американском телевидении заменил смех. Он
неумолим и щадит только новости, сообщения с биржы и прогноз погоды. Но, в
силу его навязчивости, он продолжает слышаться за голосом Рейгана или за
сообщением о неудаче морской пехоты в Бейруте, и даже в рекламе. Он похож на
монстра из Чужого 1, который бродит по отсекам космического корабля.
Саркастическое веселие пуританской культуры. В других странах заботиться о
смехе предоставляют зрителю. Здесь же зрительский смех перенесен на экран,
интегрирован в зрелище, и это экран хохочет, это он развлекается. Вам
остается одна растерянность.
Вьетнам по телевидению (плеоназм, поскольку это была уже телевизионная
война). Американцы сражаются двумя важнейшими видами оружия: авиацией и
информацией. Иными словами: это реальная бомбардировка неприятеля и
электронная всего остального мира... Такие армии не нуждаются в территории,
в то время как все силы Вьетнама, вся их тактика вышли из расовых и
территориальных особенностей.
Именно поэтому война была выиграна одновременно обеими сторонами:
вьетнамцами на земле, а американцами в электронном ментальном пространстве.
И если одни одержали идеологическую и политическую победу, другие извлекли
из всего этого Апокалипсис сегодня, который обошел весь мир.
Навязчивая идея американцев - чтобы огни не погасли. Свет в домах горит
всю ночь. Высотные здания, пустые офисы остаются освещенными. Среди бела дня
по freeways едут машины с включенными фарами. На Палмс Авеню в Венеции, в
маленьком grocery,(1) где продается пиво, в квартале, в котором практически
никто не появляется после семи часов вечера, всю ночь в пустоте мигают
зеленые и оранжевые неоновые огни реклам. Уже нечего и говорить о телевизоре
с его круглосуточными программами, которые идут чуть ли не в режиме
галлюцинаций в пустых комнатах домов и в незанятых номерах отеля - как,
например, в отеле Портервиль, где, несмотря на рваные занавески, отключенную
воду, хлопающие двери, в каждом номере светятся экраны телевизоров, с
которых диктор вещает о запуске нового космического корабля... Нет ничего
более таинственного, чем телевизор, работающий в пустой комнате, это еще
более странно, чем человек, разговаривающий сам с собой, и женщина, которая
о чем-то мечтает, стоя у плиты. Можно подумать, что с вами разговаривают
инопланетяне, и тут внезапно телевизор открывает свое истинное лицо: это
видеоряд другого мира, никому, в сущности, не адресованный, безразлично
рассылающий свои образы и безразличный к собственным сообщениям (можно
предположить, что и после исчезновения человека он будет исправно выполнять
свои функции). Короче говоря, в Америке никто не хочет видеть ни как
наступает ночь или просто время отдыха, ни как замирает технический процесс.
Необходимо, чтобы все работало, не переставая, чтобы не было никакой
передышки в искусственном могуществе человека, чтобы исчезла периодичность
природных циклов (смена времен года, дня и ночи, тепла и холода) - все это
во имя зачастую абсурдного функционального континуума (даже, в сущности,
необходимо отказаться от подлинного или
лож---------------------------------------(1) Бакалея (англ). ного - все
подлинно; от добра и зла - все добро). Здесь можно сослаться на страх или
навязчивые идеи и сказать, что все эти непродуктивные расходы - работа
траура. Но, что абсурдно, то и восхищает. Сияющие огнями глубокой ночью
skylines,(1) кондиционеры, работающие в пустых отелях посреди пустыни,
искусственное освещение среди бела дня несет в себе что-то бессмысленное и
восхищающее. Идиотское великолепие богатой цивилизации, которая, подобно
первобытному охотнику, застигнутому ночью, испытывает страх, когда свет
начинает меркнуть. Во всем этом есть что-то общее. Что поражает, так это
очарование искусственности, энергии, пространства, и не только природного,
но и того особого пространства, которое в головах американцев.
Любой властитель мира сего в свое время создавал собственную
монументальную аллею, которая в миниатюре воспроизводила бы необъятные
просторы его империи. Но ацтеки в Теотихуакане или египтяне в своей долине
Фараонов, или, наконец, Людовик XIV в Версале воплощали это в своей
собственной архитектуре. Здесь, в Вашингтоне, бесконечная перспектива,
открывающаяся от мемориала Линкольна до Капитолия, образуется музеями,
которые следуют друг за другом и дают полное представление о нашей вселенной
- от палеолитического периода до космического корабля. Благодаря этому
создается ощущение чего-то научно-фантастического, словно здесь собраны все
знаки земной культуры и событий, для того чтобы продемонстрировать их
какому-нибудь инопланетному гостю. И даже Белый Дом, расположенный тут же и
молчаливо взирающий на все, сам оказывается музеем, музеем мирового
могущества, защищенный отстраненностью и профилактической белизной.
Очертания города на фоне неба (англ.).
Ничто не может сравниться с ночным полетом над Лос-Анджелесом. Внизу,
насколько хватает глаз, - что-то вроде светящейся, геометрической,
раскаленной необъятности, сверкающей в просветах облаков. Разве что ад
Иеронима Босха порождает такое же по силе ощущение пекла. Мерцающее свечение
по всем диагоналям: Уилшир, Линкольн, Сансет, Санта-Моника. Пролетая над
Долиной Сан-Фернандо, мы видим беспредельную горизонтальность,
простирающуюся во всех направлениях. Но когда гора остается позади, город,
который открывается взгляду, оказывается в десять раз больше. Никогда
взгляду не приходилось созерцать такую протяженность, и даже море не
производит такого впечатления, поскольку геометрически не разделено.
Неравномерное, рассеянное мерцание европейских городов не имеет таких
параллелей, точек схода, воздушных перспектив. Европейские города - это
города средневековья. А Лос-Анджелес ночью конденсирует всю будущую
геометрию человеческих отношений, все их сплетения, пламенеющие в
абстрактности, сверкающие в их протяженности и звездные в их бесконечном
воспроизводстве. Маллхолланд Драйв ночью - это земля с точки зрения
инопланетянина, или, наоборот, земное видение галактической метрополии.
Заря над Лос-Анджелесом, над холмами Голливуда. Здесь становится ясно,
что солнце озарило Европу лишь для того, чтобы взойти наконец здесь, над
этой планиметрией, где солнечный свет - это еще и совершенно новый свет
пустыни.
Стволы пальм, раскачивающиеся перед электрическим биллбордом -
единственные вертикальные знаки этой планиметрии.
В 6 часов утра кто-то уже звонит из телефонной кабинки перед Беверли
Террас. Ночные рекламы гаснут, дневные вспыхивают. Свег повсюду изобличает и
иллюминирует отсутствие архитектуры. Именно это делает город неподражаемо
прекрасным, близким и согревающим, что бы о нем ни говорили: дело в том, что
он влюблен в свою безграничную горизонтальность, как, должно быть, влюблен в
свою вертикальность Нью-Йорк.
Лос-Анджелес freeways
Грандиозный спонтанный спектакль автомобильного движения. Всеобщее
коллективное действо, круглосуточно разыгрываемое всем населением. Благодаря
масштабу механизма и своего рода соучастию, организующему работу этой
кровеносной системы, движение здесь достигает уровня драматической
притягательности и символической организации. Сами машины, с их особым ходом
и автоматизированным управлением, создали соответствующую себе среду, куда
они встраиваются постепенно, подключаясь как к каналу ТВ. В
противоположность нашим европейским автотрассам, которые образуют
направленные, исключенные из остального пространства оси и (как замечает
Вирилио) остаются местами изгнания, система freeways является местом
интеграции (говорят даже, что некоторые семьи постоянно разъезжают здесь в
своих mobile-home,(1) никогда их не покидая). Она создает иное
умонастроение, которое заставляет европейского водителя быстро отказаться от
своего агрессивного и бесцеремонного поведения, от своих личных реакций,
чтобы усвоить правила этой коллективной игры. Во всем этом есть нечто от
свободного движения в пустыне, для которой Лос-Анджелес, в силу своей
экстенсивной структуры, оказывается только лишь
засе---------------------------------------(1)Дома на колесах (англ.) ленным
участком. Поэтому freeways не искажают города или пейзажа, они проходят
сквозь него и идут дальше, не изменяя того, что сближает эту метрополию с
пустыней, и идеально отвечают единственному глубокому наслаждению -
наслаждению чистого движения.
Тому, кто знает американские автотрассы, знакомо и это однообразное
мелькание дорожных знаков. Right lane must exit.(1) Вот это самое must exit
всегда поражало меня, как знак судьбы. Необходимо уйти, изгнать себя из
этого рая, покинуть эту провиденциальную автотрассу, которая никуда не
ведет, но где я нахожусь вместе со всеми. Только здесь подлинное общество и
теплота - теплота устремленности вперед, коллективного влечения, теплота
леммингов в их самоубийственном низвержении, так почему же я должен вырвать
себя отсюда, сбившись на индивидуальную траекторию, в тщетную
ответственность? Must exit - это приговор игроку, которого изгоняют за
пределы единственной - бесполезной и блаженной - формы коллективного
существования. Through traffic merge left:(2) вам обо всем говорится, все
объявляется. Только чтение знаков, необходимых для выживания, создает такое
необычное ощущение рефлекторной ясности сознания, рефлекторного -
непосредственного и ненапряженного - "соучастия". Соучастия функционального,
которому соответствуют правильные действия. Потоки, расходящиеся на Вентура
Фривэй и Сан-Диего Фривэй не уходят в разных направлениях, они просто
разделяются. В любой час дня можно заметить,
---------------------------------------(1) Дорожный знак обозначающий, что
правый ряд должен покинуть трассу
(2) Продолжающие движение должны перестроиться в левый ряд (англ.) что
одинаковое количество машин сворачивает в Голливуд, а остальные направляются
в Санта-Монику. Чистая энергия, статистика, ритуальное действо - регулярный
характер потоков кладет конец индивидуальным пунктам назначения. Это сродни
очарованию церемонией: перед вами все пространство целиком, подобно тому как
церемонии располагают всем временем.
Речь не идет о том, чтобы создать социологию или психологию автомобиля.
Речь идет о том, чтобы, путешествуя в автомобиле, узнать об обществе больше,
чем знают о нем все научные дисциплины вместе взятые.
У американских автомобилей особая манера трогаться с места, они мягко
разгоняются благодаря автоматике управления и усилителю руля. Разгон без
усилий, бесшумное поглощение пространства, скольжение без толчков
(поверхность дорог и автотрасс замечательна и не уступает подвижности
механизмов), плавное, хотя и быстрое торможение, продвижение вперед словно
на воздушной подушке, отсутствие необходимости думать о едущем впереди или
том, кто вас обгоняет (здесь существует безмолвная конвенция коллективного
движения, тогда как в Европе существуют только правила уличного движения) -
все это создает новый опыт пространства и одновременно всей социальной
системы. Понимание американского общества целиком заложено в антропологии
автомобильных нравов - более показательных, чем политические идеи. Проедьте
десять тысяч миль по Америке - и вы будете знать о ней больше, чем все
институты социологии или общих политических исследований.
Хотя город и возник раньше системы автотрасс, уже кажется, что сама
метрополия образовалась вокрут этого артериального сплетения дорог. Точно
так же, хотя американская реальность появилась раньше кино, ее сегодняшний
облик наводит на мысль, что она создавалась под его влиянием, что она
отражение гигантского экрана, но не как мерцание платоновских теней, а в том
смысле, что все здесь как бы несет на себе отсветы этого экрана. Вместе с
потоком машин и общей мобильностью экран и его рефракция фундаментальным
образом определяют повседневные события. Кинетика и кинематика, смешиваясь,
порождают особую ментальную конфигурацию, восприятие, которое принципиально
отличается от нашего. Ибо эту прецессию мобильности и экранирования
реальности вы никогда не найдете в том же виде в Европе, где вещи чаще всего
сохраняют статическую форму территории и ощутимую форму субстанции.
В действительности кино находится не там, где мы думаем, и где его точно
нет - так это на тех студиях, куда ходят целыми толпами, и которые
представляют собой филиалы Диснейленда - Юниверсал Студиос, Парамаунт и т.
д. Если считать, что весь Запад гипостазируется в Америке, Америка - в
Калифорнии, Калифорния - в Метро Голден Мейер и Диснейленде, тогда именно
...Закладка в соц.сетях
