Жанр: Стихи
Американский романс (лирика)
...блака.
Там на закате купаются вдовы.
Села их подолгу торчат из воды.
Пес-инвалид сторожит их одежки,
старые платья, платки, босоножки.
К ужину вдовы на перемет
рыбин кровавых вылавливают.
Рыба-прощанье и рыба-печаль,
серые угри и голавли, Я
все исчезает в общем котле
на дощатом костлявом столе.
Ложки по очереди в навар
слезы обшарпанный самовар...
В окна стучит дождевая вода.
В стенку колотит соседка-вдова.
Звук оседает в кладке стенной.
Сердцу не можется в клетке грудной.
Сердцу мерещится берег реки.
В сердце горят расставанья значки.
Любушка, что же ты плачешь? По ком?
За окоем мне, за окоем.
ИЗУМРУДНЫЙ ЧЕРВЬ
И придумал я сказку
об огненно-синем жуке
Владимир Луговской
Антоновка горит
антоновым огнем,
октябрь говорит,
а мы молчим о нем.
Застуженный забор,
калитка-самоскрип,
июльский зверобой,
засушенный поскрип-
туманный аромат,
нас четверо в саду:
медички, друг, роман
допрожит, а стыду
не место средь голья
соломы и ботвы;
по грядкам шарю я
и вдруг кричу: "Эй вы
смотрите все сюда,
здесь изумрудный червь,
напившись из пруда,
сверлит земную твердь.
Так вскорости и мы,
заколотив свой дом,
в состав осенней мглы
вбежим и упадем
на лавки", Я "Перестань,
заныл про тосковень,
скорее бы на станцию
из этих деревень,
скорее бы до города
добраться и забыть
все эти фрукты горькие
и счастье без забот".
нас четверо в саду,
мы молча пьем вино,
и в горле от него
мы чувствуем досаду.
КАЗИНО
По берегам, в ракитнике
Коростели скрипят
Н.А. Некрасов
Болотный запах ирисов
над речкою лимонною,
ночная нерпа скользкая
под берегом снует.
Тревожно нынче дышится,
да щуки запропали все Я
сидят на дне и лязгают
зубами почем зря.
Теперь не до рыбалки мне,
я понял в глину глядючи:
сябя не переделаешь,
тебя не разлюбить.
Вчера, в таверне, заполночь,
под блюзы местных лабухов
в стаканах леденеющих
нам пиво принесли.
Ты пригубила темное,
ты задохнулась, крадучись
ты расстегнула пуговку
на шее золотой.
Какое пиво горькое!
Какие тени черные!
И саксофон, как селезень,
плывет по потолку.
Любимая, прими меня!
Глаза твои кромешные
над омутом показывают
застывшее кино.
Я улыбаюсь медленно,
а поплавочек вертится...
Вермонтское, последнее
чернокрасное казино.
x x x
Моя джинсовка еще вчера хранила запах твоих касаний,
а нынче в нее уткнувшись, я лишь почуял
медный и беспощадный запах пуговиц, и косая
слеза скатилась, рот соловестью по-тчуя.
Полуоткрытый шкап. Презервативов смятые упаковки Я
проигравшие шашки, клеточки рваной доски,
купленные на днях вместе с ромашками, как же мне успокоиться, Я
память укутать в саван и заколотить смолистые доски?
Память похороню, и пойду по насыпи рвать ежевику,
грызть щавель на лугу, лопухи сшибать по канавам,
И не узнаю больше твой лик и голос, если на веку
Нашем так повелось, что любимых не любят и не вспоминают.
x x x
На смертном одре, на лугу безбрежном
я изберу своей наследницей цветок
с твоей усмешкой на лице безобразном
и утреннем. Рассвет ударит с веток
на горизонте угольном.
Я тонкий стебель поцелую в шею,
дрожливых листьев пальцы обниму
и клятву торопливую и вещую
скажу тебе, и клевер-омнибус
меня покатит.
И погружаясь в блядский и росистый
полынный яр, полонный смехоплач,
я выкрикну: "тебя люблю неистово",
и с плеч отрубит голову долой
палач чертополохий.
НА ШОССЕ ПОЗДНО ВЕЧЕРОМ
Радиомузыка, видеофильм на стекле лобовом.
Ты в черном рыбьем трико на песке меловом.
Ты в дымчатом баре пьешь коктейль Маргарита.
Ты танцуешь в ритме некогда модного Рио-Рита.
Ты танцуешь, а шоссе в кошмаре горит,
так больно слепит глаза фарами и фонарями.
Машут с обочины дерева ночными нарядами:
длинными платьями и газовыми косынками...
Ты их любишь поярче позеленей расписанные косыми
черточками вроде моих стихов, вроде пути тормозного
(если на сельской щебенке................
среди августовского зноя).
Ледышка коктейльная, отраженье мое ночное.
За что же мне это свиданье заочное?!
Не прервать расставания, я прирастаю к рулю.
На автостраде тебя люблю, минуя и пестуя расстояние.
НОЧНАЯ ПРОГУЛКА
Последней надежды ночной светлячок
промчался над чадом букашьих лачуг,
сверкнул и укрылся в шатрах бузины,
смекнул паучок и осколок луны
пленил не страшась зеленой войны.
Послушай, ты видишь, что канул светляк,
шуршат грызуны, словно ветер в ветлах,
так что же ты ждешь не целуешь в висок?
Ничтожный кузнечик, ночной травосек
тревожно храпит, обними же скорей,
колени и бедра сдвигает репей,
травинка на шее, мой жаркий язык,
ты ждешь подношений? полночной слезы?
правды осочной? мятличной лжи?
ты лунная в теплом тлетравье лежишь.
ПЕСЕНКИ (4)
ГОНОБОЛЬ
Пятки мои на осоке горячечной,
что пятаки на зеленом сукне.
Запахи лета: гречишный и яблочный,
дьявольский дрозд на сосне.
Меченый дрозд, он горазд и на большее,
выклевать с мясом лесной изумруд,
ягоду летней любви г о н о б о л ь
еще не поспелую выкрадут-изорвут.
Ягоду лютой игры на последние,
только б неладную боль отогнать,
зимней кручинушки проводы летние
за три сосны от овражьего дна.
Медлить чего, на лесоповальню
дрозда шуганем неспособные ждать,
милая большего нет ликования,
чем гоноболь до одуренья жевать.
КОНЕЦ ДОЖДЛИВОГО ЛЕТА
Дождливого лета последний глоток.
Жестянка тумана крутой кипяток.
Зеркальный август густ и пуст.
Густера в омуте ежевичный куст.
Лишь в Орегоне там кони спят
и видят сны, в которых спятили
все кто прежде не видел снов:
о, нежные лепеты полночных сов!
Там в Орегоне ты прячешь дождь
рыжих фермеров рыжая дочь.
НА ИВАНА КУПАЛА
В ночь на Ивана Купала
папоротник цветет
кровавыми волдырями
в самый кромешный час.
Как притронешься пальцем,
вырастет перстенек.
Лишь щекою коснешься
серьги в ушах проклюнутся.
Солько губами приложишься,
прирастет поцелуй,
жди опять до июня,
жги губастых парней.
ПРОЩАЛЬНЫЙ СЕКС
Прощальный секс;
порожняя рыбалка в ноябре.
Гляди: за шиворот реки стекает дождь.
Ты скоро сядешь в проржавелый додж
с отметиной свинцовой на ребре.
Очки надев,
ты замшевым тяжелым пиджаком
придавишь атлас лета и любви;
все кажется: ищи ее, лови...
мотель, на завтрак кофе с пирожком.
Замедли ход.
Пересекая взмыленный Гудзон,
ты различишь на дальнем берегу
свою литую грудь и мой разверстый зонт.
Опомнись, это я тебе реку:
"Дождливый торопливый самый что ни на есть
счастливый терпеливый прощальный секс".
конец "Песенок"
ПО ДОРОГЕ В ВИЛЬЯМССАУН, МАССАЧУЗЕТСС, В КАНУН ХАЛЛОУИНА
Анна, прощай, облака кружевные
так неподвижны, так нежны, так снежны.
Катит авто по шоссе. Заводные
тетки-фигурки торгуют осеннею снедью:
яблочным соком, кленовым сиропом,
грудами тыкв со складками губ расторопных.
Мария, прощай, белотелая речка
сваи моста обнимает, стреножа.
Красного деревца тене-овечка
перебегает, обоченный дрем растревожа
и лобовое стекло застивая
листвой тонкорунной, на асфальте на миг застывая.
Анна-Мария, прощай, но согласно
ритмам осенним в садах опадают
яблоки. Мы, откусив от соблазна,
вдаль отшвырнули, вдогонку трепещущей стае.
Солько ведь плод, недоеденный нами
словно опавшие, в марте вздохнет семенами.
ПОСЛЕДНИЙ ЛЕПРОЗОРИЙ
В Карвилле, штат Луизиана, находится последний в США лепрозорий.
В Луизиане
злые зиянья
в старой ограде,
старой отраде
снова предаться,
только предатель
подлый костыль
ускользнул и в кусты:
плевы зеленой пронзает листы.
Вслед вереница,
зверские лица,
настежь суставы,
раньше составы
их привозили
в железных вагонах
и выпускали
в чрево загона
для прокаженных
тел искаженных.
Раньше креольский
гордый аграрий
дев волооких
безудержно грабил
в парке гниющем,
сладостно гнущем
шеи лианов,
шомполом в анус
рабы наградили
слепую гордыню.
В бывшей усадьбе
уроды плясали
каждую пятницу
по расписанью
и заглушали
тоску по родным
треском костыльным
и скрипом стальным,
и бормотал граммофон прокаженный
танго и блюзы
для стрекоженных.
Джонни влюбился
в беспалую Мэри,
три орхидеи,
пахнущих морем,
ночью пробравшись,
выкрал из сада,
и подарил ей,
только досада
тянется к стеблям
ослепшая кисть,
буйная скачка
всему вопреки.
Кривенький Гомес
жалобный гомик
смотрит на Педро,
зыбкие бедра
гладит и катит
трон инвалидный
в лапы заката
в объятия ливня,
только бы ночь
их окутала снова,
дьявольский нос
и конечности псовы.
Ночью запреты,
мечты и секреты
тянутся к лазу,
черному глазу
старой ограды,
старой отрады,
нощной награды
за обреченность,
за облученность
болью вселенской,
красные ленты,
на катерах веселятся клиенты,
им не видать
как выходят на берег
леприки, коих
закон уберег.
Пой Миссисипи
голосом сиплым,
мчи к океану
всхлип окаянный,
Педро и Джонни
Гомес и Мэри
руки разжали,
страсти умерив;
вырвать ключицы,
хватит лечиться,
прыгнуть в пучину
и рыбой забиться!
Это последний
храм прокаженных,
божьей любовью
навек обожженных.
ФРЯЗИНО
Бывают ночи: только лягу
В Россию поплывет кровать
Владимир Набоков (Сирин)
На пруду, расписанном тонкой тиной,
на плоту, привязанном к тени вяза,
мы встречали полдень в солнечных стенах,
убежав на волю, ослушавшись их наказа.
Нам в глаза глядели женственные тритоны,
черным шелком гладили ледяные их гребни,
красной крапиной нас увлекали в илистые притоны,
где коряги черные бедра на солнце грели.
Мне рассказывали фрязинские хулиганы,
удержавшись от искуса и на плоту удержав друг друга, Я
про любовь, привычки ее, крылатые сарафаны,
как проходит она бульварами, Я чистая радуга.
Как потом колышутся вслед полоумные вязы,
и как полдень июльский протяжно долог,
а они рукавами грязными утирают слезы,
а они кулаками пыльными утоляют голод.
Эти сны заползают в ухо всегда под утро.
И кровать уплывает вспять, потеряв опору.
И плот развергнется вот-вот хулиганы мои упадут,
родиной обернувшись, корягою красноперой.
ХОР ПОД ТАЛЬЯНКУ
"Ты Бога моего не признаешь!" Я
Меня любила и корила итальянка.
Ей было невдомек, что пела на душе тальянка
о тополях пирамидальных
под Пролетарском, где солончаки
белее снега и хмелее стяга,
на тулке я наяривал, стиляга.
И овцы блеяли в кошарах.
Мне подпевал нестройный русский хор,
еврейского признавший гармониста.
Поленья углились, и дальних гор мониста
прокатывались по степи, шуршали,
на сковородке окуни шипели,
а по воде ходили водомерки,
качались камышинки-богомолки,
девочки про стрежень голосили.
"Теперь ты поняла, кто есть мой Бог?"
Она жевала пряди, как лакрицы,
и грудь ее не в силах накрениться
постель нам освещала.
Прости же. Мне, изгою, как в раю
с тобой живется, средиземная царица.
И на тальянке, русской или римской
я песни старые играю.
ЧЕРНЫЕ ШАРЫ
Где женщина, оскалив апельсин,
мне скармливала дружбу вечерами,
там дерево забвенья: ослепин
теперь размахивает черными шарами.
Автор благодарит редакции нижеследующих журналов и альманахов,
впервые опубликовавших часть стихотворений, вошедших в этот
сборник: "Альманах-93 Клуба русских писателей", "Вестник",
"Встречи", "Новый журнал", "Побережье", "Черновик". МДШ
Поділитися у соцмережах
