Жанр: Стихи
Нерв
...исящему на перилах, и поцеловала так, как он требовал, долго и
горячо, может быть и не страстно, но горячо.
Мгновенно как-то промелькнуло в ее голове: "Вот я ему так и
отомщу - Сашке. Вот так". А он уже поднимал руки, снова тело свое
перекинул на балкон, и начал целовать ее сам, как голодный пес
набрасывается на еду, как человек, которому долго держали зажатыми
нос и рот, а потом дали воздуху, хватает его жадно, как...
- Запри дверь, - сказала Тамара. - Псих! Придут ведь сейчас.
Он поднял ее на руки, боясь оставить даже на миг, с ношей своей
драгоценной подошел к двери и запер. Так же тихо понес ее к
дивану.
- Не сюда, - сказала она, - в мою комнату.
Она слышала, как колотится и рвется из-под ребер его сердце,
как воздух выходит из груди его и дует ей в лицо. И она обняла
его и притянула к себе, а он бормотал, как безумный - Томка! Томка!
- И закрывал губы ее телом, дышал ее запахом, ею всей и проваливался
куда-то в густую горячую черноту, на дне которой было
блаженство и исполнение всех желаний, плавал в обнимку в терпком
и пахучем вареве, называемом наслаждение.
И не помнил он ничего, что случилось, потому что сознание бросило
его в эти минуты. Очнулся только услышав:
- А теперь, Коля, правда - уходи и никогда больше не возвращайся.
Слышишь? Я прошу тебя, если любишь. Сейчас мне надо одной
побыть. Не думай, что из-за тебя. Просто одной.
- Не уйду я никуда, Тамара! И вернусь обязательно! И ни с кем
тебя делить не буду. Ты же знаешь, что Колька Коллега держит
мертвой хваткой. Не вырвешься!
Вырвусь, Коля! Я сейчас сильная, потому что мне очень плохо!
- Кто-нибудь обидел? - Убью!
- Ну вот, убью! Другого нечего и ждать от тебя. И если б знал
ты кого убивать собираешься?
- Кого же?
- Я, Коля, вот уже три года с Кулешовым Сашей, которого песню
ты мне спел и который сидит или убит - все сразу. Ни то, ни другое,
Коля. Живет он здесь, в театре работает, а сейчас у меня с
ним плохо.
На все, что угодно, нашел бы ответ Коллега, на все, кроме этого,
потому что еще там, в лагере, казалось ему, что знает он этого
парня, что встреть он его - узнал бы в толпе, что появись он
только, и стали бы они самыми близкими друзьями, если душа его
такая как песни - не может и быть иначе. Сколько раз мечтал Колька,
чтобы привезли его в лагерь, да и не он один - все кругом
мечтали и хотели бы с ним поговорить хотя бы. Всего ожидал Колька,
только не этого. И не зная, что и как ответить и как вести
себя не зная, встал Колька и вышел, не дожидаясь дружка своего и
Максима Григорьевича.
Владимир Высоцкий
Дельфины и психи
Записки сумасшедшего
или Жизнь без сна
Все, ниженаписанное мной, не подлежит ничему и не принадлежит
никому. Так.
Только интересно, бред ли это сумасшедшего или записки
сумасшедшего и имеет ли это отношение к сумасшествию?
Утро вечера мудренее, но и в вечере что-то есть. Бедная Россия, что-то
с ней будет. Утром... Давали гречневую кашу с сиропом. Хорошо и
безопасно. Далила блудила с Самсоном. Одна сторожиха доложила, что
Самсона спать уложила. Далила его подсторожила, взвалила, поносила,
поголосила и убила Дездемону.
Про каннибалов рассказывают такую историю. Будто трое лучших из
них (из каннибалов) сидели и ели елки на ели. Захирели, загрустили и
решили: кто кого будет есть. Один говорит: - не меня, другой говорит: - не
меня, третий говорит: - не меня. Кто же кого тогда?! Никто. Потому что у
каннибалов свои законы и обычаи: не хочешь - не ешь!
Доктор! Я не хочу этого лекарства, от него развивается импотенция.
Нет развивается, нет развивается, нет развивается! Нет, нет, нет! Ну,
хорошо, только в последний раз! А можно в руку?! Искололи всего, сволочи,
иголку некуда сунуть.
Далее и везде примечания.
А что это вы читаете. А? Понятно! А вы знаете, как поп попадью
извел? Что значит извел? Убил, то есть. Ну! Развод по-итальянски. Вот. Он
ее подкараулил и спустил на нее икону Спасителя. Тройной эффект. Вопервых,
если уж Спаситель не спас, а убил, значит, было за что.
На прогулку я не пойду - там психи гуляют и пристают с вопросами.
Один спросил вчера, нет, сегодня... вчера... вчера... - Вы, - говорит, - не
знаете, сколько время? - Не знаю, - говорю, - и вам не советую, потому что
время - деньги, и время - пространство. А вы, - говорю, - паразит. И живете,
небось, по Гринвичу!
У Эйнштейна второй его постулат гласит: скорость света не зависит от
скорости движения источника. Проще говоря:
Это у него. А на практике у космонавтов все наоборот, и крысы у них
мрут даже раньше, чем люди, потому что людям дают по 10 ж, а крысам,
мышам и преступникам - по 40. Проще говоря:
Я стал немного забывать теорию функций. Ну, это восстановится. Врач
обещал... Врет, наверно. Но если не врет - господи, когда же ужин?
В кабинет профессора Корнеля, или нет, Расина, тогда ладно. В
кабинет некоего профессора лингвиста-ихтиолога развязной походкой
вошел немолодой уже дельфин. Сел напротив, заложил ногу за ногу, а так
как закладывать было нечего, то он сделал вид, что заложил. И произнес:
- Ну-с?
- Я вас не вызывал. - Профессор тоже сделал вид, что ничуть не
удивлен, но не так-то легко обмануть умное животное, даже с подозрением
на разум.
- Я сказал только "ну-с!"
А дальше вот что: сегодня дежурный по океанариуму, фамилию забыл,
во время кормления нас, во-первых, тухлой рыбой, во-вторых, ругал
нецензурно - я имею в виду дельфинов - а также других китообразных и
даже китов.
- В каких выражениях? - спросил профессор и взял блокнот.
- Я уверяю вас, что в самых-самых. Там были и "дармоеды", и "агенты
Тель-Авива", и что самое из самых - "неразумные твари".
- Я сейчас распоряжусь, и его строго накажут.
- Не беспокойтесь, он уже наказан, но вы должны были бы попросить
извинения за него, ведь вы той же породы и тоже не всегда стесняетесь в
выражениях! Население требует. Иначе будут последствия!
Только здесь оскорбленный профессор вспомнил, что дельфины еще
не умеют говорить, что работе, конечно, еще далеко до конца и что - как это
он сразу не понял - ведь это сон, переутомление.
- О, господи. - Он ткнул себя в подбородок хуком слева и закурил
сигару.
- Господь не нуждается в том, чтобы его поминали здесь. Ему
достаточно наших вздохов и обид. К тому же он сейчас спит. Вот его
трезубец. - Здесь дельфин довольно бесцеремонно вытащил изо рта
сраженного профессора сигару и закурил, пуская громадные кольца изо рта
в сраженного профессора. После чего произнес:
- Фу! Какая гадость! - раздавил сигару, впрочем, нет, давить ему было
тоже нечем, но он сделал что-то такое, от чего сигара зашипела и перестала
существовать. - А теперь идемте, - пропищал он тоненьким голосом, именно
голосом, на который так не надеялся профессор, - сплюнул, поиграл
трезубцем и встал.
Дельфины вообще любят резвиться. Они от людей отличаются
добротой, выпрыгивают из воды, улыбаются и играют с детьми
дошкольного возраста. Но этот дельфин, кажется, вовсе не собирался играть
с дошкольниками. Во всяком случае, так показалось профессору, и он
покорно встал на шатающиеся ноги.
А сегодня мне нянечка сказала: "Красавчика ты нашего" и еще - что я
стал дисциплинированнее самых тихих (помешанных).
Хорошо это или плохо? Toubi or not toubi - вот в чем вопрос. Пишу
латынью, потому английского не знаю, да и не стремился никогда, ведь не
на нем разговаривал Ленин, а только Вальтер Скотт и Дарвин, а он был за
обезьян.
В 3 ч. 30 мин. ночи один молодой идиот тихонько сунул мне локтем в
бок и сообщил, что трамваи не ходят, и последний, 47-й, прошел 2 часа
назад, видимо, развозя кондукторов, работников парка и случайных
прохожих. Последний троллейбус, по улицам мчи! И т. д. Эх! Все-таки
замечательная эта штука - жизнь!..
Доктор, я не хочу этого лекарства, от него бывает импотенция! Нет
бывает, нет бывает, да бывает же, черт возьми! Ну ладно, в последний раз!
Ну зачем опять! Прошу же в руку!
Вчера мне снилась кто-то средняя между Бриджит Бардо и Ив
Монтаном. Это, наверное, началась нимфомания. Говорят, что Бриджит не
живет со своим мужем, потому что не хочет. Грандиозно у них все-таки: не
хочет и все! И не живет! А здесь попробуй! Нет! И думать нечего! Выйду
отсюда - заставят. Они все могут заставить. Изверги! Немцы в концлагерях,
убийцы в белых халатах, эскулапы, лепилы! Гиппократы, и все! Ах, если бы
не судьбы мира! Если бы не это! Если бы!
Шестым чувством своим, всем существом, всем данным господом
богом разумом уверен я, что нормален. Но, увы! Убедить в этом
невозможно, да и стоит ли!
И сказал Господь: - Да восчешутся руки мои, да возложатся на ребра
твои и сокрушу я их! Так и с недугом будет моим - мне врач обещал, что к
четвергу так и будет.
Все пророки - и Иоанн, и Исаак, и Соломон, и Моисей, и еще кто-то -
правы только в одном, что жил Господь, распнули его, воскрес он и ныне
здравствует, царство ему небесное. А все другое, насчет возлюбления
ближнего, подставления щек под удары оных, а так же - не забижай, не
смотри, не слушай, не дыши, когда не просят, и прочая чушь - все это
добавили из устного народного творчества. Да, вот еще: "не убий!" - это
правильно. Не надо убивать. Убивать жалко, да и не за что.
Сейчас начнутся процедуры, сиречь хвойные ванны, кои призваны
поднимать бодрость духа нашего и тела, а также и достоинство.
Так, что: не убий, и все тут. Я ни за что не пойду в столовую. Там
психи едят и чавкают. Не уверяйте меня, именно чавкают и вдобавок
хлюпают. Ага, эврика! Несмотря на разницу в болезнях - шизофрения там,
паранойя и всякая другая гадость, - у них есть еще одно, вернее, два общих
качества. Они все хлюпики и чавчики. Вот! И я к ним не пойду, лучше
возьму сухим пайком, имею я, в конце концов, право на сухой. У вас здесь и
так все сухое: закон и персонал обслуживающий. И я требую сухой паек.
Нет? Тогда - голодовка! Только голодовка может убедить вас в том, что
личность - это не жрущая тварь, а нечто, то есть даже значительно нечто
большее.
Да! Да! Благодарю! Я и буду голодать на здоровье. Читали историю
КПСС? Нет, старую! Там многие голодали и, заметьте, с успехом. А один
доголодался до самых высоких постов и говорил с грузинским акцентом. Он
уже, правда, умер и тут только выяснилось, что голодовки были напрасны.
Но ведь это почти через 40 лет. Ничего, лучше жить 40 лет на коне, чем без
щита. Я лучше поживу, а потом, уже после смерти, пускай говорят: вон, онде
голодал и поэтому умер. Пусть говорят, хоть в сумасшедшем доме. Мне
хватит этих 40.
Зовут на прогулку. Там опять они, они, эти люди, которых зовут не
иначе, как "больной" и обращаются ласково, до ужаса ласково. Пойду. От
судьбы не уйдешь! Ни от своей, ни от мировой. Тем более, что наши судьбы,
как две большие параллели.
Вот лексикон! Надо запомнить и все встанет на место: мы называемся
"чума", а есть еще "алкоголики". Вот и все. Надо же, как просто.
На улице слякоть, гололед. Где-то ругаются шоферы и матерятся
падающие женщины, а мужчины (не падающие) вовсе и не подают им рук, а
стараются рассмотреть цвет белья или, того хуже, ничего не стараются, так
идут и стремятся, не упасть стремятся. Упадешь - и тебя никто не поднимет
- сам упал, сам вставай. Закон, вагон, полигон, самогон, ветрогон, алкогон и
просто гон.
- А вы знаете, я ведь начальник Галактики. Это очень, очень много. А
вы, ну что вы?
- А я - начальник Вселенной.
- Этого не может быть, Галактика - это и есть Вселенная. А тут не
может быть двух начальников одновременно.
- Извините, я позвоню домой. Мария, это я! Что же ты? Да? А кефир?
Я не могу без кефира, все кругом смеются, что я без кефира. Жду! Так вы
утверждаете, что Галактика и Вселенная - одно и то же. Позвольте заметить
вам, что это не так. Это все равно, что, ну... Галактика - это только завтрак,
зато Вселенная - это много завтраков, обедов и ужинов в течении
неограниченного времени. И я начальник всего этого, так что прошу вас
отойти и не мешать. Меня ждут дела.
Каждый человек может делать то, что хочет или не хочет его
начальник. Есть такой закон. А если нет начальника, то и закона нет, и
человека, следовательно, нет. Ничего нет. Есть дома, окна, машины, а
больше ничего. Нуль. Один всемирный нуль, как бублик, который никто не
съест, потому что он не бублик вовсе, а нуль. Нуль.
Хватит, так нельзя. Врач запретил мыслить такими громадными
категориями. Можно сойти с ума и тогда прощай гололед, метро и пивные,
тогда все время - одно это: психи, врачи, телевизор и много завтраков,
обедов и ужинов, то есть - Вселенная. Сгинь! Сгинь! Сгинь! Нечистая сила!
Нечистая сила - это грязный Жаботинский. Есть такое сравнение. Сгинь,
грязный Жаботинский.
Вот еще был такой сарай. Двое пили, пили и все пропили с себя и с
окружающих. С окружающих их семей: отцов, матерей, жен и детей. Это с
деток-то! Изверги! Дети-то ведь ручонки тянут, зябнут, есть просят, а им и
во двор-то похулиганить выйти не в чем. А они пропили все в дым, в лоск, в
стельку, в дупель, в усмерть и еще в бабушку твою бога душу (Маяковский).
Душегубы! Словом, вопрос возник, как быть, что пить. Нечего пить, потому
что не на что купить и грабить боязно - дадут по морде и бутылку на сдачу
посуды отберут. Один, который старше и трезвей, говорит: - Пошли кровь
сдавать, четверной эффект: уважать будут - раз, и три сотни дадут - четыре.
Пошли. Одному - р-раз иголку в руку и качают, и качают. Насосом в две
руки. Он - хлоп, и в обморок, не вынес равнодушия. Ни тебе уважения, ни
трехсот. Оказалось, откачали на сотню. Они две бутылки купили, пьют и
плачут. А друг говорит: - Твою кровь пьем, Ваня! Кровь людская - не
водица, она - водка, Ваня, водка она - кровь, и ничего более.
- А ты всегда, Вася, кровь мою - не водицу - пил. Пил и не закусывал.
Кровопиец ты и есть. Сволочь ты, и нет тебе моего снисхождения. Получай,
говорит, руку-то поднял, а ударить не может - ослаб. А тот и не слышал
ничего - спал. На сосисках спал и кровь даже не допил. Может, пожалел! А?
Когда профессор под охраной дельфина двинулся вперед по коридору,
ведущему в океанариум, пришедший в себя труженик науки хотел было
взять на себя инициативу и уже потянулся даже к кнопке. Вот! Сейчас -
одно нажатие и сработают вмонтированные в мозг электроды раздражения,
и идущий сзади парламентер ощутит приятное покалывание и уснет. И все
уснут и можно будет немного поразмыслить над случившимся, а потом уже
бить во все колокола, и запатентовать, и пресс-конференции, а потом -
домик с садом, и уйти в работу с головой, и - исследовать, исследовать,
резать их, милых, и смотреть, как они это сами вдруг... Мысли эти
пронеслись мгновенно, но вдруг голос, именно голос китообразного
пропищал:
- Напрасно стараетесь, профессор. Наша медицина шагнула далеко
вперед, электроды изъяты. Это ваше наследие вспоминается теперь из-за
многочисленных рубцов на голове и на теле. Идите и не оглядывайтесь!
Они остановились у входа, над которым горела надпись: "Вход
воспрещен посторонним и любопытным". Ниже еще одна: "Добро
пожаловать!" А уж совсем внизу и мелко: "Наш лозунг - ласка и только
ласка, как первый шаг к взаимопониманию".
Дверь распахнулась, и глазам профессора предстало продолжение его
страшного сна. Боже, какое это было продолжение!
Весь океанариум кипел, бурлил и курлыкал. Можно было даже
различить отдельные выкрики, что-то очень агрессивное и на самых
высоких нотах. Три полосатых кита - любимцы города, - которые до того, до
случившегося, мирно выполняли балетные па, поставленные лучшим
балетмейстером и любимцем животных одновременно, эти три кита
океанариума, как бы забыв всякие навыки, кувыркались и бились в стены,
но все это весело и как-то даже ожесточенно весело.
Все дельфины-белобочки сбились в кучу и, громко жестикулируя, нет,
жестикулировать им, собственно, нечем, громко крича на чистом
человеческом языке, ругали его, профессора, страшными словами, обзывали
"мучителем людей", то есть дельфинов, а кто-то даже вспомнил Освенцим и
крикнул: "Это не должно повториться!"
Один обалдевший от счастья дельфин, прекрасный представитель
вида, которому, видимо, только что вынул электрод собрат по... - да! да! - по
разуму (теперь в этом можно не сомневаться), этот дельфин делал
громадные круги, подобно торпеде, нырял, выпрыгивал вверх, и тогда
можно было разобрать: "Долой общение, никаких контактов..." - и еще чтото.
Дельфины-лоцманы пели песню "Вихри враждебные" и в такт ныряли на
глубину, потом выныривали, подобно мячам, если их утопить и неожиданно
отпустить, и затягивали что-то новое, видимо уже сочиненное ими, какойто
дельфиний гам, нет - гимн, разлился вокруг:
На
ши
пер
вые
сло
ва:
"Л
юд
и,
лю
ди,
что
вы!
"
Но
они
не
вня
ли
нам
-
Буд
ьте
же
гот
овы
!
Вся баскетбольная команда перекидывала мяч через сетку, специально
в нее не попадая, и от этого находилась в блаженном идиотизме, что видно
было по их смеющимся рожам.
Кругом царила картина хаоса и какого-то жуткого напряжения, даже
ожидания.
Хорошо, что толстые стены заглушали этот вой, треск, писк,
доходящий до ультразвука, но что, если вынесет наружу?! Там, там ведь
акулы и кашалоты, касатки и спруты... Бр-р-ра. Профессор даже сжал зубы и
сломал вставную челюсть. Он все-таки вынул ее и вдруг остолбенел. Во
всем хаосе этом, среди всей этой культурной революции только одно
существо было невозмутимо и спокойно. Это был служитель. Он сидел, нет,
он стоял, словом, он как-то находился в пространстве и невидящими
глазами смотрел вокруг.
- Что с вами? Вы сошли с ума! Идите сейчас же спать. Я побуду с ними
вместо вас, я послежу за ни...!
Профессор услышал сзади позвякивание трезубца и вспомнил, что
следить уже, собственно, не за кем и, если уж кто за кем следит...
- Как вы смели оскорблять животных!
Боже! Он опять забылся. Какой-то дельфин юркнул к борту, нажал на
датчик и в ту же секунду служитель бросился на профессора, выхватил у
него, оторопевшего, челюсть из рук и растоптал ее прямо на глазах на
дорожке у бассейна. Это категорически воспрещалось, и профессор все
понял. Они сделали с ним то же, что мы до этого сделали с ними. Они
вмонтировали в него... какой ужас! Да, и за такой короткий срок
исследовали и научились управлять... Кошмар!!!
- Да? А почему же это не было кошмаром, когда все было наоборот? -
пропищал над ухом тонкий голос, но этот голос показался профессору уже
противным. - Ну! Ответьте!
Он резко обернулся. На уровне его головы стояла морда одного из трех
китов (он, конечно, опирался на двух других).
"Так! Это совсем худо! Эдак они научатся передвигаться по суше", -
машинально подумал профессор.
- Конечно, и очень скоро! - голос принадлежал киту.
"Никогда не думал, что у такого милого животного будет такой
противный голос", - опять подумал профессор.
- Но-но! Советую не шутить. - И кит показал профессору
вмонтированный в плавник зуб акулы. - Я уже сделал им довольно много
операций и, заметьте, все успешно и бескровно. Но я могу и ошибиться. -
Кит мерзко захихикал, а профессор постарался не отмечать про себя ничего
лишнего, только одно напоследок: "Э, да он еще и телепат!"
- И очень давно. - Кит кашлянул и снял улыбку. А, может, и не снял,
черт его знает, только он насупился и произнес кому-то внизу:
- Хватит! Он все понял. - И тут же с треском исчез.
- Что вы хотите от меня? - выдохнул профессор.
- Я уже объяснил вам в довольно доступной форме, - сказал дельфин с
трезубцем.
- Ну, хорошо! Так! господа!
- К черту "господ", - рявкнул бассейн.
- Друзья!
- Долой дружбу ходящих по суше!
- Но как же к вам обращаться? - Профессор растерялся окончательно.
- Это уж слишком, парни, - произнес в защиту чей-то голос, по тембру
- его проводника. Все стихло.
Профессор даже с некоторой нежностью благодарно взглянул на
дельфина (недаром я его любил, когда он был животным).
Но, стоп! Как же он шел по коридору, как он сидел у меня? Он же не
должен мочь, не может, должен... Профессор глянул вниз и упал...
У дельфина не было ног, но у него что-то было, и на этом "чем-то"
были надеты его, профессора, ботинки.
Нас загоняют спать. Гасят свет везде, а в темноте находиться страшно.
Вот и идешь, и спишь. Как все-таки прекрасно, что есть коридоры - по ним
гуляют, и туалеты - в них - нет-нет, в них курят.
Только там дурно, там все время эти психи, эти проклятые психи
раскрывают окна и сквозят. Я буду жаловаться завтра. Зачем завтра. Сейчас
же напишу Косыгину... Эх! Погасили свет, как же можно! Как же вам не
стыдно. Ну, дайте только выздороветь. Покойной ночи. Жгу спички и пишу.
Так делал Джордано Бруно. Он и сгорел поэтому так быстро. А я не могу, я
пойду и буду спать, чтобы выжить, а уж тогда...
Я не могу спать. Нельзя спать, когда кругом в мире столько несчастья
и храпят. Боже! Как они храпят! Они! Они! Хором и в унисон, на голоса и в
терцию, и в кварту, и в черта в ступе. Они храпят, потому что безумны. Все
безумные храпят и хрипят, и издают другие звуки, словно вымаливают чтото
у бога или у главврача, а сказать ничего не могут, потому что нельзя. В
десять - отбой, и не положено разговаривать. Кем не положено?
Неизвестно. Такой закон и персонал на страже. Как заговорил, так вон из
Москвы, сюда я больше не ездок.
А кому охота после отбоя вон из Москвы? Это в такую-то слякоть, в
больничной одежде. Вот и не разговаривают, и храпят: мол, господи,
защити и спаси нас, грешных, и ты, главврач, сохрани душу нашу в целости.
Душа - жилище бога, вместилище, а какое это к черту жилье, если оно все
провоняло безумием и лекарствами и еще тем, что лекарствами выгоняют.
Доктор! Я не могу спать, а ведь вы приказали, вы и лекарства-то мне
колите эти самые, чтобы я спал, а от них импотенция. Да-да, не убеждайте
меня, мне сказал алкоголик, а он-то знает, и сам, в конце концов, читал в
медицинском справочнике.
Доктор, отпустите меня с богом! Что я вам сделал такого хорошего,
что вам жаль со мной расставаться? Я и петь-то не умею, без слуха я, и
исколот-то весь иглами и сомнениями.
Отойдите, молю как о последней милости. Нельзя мне остаться
импотентом, меня теща выгонит и жена забьет до смерти. А? Ну, ладно!
Последний раз, самый последний. Опять вы не в руку! Это в конце-концов
свинство. А сестры - они милосердия, а не свинства!
О! Боги! Боги! Зачем вы живете на Олимпе, черт вас подери, в прямом
смысле этого слова.
Говорят, в большом театре был случай. Две статистки или кассирши,
этого никто уже не помнит, влюбились в дирижера Файера или
Файдильмера (это неважно, важно, что он - еврей и не стоит этого),
обвязались будто бы красными маками и упали вниз, причем в самом конце
спектакля, чтобы не нарушать действия - искусство они тоже любили.
Скандал был страшный, но публика аплодировала. Эффект, елки-палки. А
публике что? Хлеба и зрелищ. Хлеба в буфете в виде пирожных, а зрелище -
вот оно, достойное подражания. Кровавое. Заедайте его, граждане,
пирожными, заедайте.
И подражатели живо нашлись. В некоем городе Омске через час после
дохождения туда слуха о происшествии в Большом две телефонистки тут же
влюбились в начальника телефонного узла и сверглись вниз с телефонного
провода. Обе убились насмерть, но одна выжила благодаря медикам и из
клинической смерти своей сказала, что о содеянном не жалеет, и ежели ей
оставят жизнь, то будут рецидивы. Женщины! Одно слово - бабы! Курица -
не птица, баба - не человек. Баба - это зло, от ней все несчастья наши и даже
наших отцов и матерей.
Почему вы никогда не отвечаете мне? Что я - не человек, что ли!
Молчите? Ну молчите, молчите. Многие молчали, но ради подвига, так
сказать, за идею! Слышали, Камо, например, или масса партизан. Их,
партизан, повесили, а они молчали из чистого принципа, а вы из хамства
прирожденного, и не из чистого, а из грязного хамства. Хам на хаме в вас!
Загордились? Ничего, и вас повесит кто-нибудь на могильной плите в виде
фотографии.
Отстать? Что, заговорил? Вы, мол, идете по лестнице вверх, к
выздоровлению, то есть. А наш удел - катиться дальше вниз? Шиш вам.
Внизу первое отделение, а там буйные, нам туда не надо. Но нам и наверх
не надо - там пятое отделение, женское, тоже буйное. Хотите вверх?
Пожалуйста! Только не рекомендую, оттуда никто не возвращался живым.
Ах, отойти? Пожалуйста!
Какие вы все-таки замечательные люди - заики. Тихие, отзывчивые,
никуда не спешат, а главное, чем они хуже нас, в самом деле? Ничем!
Гитлер вон вовсе не заикался, не говоря уже о Муссолини. А что из этого
вышло? Ничего! Вышло, то есть, кое-что гнусное, но именно потому, что не
были они заиками. А будь они заиками - не произнесли бы ни одной речи во
вред международному народу.
Наши заики - это некоторые отшельники, что ли. В хорошем, то есть,
смысле. А заикание - не порок, большое свинство. Их и лечат-то как-то
красиво... Без уколов этих, от которых бывает импотенция, бывает, бывает.
Вот! Лечат-то их как? Выводят на улицу, строят в стройные ряды и
заставляют подходить к прохожим и спрашивать, например, вежливо: "Вы
не женаты ли?" или "Где остановка трамвая 12379?" А такого трамвая и нет
вовсе. Но это неважно, важно спросить в течение более короткого времени,
чем все остальные. У них и секундомеры щелкают, и отметки им ставят. А в
магазине спросить: "Сколько стоит колбаса?" или "А вы мне неправильно
дали сдачу!" Это, может, и неправда, но не это главное, главное - спросить
покороче. Их не очень мучают, считают в минутах и оценивают по 100бальной
системе.
- Вы, - говорят, - батенька, получили 68, а вы, - говорят, - Митенька - 2.
Тут они должны сказать "спасибо" и разойтись обратно в больницу.
Сегодня все получили по 100, потому что вопрос был хороший: "У вас
водка есть? "
Нянечки играют в "дураки", именно - в "дураки", а не в "дурака". Как
эти психи. Потому что у нянечек входит в это понятие и немецкий дурак, и
английский, и, конечно
...Поділитися у соцмережах
