Сонеты

Уильям Шекспир.
А.Аникст. Поэмы, сонеты и стихотворения Шекспира
Сонеты (перевод С.Степанова)
Сонеты (в переводе А.М.Финкеля)
Восемь сонетов (пер.Б.Лейви)
Сонеты (перевод: Н.В.Гербель)
Сонеты (в переводе Маршака)
OCR: Максим Бычков
А.Аникст.
Поэмы, сонеты и стихотворения Шекспира
OCR: Максим Бычков
Шекспир как поэт
Стало привычным говорить о многосторонности творчества Шекспира, но его
самого обычно представляют себе очень цельной личностью. Между тем его жизнь
была так же многогранна, как и созданные им произведения. Можно даже
сказать, что у него была не одна, а несколько жизней. Один Шекспир - это
тот, который был сыном, влюбленным, мужем, отцом и другом. Но об этом мы
знаем меньше всего. Его личная жизнь осталась для нас загадкой. Мы больше
знаем о другом Шекспире - деловом человеке, который вступил в
самостоятельную жизнь почти без всяких средств и должен был упорным трудом
зарабатывать для поддержания семьи. От этого Шекспира остались купчие и
закладные, исковые заявления в суд, инвентарные описи и прочие документы,
связанные с приобретением имущества и денежными операциями. Этот Шекспир был
совладельцем театра и выступал на сцене как актер. Была у него и жизнь
человека театральных подмостков, с ее профессиональными заботами, мелкими
дрязгами, привычкой преображаться, быть на виду у тысяч глаз, испытывать
восторг от сценических удач, а может быть, и горечь освистанного актера.
Об этих трех жизнях Шекспира мы знаем сравнительно немного, да и то они
вызывают интерес лить в той мере, в какой могли бы помочь понять главную его
жизнь, благодаря которой он для нас существует, - жизнь драматурга. Наш
Шекспир - это создатель огромного мира людей, испытывающих все радости и
страдания, какие могут выпасть на долю человека. И был еще один Шекспир -
поэт, служитель муз и Аполлона.
Но разве Шекспир-драматург не был также и поэтом?
Уже в первых пьесах Шекспира мы встречаемся с ним как с поэтом.
Описания пейзажа, душевные излияния, рассказы о прошлом, вложенные в уста
действующих лиц, представляют собой стихотворения и небольшие поэмы, а
каждая драма в целом - поэму драматическую. Персонажи пьес говорят белыми
стихами, изредка рифмуя отдельные строки, а в комедиях, например в
"Бесплодных усилиях любви", есть даже рифмованные стихи и сонеты, которые
сочиняют герои.
Поэтическое дарование составляло в эпоху Возрождения необходимую
предпосылку для того, чтобы стать драматургом. Начиная со средних веков
пьесы всегда писались в стихах. Возрождение только изменило характер стихов,
какими писались драмы. Миракли, мистерии, моралите и интерлюдии сочинялись в
рифмованных стихах, но подлинной поэзии в них почти не было. Истинную поэзию
в английскую драму эпохи Возрождения внес Кристофер Марло. Он преобразовал
драматическое искусство в первую очередь тем, что поднял его на высоту
поэзии. Он отверг рифму и ввел в драму белый стих, в котором громоподобно
зазвучали великие страсти этого необыкновенного времени. Рифма сковывала
драму. Марло освободил ее от цепей, и она вознеслась на крыльях фантазии к
высотам поэзии. Пожалуй, мы не погрешим, сказав, что Марло был в большей
степени поэтом, чем драматургом, и его пьесы подобны драматическим поэмам.
Тонким лириком был и Роберт Грин. Вставные песни из его пьес принадлежат к
числу лучших образцов поэзии английского Возрождения.
Публика шла в театр не только наблюдать действие драм, но и слушать
прекрасную поэзию, к которой ее приохотили драматурги. Они состязались между
собой в красотах стиля, используя весь арсенал средств образной и
риторической речи. Совместными усилиями они создали язык поэтической драмы,
далекий от повседневной речи, потому что им надо было выразить грандиозные
порывы, смутные предчувствия и великие идеи, невыразимые обыкновенными
словами.
Когда Шекспир вступил на драматургическое поприще, он сразу же показал
себя мастером, чей стих не уступал поэзии Марло, Грина, Пиля и других его
непосредственных предшественников. Недаром Грин в своем известном отзыве о
Шекспире, который является первым литературным свидетельством о великом
драматурге, браня его "вороной-выскочкой", писал о том, что этот актер,
рядящийся "в чужие перья", "думает, будто он также способен греметь белым
стихом", как и драматурги, изучившие поэзию в университетах.

Шекспир действительно поначалу рядился "в чужие перья", и стиль его
первых драм показывает, что он воспользовался поэтическими открытиями
предшественников. Какие-то строки в них напоминают то Марло, то Грина, то
Кида настолько, что впоследствии заподозрили, будто ранние пьесы написаны не
им, а кем-то из них, а, может быть, и всеми вместе. На самом же деле Шекспир
просто слился с потоком поэтической драмы тех лет. Не только он похож на
Марло, Грина или Кида. Они сами, в свою очередь, во многом похожи друг на
друга.
К сожалению, ничего не известно о том, когда Шекспир начал писать
стихи. Однако совершенно очевидно, что его ранние драмы не были первой
пробой поэтического пера. Трудно поверить в то, что он мог с первого раза
овладеть стихом как настоящий мастер поэтической драмы. По-видимому, трем
частям "Генриха VI" предшествовали какие-то ранние поэтические опыты, не
дошедшие до нас. В биографических преданиях о Шекспире не раз встречаются
упоминания о том, что в молодости он писал стихи. Так, в известной легенде о
браконьерстве Шекспира есть любопытная деталь: озлившись на сэра Томаса
Люси, якобы преследовавшего его за охоту на чужой земле. Шекспир написал на
своего обидчика сатирические стишки, которые развесил на столбах.
Браконьерство Шекспира - выдумка. Но доля правды, которая содержится в ней,
бесспорно состоит в том, что молодой Шекспир писал стихи.
На более твердой почве мы оказываемся тогда, когда от подобных легенд
переходим к фактам, позволяющим выяснить, откуда начался интерес Шекспира к
поэзии. С ней познакомила его "грамматическая" школа, в которой он учился.
Здесь, изучая латынь, школьники читали стихи Овидия, Вергилия и других
римских поэтов. Они заучивали их наизусть, переводили, и можно с полной
уверенностью утверждать, что школа открыла юному Шекспиру мир поэзии. Его
любимцем стал Овидий. В многочисленных пассажах поэм и пьес Шекспира
встречаются прямые и косвенные отголоски творчества древнеримского поэта. В
этом отношении Шекспир мало чем отличался от "университетских умов". Подобно
им, он пришел к поэзии через гуманистическую филологию. Если объем школьного
курса поэзии уступал университетской программе, то личная одаренность
Шекспира и - мы не ошибемся, сказав это, - увлечение поэзией позволили
Шекспиру сначала догнать, а затем превзойти своих более эрудированных
собратьев по перу. Он усвоил не только уроки, вынесенные из школы, но и все,
чем была богата отечественная поэзия от Чосера до Спенсера.
Итак, в эпоху Возрождения английская драма не существовала без поэзии,
но существовала поэзия без драмы. Мы теперь называем Шекспира драматургом и
поэтом, не делая различия между этими двумя понятиями. В его время это было
далеко не одно и то же. Положение поэта и драматурга в общественном мнении
было различным. Если теперь значение Шекспира определяется в первую очередь
его великими достижениями в драматическом искусстве, то в глазах
современников первостепенное значение имело поэтическое творчество. Сам
Шекспир, насколько мы можем судить, не очень высоко ценил то, что писал для
театра. Глухие намеки в сонетах (28 и 29) дают основание думать, что Шекспир
считал свою работу для театра низшим видом деятельности. Литературная теория
эпохи Возрождения признавала подлинно поэтическими лишь те драмы, которые
были написаны в соответствии с правилами Аристотеля и по образцу Сенеки или
Плавта. Поскольку народная драма, ставившаяся в общедоступных театрах, этим
требованиям не отвечала, она считалась как бы стоящей вне большой
литературы, и в трактатах XVI века по поэтике драматургия Марло, Шекспира и
прочих в расчет не принимается. Даже популярность пьес обшедоступного театра
ставилась драматургии в укор, ибо литературная теория считала истинно
поэтическими лишь произведения, предназначенные для избранной публики,
состоящей из ученых ценителей.
В ту эпоху поэтическое творчество имело свою этику, носившую печать
известного рода аристократизма. Поэзия рассматривалась как свободное
творчество, не связанное с материальными выгодами. Характерно, что первые
поэты-гуманисты английского Возрождения - Уайет, Серрей, Сидни -были
аристократами. Поэтическое творчество было для них высоким занятием,
упражнением ума, средством выражения мыслей и настроений в изощренной
художественной форме, и свои произведения они предназначали лишь для узкого
круга знатоков поэзии. Она требовала эрудиции и подразумевала у читателей
осведомленность в тонкостях стихотворства, эффекты которого были тщательно
рассчитаны. Нужно было знать мифологию, устойчивые поэтические символы,
трактовку разных тем другими поэтами, без чего ни идея, ни поэтические
достоинства произведения не были ясными.

От средних веков поэзия Возрождения унаследовала также традицию
посвящения стихов высокопоставленным лицам. То обязательно был какой-нибудь
вельможа или дама сердца, к которым и обращался со своим произведением поэт.
Если гуманистическая этика отвергала творчество, предназначенное для широких
кругов читателей, то, с другой стороны, она признавала меценатство.
Покровительствовать поэтам считалось признаком просвещенности. Вельможи
эпохи Возрождения занимались меценатством если не из любви к поэзии, то хотя
бы ради поддержания декорума. Оценка поэтических творений в известной мере
даже определялась высотой положения того лица, которому посвящались стихи.
Иногда поэты, составлявшие кружок, группировавшийся вокруг
какого-нибудь вельможи, который им покровительствовал, соперничали в борьбе
за его расположение. Иллюстрацией этому могут служить некоторые сонеты
Шекспира (см, сонеты 78-86), где он пишет о соперничающих с ним поэтах и
особенно об одном, который превзошел его в восхвалении знатного друга.
Поэт-соперник, чей стих подобен "могучему шуму ветрил", завоевал
расположение вельможного покровителя поэтической лестью. Шекспир защищается,
говоря, что если его стихам и недостает громких слов, то лишь потому, что
сила и глубина его чувства не требуют особых украшений:
"Я уступить соперникам готов.
Но после риторических потуг
Яснее станет правда этих слов,
Что пишет просто говорящий друг". (Сонет 82)
Однако, как мы увидим далее, стихи, которые Шекспир посвящал своему
покровителю, отнюдь не так просты в своих выразительных средствах, как он
это, вероятно, не без некоторого кокетства утверждает.
Хотя аристократы нередко одаривали поэтов за посвящения деньгами, тем
не менее в принципе считалось, что плодами поэтического творчества "не
торгуют". Их можно поднести как дар, но нельзя выносить на книжный рынок.
Однако распространение книгопечатания коснулось и поэзии. Стали появляться
издания стихов. Начало этому положил сборник, выпущенный издателем Тоттелом
в 1557 году. На первых порах выгоду из этого извлекли только печатники и
книготорговцы, добывавшие списки поэм и выпускавшие их в свет. Даже те
поэты, которые сами публиковали свои стихи, не рассчитывали на доход от
этого. Короче говоря, хотя книга уже и стала рыночным товаром, поэтическое
творчество еще не стало им. А за пьесы театры платили драматургам. Прибыль
от них была невелика, но все же это было творчество на продажу.
В обширном мире творчества Шекспира его поэмы и сонеты занимают
отдельную область. Они как бы автономная провинция со своими законами и
обычаями, во многом отличающимися от тех, которые присущи драме. Пьесы
Шекспир писал для широкой публики, для простонародья, для "толпы",
уверенный, что литературной славы они ему не принесут.
Если бы его спросили, чем он может доказать, что является поэтом, то
своих пьес он не привел бы в подтверждение. Право на это высокое звание
давали только поэтические произведения, принадлежавшие к признанным жанрам
литературы. К числу их принадлежали сонеты, и, насколько скромен был Шекспир
в оценке своих драм, настолько нескромен он в отношении сонетов:
"Замшелый мрамор царственных могил
Исчезнет раньше этих веских слов,
В которых я твой образ сохранил.
К ним не пристанет пыль и грязь веков.
Пусть опрокинет статуи война,
Мятеж развеет каменщиков труд,
Но врезанные в память письмена
Бегущие столетья не сотрут". (Сонет 55)
И все же ошибется тот, кто подумает, что Шекспир в самом деле был так
самоуверен. Процитированный нами сонет представляет собой не что иное, как
вариацию на тему известного стихотворения Горация, какой является и
пушкинское ."Я памятник себе воздвиг нерукотворпый...". Мы увидим далее, что
в буквальном смысле не следует понимать ни один из сонетов.
Пред судом Аполлона пьесы в счет из шли. Вот почему, издавая поэму
"Венера и Адонис", Шекспир в посвящении называет ее "первенцем своей
фантазии", то есть своим первым произведением. В свете сказанного выше это
означает не то, что поэма была написана раньше пьес, а лишь то, что Шекспир
не причислял их к большой литературе, датируя свое вступление на Парнас
названной поэмой.
Обе поэмы Шекспира посвящены знатному лицу - графу Саутгемптону.
Раболепный язык посвящений было бы неверно истолковывать как проявление
плебейского низкопоклонства перед знатью. Шекспир просто следовал обычаю и
из всех комплиментов, расточаемых по адресу Саутгемптона, вытекает, что он
предполагается в качестве того идеального ценителя поэзии, на которого
ориентировались поэты. Все это было в полном соответствии с аристократизмом
гуманистической культуры эпохи Возрождения.

Не только эти внешние особенности отличают поэмы от драм Шекспира.
Поэтические произведения написаны совсем в ином духе, чем пьесы. Конечно,
автор у них один и тот же и одинаковым является взгляд на жизнь, лежащий в
основе всех произведений. Однако, создавая поэмы. Шекспир исходил из иных
художественных принципов, чем те, которыми он руководствовался при создании
пьес.
Какие бы несовершенства мы ни находили в драмах, написанных
одновременно с поэмами, несомненно, что в пьесах ощущается дыхание подлинной
жизни. В них кипят настоящие человеческие страсти, происходит борьба и мир
предстает в движении человеческих судеб. Возвышаются одни, падают другие,
счастье и беда сменяют друг друга, и, как бы ни была невероятна обстановка
действия, люди, которых мы видим в драмах, - реальные человеческие
характеры.
В поэмах все выглядит иначе. Настоящей жизни и движения в них нет,
характеры условны и вся обстановка какая-то тепличная. И это так не только в
двух больших поэмах, но и в большей части сонетов.
Поэтические произведения Шекспира, взятые в целом, не притязают на то,
чтобы быть изображением действительности. Их цель - не изображение, а
выражение мыслей и чувств по поводу различных явлений действительности. Если
описания ее и вторгаются в стихотворные произведения Шекспира, то здесь они
составляют лишь часть поэтического украшения.
Сюжеты поэм бедны действием. Шекспира, который в драмах нагромождает
массу событий, здесь не узнать. В поэмах все служит не для действия, а для
его торможения. Малейшего повода достаточно, чтобы развертывание сюжета
остановилось. Шекспир отбирает в нем те элементы, которые дают повод для
поэтических пейзажей и лирических излияний. Эпическое начало в поэмах
является минимальным, лирическое же преобладает. Сонеты вообще лишены
повествовательных мотивов, иногда даже невозможно отгадать, какое событие
подало непосредственный повод для лирического излияния.
Поэтические произведения Шекспира принадлежат книжной поэзии его
времени. Своими корнями она восходит к поэзии Древнего Рима и средних веков.
Лирика Шекспира преимущественно медитативна. Ее содержанием является не
только и не столько описания чувств, сколько размышления о природе многих
явлений жизни. Лишь изредка в ней пробиваются непосредственные чувства. Как
правило же, выражение чувств всегда облечено в сложную форму, связанную с
бесконечной цепью различных ассоциаций. Недаром новейшие исследования
поэтических произведений Шекспира обнаруживают в них мотивы, проходящие
через поэзию почти двух тысячелетий. Это не означает, что Шекспир знал в
деталях всю сокровищницу западной лирики. Просто он воспринял различные
поэтические концепции, дошедшие до него, и, анализируя их, критика
устанавливает, что поэзия Шекспира то повторяет, то видоизменяет
традиционные поэтические образы и связанные с ними представления.
Ее сюжеты имеют многовековую давность. Шекспир сознательно выбирал
именно такие, которые уже были в кругу внимания других поэтов, ибо искусство
здесь состояло не в том, ч т о сказать, а в новизне подхода к теме и новизне
выразительных средств.
В этом отношении поэзия Шекспира близка пластическим искусствам и
музыке. Поэма и даже маленький сонет подобны картине. Наивного зрителя в
картине интересует сюжет, и он равнодушно проходит мимо величайших шедевров
живописи, если не находит в них ничего интересного с этой точки зрения.
Зритель подготовленный будет долго и внимательно рассматривать натюрморт и
пейзаж, наслаждаясь мастерством художника и выразительностью средств,
примененных для воссоздания натуры. Не только в пейзаже, но и в натюрморте
он откроет настроение, владевшее художником, потому что в искусстве и немые
вещи становятся красноречивыми.
Персонажи поэм подобны статуям. Шекспир все время располагает их перед
нами выразительными скульптурными группами: бегущий Адонис и догоняющая его
Венера, их объятия с различным положением тел - то он лежит, а она
склоняется над ним, то она заставляет его склоняться над ней, - скорбная
фигура богини над трупом прекрасного юноши, спящая Лукреция и взирающий на
нее жадным взором Тарквиний, Лукреция, вздымающая руки в горе или заносящая
кинжал. В сонетах друг поэта также подчас подобен прекрасной и
величественной статуе, и только о возлюбленной мы скажем, что она скорее
похожа на облик, запечатленный на холсте, ибо без красок образ ее не живет.
Композиционно поэтические произведения Шекспира подчиняются строгим
законам архитектуры. В них мы находим точную рассчитанность пропорций,
которой так недостает народной английской драме. Правда, в этом отношении
поэтические конструкции Шекспира напоминают ни столько классическую
строгость античных форм, сколько изощренность барокко, но это скорее
относится к большим поэмам, тогда как сонеты - чудо строгой и четкой
архитектоники.

Как в музыкальном произведении, Шекспир варьирует в поэме один и тот же
мотив. Достаточно только посмотреть, как он на все лады видоизменяет речи
Венеры, молящей Адониса о любви, иди скорбные причитания Лукреции, - и мы
поймем, что мастерство поэта в том, чтобы из одной мелодии извлечь
бесконечное многообразие вариаций.
Стих Шекспира мелодичен и в прямом смысле слова. Недаром он заслужил у
современников прозвища "сладостного" и "медоточивого". Шекспировский стих
певуч, но его мелодия - не мелодия простой песенки, в нем много тонких
каденций, требующих медленного и тщательно отработанного произнесения стиха;
паузы и ударения имеют большое смысловое значение, но они важны и в
музыкальной партитуре стиха.
Звукопись шекспировской поэзии возвращает нас к сравнению с живописью.
Звучание слов подобно краскам на полотне. Достаточно сравнить 66-й сонет с
любым из начальных стихотворений этого цикла. чтобы услышать, как звуками
определяется лирический колорит: в одном случае гнев, страсть, в другом -
спокойная уравновешенность. Конечно, и другие компоненты стиха, в частности
ритм, играют в этом свою роль. Ритмическое мастерство Шекспира проявляется в
том, как он сумел придать разнообразие звучания жесткой и постоянной
строфике сонета.
Гармония - вот то, что объединяет художественные методы шекспировской
поэзии. Поэтика того времени требовала, чтобы художественное творчество
средствами искусства выражало гармонические начала жизни. И впечатление
гармоничности исходит от всех поэтических творении Шекспира. Лишь очень
редко в них звучат дисгармоничные ноты.
Выразительные средства шекспировской поэзии необыкновенно богаты. В них
много унаследованного от всей европейской и английской поэтической традиции,
но немало и совершенно нового. Во времена Шекспира оригинальность
достигалась подчас не столько новизной идейного решения темы, сколько
поисками новых средств выражения обычных для поэзии тем. Шекспир, однако,
проявил свою оригинальность и в богатстве новых образов, внесенных им в
поэзию, и в новизне трактовки традиционных сюжетов.
Он начал с использования обычных для ренессансной поэзии поэтических
символов. Уже к его времени накопилось значительное количество привычных
поэтических ассоциаций. Молодость уподобляется весне или рассвету, красота -
прелести цветов, увядание человека-осени, дряхлость - зиме. Устойчивыми были
также и признаки красоты - мраморная белизна, лилейная нежность и т. д. и
т.п. С образами такого характера были связаны мифологические ассоциации и
весь набор действительных или надуманных, фантастических явлений природы.
завещанных древними легендами. Типично в этом отношении описание красоты
Венеры, восхваляющей себя перед Адонисом:
"На лбу белейшем ни морщинки нет,
Глаза лукавым огоньком блистают,
Здесь красота не знает грозных бед,
А тело нежное, как в зное, тает..."
("Венера и Адонис")
В Лукреции добродетель и красота соперничают друг с другом. Тарквиний
видит на лице у ней схватку между добродетелью и красотою:
"То прелесть побеждалась чистотою,
То красота выигрывала бой,
Весь блеск невинности затмив собой".
("Лукреция")
Шекспир здесь говорит о своеобразной "геральдике" поэтических образов,
и соперничество красоты с добродетелью он определяет как "войну лилей и
роз". Этот же круг поэтических символов мы находим в сонетах, описывающих
красоту благородного юноши, которому они посвящены. Например, сонет 18:
"Сравню ли с летним днем твои черты?.."
Неумолимый ход времени и неизбежность старости уподобляются временам
года (сонет 12).
Значительное влияние оказал на поэзию Шекспира эвфуистический стиль
Лили. Одной из его характерных особенностей является поэтическая игра
антитезами. Правда, не Лили выдумал ее, она была уже в поэзии Петрарки, но
вероятнее всего, что к Шекспиру этот прием пришел через эвфуизм Лили.
Типичным примером этого является сонет 43:
"Смежая веки, вижу я острей.
Открыв глаза, гляжу, не замечая..."
Уплатив дань традиции, Шекспир пошел своим путем. Рядом с привычными
поэтическими ассоциациями мы находим у него образы и сравнения неожиданные и
на первый взгляд непоэтичные. Это образы, взятые из повседневной жизни,
сравнения и уподобления с фактами, которые сами по себе ничуть не поэтичны.

В сонете 23 поэт, оправдываясь, что он молчит и не находит слов для
выражения чувств, уподобляет себя актеру, забывшему роль, и этот образ
напоминает нам о профессии самого Шекспира. В следующем сонете (24) он
уподобляет свои глаза художнику-граверу, который на дощечке сердца
запечатляет облик любимого существа. В- сонете 30 основу образа составляет
судебная процедура: свою память поэт уподобляет сессии суда, на которую в
качестве свидетелей вызываются воспоминания, и эта процедура воссоздает
облик отсутствующего друга. В сонете 47 сердце и глаза заключают договор на
условиях наибольшего благоприятствования, как мы сказали бы теперь,
выражаясь дипломатическим языком. Договор состоит в том, что, когда сердце
жаждет увидеть любимого друга, глаза доставляют ему эту радость, а когда
глазам недостает лицезрения друга, сердце зовет их на пир и угощает
воспоминаниями о том, как он прекрасен. В сонете 48 любовь сравнивается с
сокровищем: поэт не позаботился запереть его в шкатулку, и вор похитил его.
В сонете 52 другой вариант того же сравнения: поэт, как богач, хранит
сокровища своих чувств в шкатулке и в любое время может отомкнуть ее. чтобы
насладиться зрелищем хранящихся там драгоценностей. В сонете 74 смерть
уподобляется аресту, от которого нельзя освободиться никоим образом - ни
выкупом, ни залогом, ни отсрочкой. Может быть, самый неожиданный по
прозаичности тот образ, на котором построен сонет 143: когда у хозяйки
убегает одна из домашних птиц, она опускает на землю ребенка, которого
держала на руках, и начинает ловить беглянку, ребенок же плачет и просится
на руки; себя поэт уподобляет покинутому и плачущему ребенку, а свою
возлюбленную, которая гонится за убегающей от нее надеждой на иное, большее
счастье, сравнивает с крестьянкой, ловящей домашнюю птицу.
Шекспир расширяет круг тем поэзии, вводит в нее образы из разных
областей жизни и тем самым обогащает традиционные формы стиха. С течением
времени поэзия Шекспира все более утрачивала условность и искусственность,
приближаясь к жизни, и мы особенно видим это в метафорическом богатстве его
сонетов.
В поэмах еще преобладали развернутые сравнения такого типа:
"И, как орел голодный, кости, жир
И даже перья клювом все терзает
И до тех пор, пока не кончит пир,
Крылами бьет и жертву пожирает, -
Так и она целует в лоб и в рот
И, чуть закончит, сызнова начнет".
("Венера и Адонис")
В сонетах преобладание получает метафора;
"То время года видишь ты во мне,
Когда один-другой багряный лист
От холода трепещет в вышине -
На хорах, где умолк веселый свист.
Во мне ты видишь тот вечерний час,
Когда поблек на западе закат
И купол неба, отнятый у нас,
Подобьем смерти - сумраком объят.
Во мне ты видишь блеск того огня,
Который гаснет в пепле прошлых дней,
И то, что жизнью было для меня,
Могилою становится моей" (73).
Многие из сонетов представляют собой либо цепь метафор, как в только
что процитированном стихотворении, где поэт уподобляет себя сначала осеннему
лесу, затем сумеркам и, наконец, догорающему огню, либо одну развернутую
метафору.
Множество образов, возникающих в каждом сонете, спаяны внутренним
единством. Чем же оно достигается? Слитностью идеи и образа. Итальянцы
называли это словом "concetti", англичане "conceit", и буквальное русское
соответствие этому термину - "концепция". Концепция эта является
художественной. Сущность ее в том, что мысль, чувство, настроение, все
неуловимые и трудно выразимые душевные движения выражаются через конкретное
и наглядное, и тогда оказывается, что между духовным и материальным миром
существует бесконечное количество аналогий. В поэмах кончетти построены на
обычных поэтических символах. Так, мысль о том, что Лукреция будет защищать
свою добродетель, Тарквиний выражает следующим образом:
"Я знаю, что меня подстерегает,
Я знаю, что шипы - защита роз,
Что пчелы жалом мед свой охраняют..."
("Лукреция")

В сонетах также немало подобных метафор. Так, мысль о том, что друг
должен иметь потомство, поэт выражает в сонете 1, говоря:
"Мы урожая ждем от лучших лоз,
Чтоб красота жила, не увядая.
Пусть вянут лепестки созревших роз,
Хранит их память роза молодая".
Здесь Шекспир действительно "сладкозвучен" и "медоточив", как во многих
других строфах своих поэм, но по-настоящему интересным он становится тогда,
когда поражает нас неожиданными метафорами, сложившимися в кончетти. В
сонете 124 говорится: любовь может быть случайной прихотью, и тогда она -
незаконное дитя; но любовь бывает истинной страстью, и тогда она - дитя
законное. Незаконные дети зависят от превратностей судьбы, законным
уготована судьба определенная, и их право никем не может оспариваться. В
этом странном сравнении нетрудно увидеть отражение социальных условий эпохи
Шекспира. В сонете 134 кончетти построено на имущественно-правовых понятиях
тогдашнего времени. Владелец имущества мог заложить его и получить под него
деньги. Вернув залог, он получал свое имущество обратно. При этой операции
необходимы были всякого рода формальности, в том числе поручительства лиц,
обладавших достаточным доходом, дававшим гарантию сделке. И вот мы читаем в
сонете:
"Итак, он твой. Теперь судьба моя
Окажется заложенным именьем,
Чтоб только он - мое второе я -
По-прежнему служил мне утешеньем.
Но он не хочет, и не хочешь ты.
Ты не отдашь его корысти ради.
А он из бесконечной доброты
Готов остаться у тебя в закладе.
Он поручитель мой и твой должник.
Ты властью красоты своей жестокой
Преследуешь его, как ростовщик,
И мне грозишь судьбою одинокой.
Свою свободу отдал он в залог,
Но мне свободу возвратить не мог!" (134).
В сонете 8 развернутая метафора построена на уподоблении друга музыке и
тем настроениям, которые в ней звучат:
"Ты - музыка, но звукам музыкальным
Ты внемлешь с непонятною тоской".
Если поэмы в основном еще пребывают в сфере романтической идеальной
традиции поэзии Ренессанса, то сонеты характеризуются довольно значительным
отходом от этой традиции. По все же и они представляют собой поэтическое
искусство сложного и во многом условного характера. Это было связано с общей
концепцией поэзии, характерной для ренессансного гуманизма.
Уже античность сдружила поэзию с философией, и, как известно,
Аристотель утверждал в своей "Поэтике", что поэзия философичное истории.
Великий мыслитель древности указывал тем самым, что задача искусства не
ограничивается изображением действительности, оно должно давать осмысленное
воспроизведение ее, в котором обнаружатся закономерности, управляющие
жизнью. В средние века поэзия, как и другие виды интеллектуальной
деятельности, попала в подчинение к богословию. Даже любовная лирика
испытала на себе некоторое влияние средневековой схоластической мысли, что
особенно заметно, например, у Данте. Духовное раскрепощение, происшедшее в
эпоху Возрождения, сказалось и на поэзии, которая прониклась светским духом.
Но философская традиция сохранилась и в гуманистической поэзии, обретя новую
идейную направленность, обусловленную духовными стремлениями, характерными
для ренессансного мировоззрения.
Если в рыцарской поэзии трубадуров любовь воспевалась как чувственная
радость, то у Данте и поэтов "нового сладостного стиля" земная любовь
оправдывается в той мере, в какой она выражает стремление человека к высшей
духовности.
Борьба земного, чувственного начала и духовности пронизывает как
философию, так и поэзию эпохи Возрождения. Три тенденции характеризуют
решение проблемы любви в ренессансной литературе. Эта проблема стала
средоточием всех вопросов, связанных с природой человека, его физического и
духовного естества. Если одно из течений гуманистической мысли
характеризовалось стремлением реабилитировать плоть, то в противовес ему
неоплатоническая философия Возрождения подчеркивала в человеке его духовные
способности. Между этими двумя крайними позициями находилась та тенденция,
которая искала синтеза духовного и физического в человеке.

Поэзия английского Возрождения отражает эти тенденции. Начиная с первых
английских лириков Уайета и Серрея до Спенсера можно наблюдать, как
чувственно-сенсуалистическое понимание любви все более уступает место
неоплатоническому спиритуализму. У величайшего из поэтов английского
Возрождения - Эдмунда Спенсера - борьба земного и небесного, чувственного и
духовного завершается победой именно духовного начала. Лирика и
повествовательная поэзия 1580-1590-х годов на все лады варьируют тематику,
связанную с этой проблемой.
Поскольку тема любви связана с вопросом о природе человека, то
естественно, что в рассмотрение ее входило и все то, что составляет сущность
жизненного процесса. Поэтому вопрос о земном и духовном началах сплетается с
отношением человека к Природе вообще, а его жизненный путь определяется
соотношением с Временем. И, наконец, философская постановка всех этих
вопросов неизбежно подводила и к вопросу о значении Смерти для бытия
человека. Вот почему в кругу проблем любовной лирики эпохи Возрождения мы
находим не только темы Любви, но и темы Природы, Времени и Смерти.
Философская трактовка этих тем в поэзии эпохи Возрождения привела к
выработке соответствующих художественных приемов. Вся образная и
метафорическая система поэзии проникнута концепциями, связанными с этими
понятиями. Смысл поэтических произведений раскрывается не столько в сюжете,
сколько в философско-лирических вариациях названных здесь идейных проблем.
Только через это лежит путь к пониманию поэм и сонетов Шекспира.
"Венера и Адонис"
Поэма была впервые напечатана в 1593 году, вероятно, с тщательно
выправленной рукописи Шекспира. Сказанное выше о его отношении к поэзии дает
основание предполагать, что он придавал большое значение публикации этого
произведения и сам следил за его печатанием, которое осуществлялось в
типографии земляка Шекспира Р. Филда. Внешних данных для датировки написания
поэмы нет, за исключением показаний стиля и образной системы. Принято
считать, что создание ее относится к 1592 году.
Источником послужил рассказ Овидия в Х книге его "Метаморфоз". Хотя
Шекспиру это произведение было доступно в подлиннике, не исключено, что он
был знаком с ним и в английском переводе А. Голдинга (1567).
Поэма сразу приобрела большую популярность среди аристократической и
студенческой молодежи, она вызвала отклики в литературной среде и ряд
поэтических произведений 1590-х годов содержат отголоски "Венеры и Адониса".
Шекспир сразу вводит читателя in medias res. С первой же строфы богиня
любви и красоты Венера, прельщенная прелестью юноши Адониса, преследует его
своей любовью. Античный миф обретает под пером Шекспира чувственную полноту
и красочность, заставляющую вспомнить о картинах итальянских живописцев
эпохи Возрождения.
Перед читателем возникает пасторальный пейзаж - зеленые поля и густые
леса. На ветках деревьев поют птицы, сквозь чащу пробираются звери. Вся
природа одухотворена, и на фоне этого пейзажа мы видим два прекрасных
существа. Они наделены всеми признаками телесной красоты: Венера -
воплощение женского совершенства. Она вся охвачена страстью, и тело ее
трепещет от желания. Все помыслы богини только об одном - насладиться
радостью телесной любви. Предмет ее страсти - Адонис, в котором красота и
мужество сочетаются с целомудрием, и если вся она - огонь, то он - холоден
как лед.
С первых же строк читателя охватывает атмосфера чувственности. Мы
слышим речи прекрасной богини, сгорающей от сладострастия, почти физически
ощущаем трепет желания, владеющий ее царственным телом. и странным кажется
холодный юноша, целомудрия которого не могут сломить ни обольстительное тело
богини, ни жар ее речей.
В ней говорит. голос природы, земля, полная буйного цветения, кровь,
горящая огнем. Она требует удовлетворения своей страсти, ибо так положено
самой природой:
"Рождать - вот долг зерна и красоты,
Ты был рожден, теперь рождай и ты!"
Любовь - закон Природы. Она - та радость, которая дается человеку в
награду за то, что он, продлевая свою жизнь в потомстве, делает жизнь
бесконечной. Поэтому Венера упрекает Адониса за то, что он не возвращает
Природе своего долга.
Пример того. как живые существа повинуются голосу Природы, дает конь
Адониса. Зов крови заставляет благородное животное помчаться вслед за
кобылицей:
"Он тянется к лошадке, нежно ржет,
И, все поняв, ответно ржет кобыла..."

Венера тут же пользуется этим примером для того, чтобы возобновить свои
уговоры. Но она апеллирует уже не только к законам природы, но и к законам
общественной жизни и даже экономики:
"Зарытый клад ржавеет и гниет,
А в обороте - золото растет!"
Эти две строки - не случайный мотив у Шекспира. Мы уже отмечали, говоря
об образной системе его поэзии, что Шекспир привлекает для сравнений факты
экономического порядка. Понятие роста связывается не только с явлениями
природы, но и с ростом материальных благ. Это в высшей степени любопытная
черта, характерная для' мышления эпохи, которая была не только эпохой
Возрождения, но и эпохой первоначального накопления капитала. Мы ни в коей
мере не хотели бы быть понятыми в том смысле, что из этого можно сделать
прямые выводы о социальных позициях Шекспира и о его связях с буржуазией. Мы
отмечаем лишь то, что образная система Шекспира включает и факты, рожденные
экономикой эпохи развития товарно-денежных отношений. Эти же мотивы
повторяются в сонетах (1, 4).
Почему же Адонис отвергает радости чувственной любви? Потому что он
видит в страсти Венеры лишь похоть:
"Не от любви хочу я увильнуть,
Я к похоти питаю отвращенье".
Чувственной любви Венеры Адонис противопоставляет свое понимание любви
как идеального, божественного чувства;
"Любовь давно уже за облаками,
Владеет похоть потная землей
Под маскою любви - и перед нами
Вся прелесть блекнет, вянет, как зимой...
Любовь, как солнце после гроз, целит,
А похоть - ураган за ясным светом,
Любовь весной безудержно царит,
А похоти зима дохнет и летом...
Любовь скромна, а похоть все сожрет,
Любовь правдива, похоть нагло лжет".
Красочная эротическая поэма обернулась философским диспутом. Такими
диспутами о природе любви была полна поэзия в средние века и в эпоху
Возрождения. Шекспир здесь выступает как продолжатель почтенной традиции. У
него Венера исповедует сенсуализм, эпикурейскую жажду наслаждений, а Адонис,
совсем как неоплатоник, ратует за идеальную, возвышенную любовь, не
отягченную чувственным желанием.
Кто же побеждает в этом споре любви земной и любви небесной? Адонис
бежит от богини ради охоты на вепря. Тщетно предупреждает она его об
опасности, он идет навстречу ей и погибает.
Возникает тема Смерти. Она звучит в жалобах Венеры:
"О злой тиран, - так Смерть она зовет, -
Любви разлучник, мерзостный и тощий!"
Смерть - страшная, беспощадная сила, против которой бессильны и люди, и
Природа, и боги. Она разрушитель жизни и красоты. Опасность, которою она
вечно грозит людям, вносит в жизнь смятение, противоречия, хаос. Убив
Адониса, Смерть восторжествовала над Природой, отняла у Любви радость, и
Венера проклинает любовь:
"Пусть будет бренной, ложной и обманной,
Пускай в расцвете вихрь ее сомнет,
Пусть яд на дне, а верх благоуханный
Влюбленных пусть к изменам увлечет.
Пусть в теле слабость силу побеждает,
Пусть мудрый смолкнет, а глупец болтает".
Спор любви земной и любви небесной кончается тем, что вторгается Зло.
Любовь, которая есть на земле, не представляет собой ни радость чисто
телесную, ни радость исключительно духовную. Она осложнена вторжением чуждых
ей стремлений и интересов, но перед человеком остается идеал красоты и
духовности. Он в том прекрасном цветке, который вырос на месте, где лежит
сраженный Адонис, в той отрешенности, которой предается Венера, удаляясь от
земной суеты и от людей.
При всей поэтической возвышенности образа Адониса в его портрете есть
реальные черты. Он подобен тем молодым героям драм Шекспира, которые
отвергают любовь, предпочитая ей более духовные и более мужественные
интересы, как король Наваррский в "Бесплодных усилиях любви" или Меркуцио и
Бенволио в "Ромео и Джульетте". Шекспир не отдает предпочтения ни Адонису,
ни Венере. Каждый из них по-своему прав, во союз духовного и телесного в их
самом чистом проявлении не осуществился. В этом трагизм жизни, ибо любовь,
какой она является в действительности, бесконечно далека от прекрасного
идеала.

Таким образом, почти лишенная внешнего действия поэма содержит в себе
движение определенных идей, и при всем несходстве этого произведения с
пьесами Шекспира его все же можно узнать здесь. Он создал в "Венере и
Адонисе" драму больших жизненных принципов. Она выражается не в действии, а
в символике образов, наполняющих поэму. Живое стремится продлить свое
существование, и это воплощено в Венере, в образах коня и кобылицы,
одержимых страстью земной радости, но Жизни грозит Смерть, и все живое
подобно жалкому зайчишке, за которым гонятся бесчисленные охотники и злые
псы. Смерть является здесь не в традиционном образе скелета с косой, а в
обличий дикого вепря. В этом своя символика. Смерть таится среди жизни в
самой Природе. Она не Рок, не нечто, стоящее над жизнью, а возникающее в ней
самой.
Яркость красок, внешняя гармоничность поэмы обманчивы. Чувственные,
эротические мотивы маскируют трагический смысл произведения. Современники
особенно увлеклись эпизодами обольщения Адониса Венерой. Некоторым читателям
показалось, что это произведение проникнуто гедонизмом. Действительно,
нельзя отрицать того, что кисть Шекспира нашла яркие краски для изображения
чувственной любви. Это подало повод для следующего суждения одного
современника Шекспира, который писал: "Молодежи больше нравится "Венера и
Адонис", а те, кто более зрел в суждениях, отдают предпочтение его
"Лукреции" и трагедии о Гамлете, принце Датском" (Г. Харви). Мы, однако,
полагаем, что между первой и второй поэмами Шекспира существует не только
различие, но и большая внутренняя связь.
"Лукреция"
Первое издание поэмы вышло в 1594 году. Она была напечатана по рукописи
Шекспира и создана, вероятно, за год до опубликования. Написание обеих поэм
приходится на тот период, когда из-за эпидемии чумы лондонские театры были
закрыты и Шекспир, оторванный от театральной деятельности, мог посвятить
себя поэтическому творчеству.
Едва ли является случайным то совпадение, что предание, лежащее в
основе поэмы, впервые было рассказано тем же Овидием. Правда, другим
источником Шекспира является повествование Гита Ливия, но вероятнее, что
римский поэт, а не историк явился главным вдохновителем Шекспира. Сюжет был
очень популярен в английской литературе до Шекспира. Различные варианты
трагической истории Лукреции содержатся в поэмах "Легенды о славных
женщинах" Чосера (XIV в.) и "Падение монархов" Лидгейта (XV в.), а также в
прозаическом пересказе, содержащемся в сборнике "Дворец удовольствий" (1657)
Пейнтера. Существовали и английские баллады на этот сюжет, датируемые 1568,
1570, 1576 годами.
Вторая поэма Шекспира выглядит как попытка отвести обвинения в
прославлении чувственной любви. Никакого спора о любви здесь уже нет. С
самого начала поэмы чувственная страсть безоговорочно осуждается.
Сын царя Секст Тарквиний, прослышав о красоте и добродетели Лукреции,
жены Коллатина, загорается страстью к ней. Он покидает военный лагерь, где
находится также и муж Лукреции Коллатин, и проникает в дом красавицы.
Убедившись в справедливости рассказов о ней, охваченный страстью, Тарквиннй
решает овладеть ею. Проникнув в ее дом, он пытается уговорить Лукрецию
разделить его страсть, но, видя, что ни просьбы, ни угрозы не действуют, он
прибегает к насилию. Обесчещенная Лукреция рассказывает о своем позоре мужу
и друзьям, требуя, чтобы они кровью смыли нанесенное ей оскорбление, и после
этого закалывается. Коллатин и римляне, возмущенные насилием Тарквиния,
изгоняют его из Рима.
Пушкин оставил нам следующее суждение о поэме: "Перечитывая Лукрецию,
довольно слабую поэму Шекспира, я подумал: что же если бы Лукреции пришло в
голову дать пощечину Тарквинию? Быть может, это охладило бы его
предприимчивость и он со стыдом принужден был отступить? Лукреция б не
зарезалась, Публикола не взбесился бы, Брут не изгнал бы царей, и мир и
история мира были бы не те.
Итак, республикою, консулами, диктаторами, Катонами, Кесарями (войнами,
завоеваниями) мы обязаны соблазнительному происшествию..." ""Пушкин-критик",
1950, стр. 272.".
Как известно, это навело нашего поэта на мысль "пародировать историю и
Шекспира", результатом чего явилась поэма "Граф Нулин".
Как повествовательное произведение "Лукреция" действительно довольно
слабая поэма. Внешнее действие и здесь служит лишь поводом для
многочисленных лирических отступлений. Здесь нет таких красочных описаний,
как в "Венере и Адонисе". Переживания Лукреции изображены не очень
убедительно. Ее горе выражается не столько в чувствах, сколько в
рассуждениях, которые, будучи интересными по мыслям, едва ли уместны в ее
устах. Но зато образ Тарквиния обрисован с несомненной психологической
глубиной. Мгновенная страсть, овладевшая им, сомнения, предшествующие
вторжению в спальню Лукреции, животная похоть, побудившая его прибегнуть к
насилию, а затем ощущение пустоты и сожаления о содеянном - все это передано
с большой живостью. Каждый штрих в образе Тарквиния написан рукой того
Шекспира, который владел тайнами душевных движений в человеке.

И все же не психологической правды следует искать в этой поэме. Она,
как и "Венера и Адонис", представляет собой образец философской лирики. Как
и в первой поэме, содержание составляют идеи, выражаемые посредством
поэтических образных концепций.
В Тарквинии много родственного тем героям пьес Шекспира, которые
действуют под влиянием грубых эгоистических побуждений. Нравственных
принципов у него нет. Он не из тех, как он сам говорит, "кто морали
прописной страшится". Совесть у него застыла. Он наделен энергией, которую
мы наблюдаем и у злодеев в драмах Шекспира.
Когда Тарквинии обдумывает, следует ли ему добиваться удовлетворения
своей страсти, в ходе его размышлений возникает целая цепь поэтических и
философских ассоциаций. Сначала он пробует найти в себе силы преодолеть
чувство к Лукреции. Ему совершенно ясно, что он ставит под угрозу свою
честь. Однако разум уступает вожделению.
Тарквиний - подобен индивидуалистам эпохи Возрождения. В нем живет
жажда обладать всеми благами жизни, открывавшимися людям тогда, когда они
отвергли средневековый аскетизм. Он ценит красоту, по она влечет его не к
добру, а к злу. Препятствия лишь больше разжигают его страсть. Но Тарквинии
не только сластолюбец. Он - воплощение эгоизма, и в этом смысле представляет
собой Зло вообще, как Лукреция является символом Красоты и Добродетели.
Недаром дверь спальни Лукреции поэтически определяется как "преграда между
злом и красотой". Нападение Тарквиния на Лукрецию уподобляется бедам войны.
Зло коренится в дурных страстях человека. В "Лукреции" страсть
предстает не тем красивым и естественным стремлением к счастью, каким она
является в "Венере и Адонисе", а темной силой, калечащей жизнь и уродующей
человеческие души. Эгоистическое стремление к личному благополучию доводит
человека до такого состояния, что, добиваясь цели нечистыми путями, он
лишает себя в дальнейшем возможности наслаждаться тем, чего добивался.
Тарквинии - тонкий софист. К его услугам тысячи доводов. Уговаривая
Лукрецию, он говорит ей: "Ведь тайный грех похож на мысль без дела!"
Лукреция отстаивает не только свою честь. У нее тоже есть доводы в споре с
Тарквинием. Он нарушает долг царственного лица, обязанного вести борьбу со
злом.
Тарквиний добился своего. Призывы к разуму, чести и долгу не остановили
его. Лукреция остается наедине с горестными мыслями, л одна за другой
следуют ее жалобы, которые представляют собой различные вариации на тему
Зла. Сначала это воплощается в образе Ночи, мрак которой соответствует всему
дурному, что только может быть в жизни. Ночи противопоставляется День, в его
ярком свете все дурное должно обнаружиться перед миром. Затем мысли Лукреции
обращаются к причине зла, постигшего ее. И совсем как Гамлет, она видит в
своем несчастье одно из проявлений зла, царящего в мире.
Причина зла воплощается для Лукреции в понятии враждебного людям
Случая. Однако Случай - не единичное явление. Это некая злая сила, которая
проникает буквально повсюду и искажает все в жизни. Случай разрушает личное
благополучие людей и благоденствие всего общества.
Случай никогда не приходит на помощь тем, кто страдает и находится в
нужде. Они обречены на бедствия, и спасения им ждать неоткуда.
В последующем перечислении бедствий жизни подчеркивается
несправедливость Случая, дающего одним все блага и лишающего других самого
необходимого. Здесь речь идет уже не о нравственном, а о социальном зле.
"Умрет больной, покуда врач храпит,
Сиротка плачет, враг ее ликует,
Пирует суд, вдова в слезах молчит,
На травле граф, а в селах мор лютует...
Тебя не благо общее волнует!
Измены, зависть, зло, насилье, гнив -
Ты всем им служишь, в злобе озверев".
В завершение всемогущему Случаю приписывается вина за все зло,
оскверняющее жизнь.
В поэме звучит такое признание всесилия зла, какое мы привыкли
связывать у Шекспира лишь с более поздним периодом творчества (от "Гамлета"
до "Тимона Афинского"). В жалобах Лукреции повторяются те же мотивы,
которыми проникнут знаменитый сонет 66, монологи Гамлета и полные
обличительного пафоса речи Тимона Афинского.
Наряду со Случаем в поэме выдвигается также понятие Времени. Оно схоже
отчасти с Ночью, ибо, подобно ей, является "гонцом и вестником пагубных
забот". Время -
"Враг юности и раб преступной страсти,
Конь, на котором Грех летит вперед...".
Оно могло бы быть благою силой, ибо его долг

"...кончать все распри меж царями, Ложь обличать, возвысив правды
свет".
Вместо этого оно стало рабом Случая и содействует распространению зла.
Так как Время двойственно по своей природе, Лукреция обращается к нему с
мольбой, чтобы оно покарало Тарквиния.
Таким образом, если Ночь и Случай всецело преданы злу и греху, то Время
могло бы исправлять вред, наносимый ими, и, следовательно, есть в мире сила,
которая могла бы послужить Добру.
Однако все это вне человеческих сил. Над Ночью, Случаем и Временем
человек не властен. Но он властен над собой. Если для Тарквиния не
существует никаких нравственных понятий и он не заботится ни о совести, ни о
чести, то для Лукреции понятие о человеческом достоинстве воплощается именно
в чести. Во имя ее она и решает уйти из жизни. Здесь нетрудно увидеть
несомненное влияние морали стоицизма, что впоследствии еще раз очень явно
обнаружится у Шекспира в трагедии "Юлий Цезарь". Нельзя не заметить, что
рассуждение Лукреции о самоубийстве вступает в решительное противоречие с
христианским вероучением, которое запрещает его. Противоречие это Шекспиром
подчеркивается:
"Убить себя, - волнуется она, -
Не значит ли сгубить и душу с телом?"
Лукреция задается вопросом: что ей дороже - "душа иль тело?
Причастность к небесам .иль чистота?" И то и другое ей одинаково дорого.
Единственный исход она находит в смерти. Но она не хочет умереть бесплодно.
Перед ней долг побудить других на борьбу со злом, воплощенным в Тарквинии.
Она призывает мужа для того, чтобы рассказать ему свою печальную повесть.
Гибель Лукреции вызывает скорбь всех близких. Но тут раздается голос
Брута, который взывает к мужеству друзей и сограждан:
"Мой друг, ужели горем лечат горе?
Да разве раны исцелят от ран?
Ужель себе ты будешь мстить в позоре
За кровь жены, за подлость, за обман?
Ребячество, безволия туман!
Вот так твоя жена и поступила:
Себя, а не врага она убила".
Страдать и жаловаться недостойно человека, который действительно
ненавидит зло. Страдать и бороться - вот нравственный идеал, утверждаемый
Брутом. Его призыв находит отклик в сердцах римлян, которые восстают, чтобы
изгнать Тарквиния. Свержение тирана завершает историю злосчастной Лукреции,
символизируя торжество справедливости.
Финал поэмы оптимистичен. Однако победа добра достигается через
жертвенное самоубийство Лукреции. Своей героической смертью она утверждает,
что честь ценнее жизни, и ее мужественный стоицизм вдохновляет римлян на
восстание. Поэма является, таким образом, своего рода трагедией. Идейные
мотивы здесь обнажены больше, чем в ранних трагедиях Шекспира "Ричарде III"
и "Тите Андронике". Четкость, почти переходящая в примитивность, позволяет
ясно различить концепцию трагического, характерную для всего раннего
творчества Шекспира. Но, с другой стороны, эта прямолинейность и дала,
вероятно, основание Пушкину невысоко оценить поэму.
Во всех трагических произведениях молодого Шекспира изображается
могущество зла, попирающего добродетель ч справедливость. Крайности, до
.которых доходят носители зла, возбуждают против них всеобщее негодование.
Возмездие приходит не с небес, оно вырастает из противодействия людей,
которым приходится страдать от тирании. В этом отношении "Лукреция"
чрезвычайно близка двум названным драмам Шекспира.
Пушкин, как мы знаем, не мог принять наивной концепции истории, лежащей
в основе поэмы. Ему показалось неубедительным то, что частный случай
обесчещения Лукреции послужил причиной государственного переворота. Между
тем в ранних драмах Шекспира изображается примерно то же самое. Однако в
"Ричарде III" и "Тите Андронике" ^показаны многие случаи жестокости тирании,
и это создает вполне убедительную картину зла, поразившего всю жизнь
государства. В поэме же Шекспир ограничивается изображением лишь одного
случая тиранического произвола. О том, что он является не единичным, мы
узнаем не из непосредственно возникающей перед нами картины реальной жизни,
а лишь из лирических жалоб героини. Поэтому Пушкин был прав в том смысле,
что поэма не содержит наглядного и реалистически-конкретного изображения
всех проявлений зла, создавших такую обстановку, при которой гибель Лукреции
явилась последней каплей, переполнившей чашу терпения римлян.
Однако критика Пушкина справедлива лишь при условии рассмотрения поэмы
как реалистического произведения. Сказанное выше об общем характере
поэтического творчества Шекспира освобождает нас от необходимости доказывать
неправомерность такого подхода к "Лукреции".

Рассматривая это произведение в ряду других, созданных Шекспиром в
раннюю пору его творчества, мы не можем не заметить того, что оно имеет
большое значение как декларация философских и политических воззрений автора.
Поэма свидетельствует о том, что проблема зла и вопросы общественной
несправедливости волновали Шекспира задолго до того, как он создал свои
великие трагедии. Если в "Венере и Адонисе" Шекспир поднял любовную тему на
философскую высоту. то в "Лукреции" он создал значительный для своего
времени образец гражданской лирики. Вслушаемся в призыв Брута: не сладостен
и не медоточив здесь голос Шекспира. В нем звучит пафос гражданского
мужества:
"Клянемся Капитолием священным,
Чистейшей кровью, пролитой сейчас,
Сияньем солнечным благословенным,
Правами римлян, вечными для нас..."
Поэма содержит также ряд строф, раскрывающих перед нами взгляды
молодого Шекспира на искусство.
Отправив письмо Коллатину, Лукреция в ожидании мужа разглядывает
картину. Это огромное полотно, где разновременные события Троянской войны
сведены в единый сюжет, разворачивающийся одновременно в пространстве и
времени. Одна из деталей картины предвосхищает мотив, встречающийся потом в
"Гамлете". Лукреция видит, как художник изобразил
"...скорбь Гекубы тяжелей свинца: Приам пред нею кровью истекает, А
Пирр его пятою попирает".
Нельзя не вспомнить здесь монолог Первого актера в "Гамлете" (II, 2).
Как и в трагедии, то, что изображено на картине, содержит в
концентрированной форме выражение существа трагического конфликта. Шекспир
следующим образом характеризует картину, разглядываемую Лукрецией:
"В ней прояснил художник власть времен,
Смерть красоты и бед нагроможденье..."
Это и есть центральная идея поэмы.
Искусство способно своими условными средствами воссоздать облик
действительности.
"Назло природе, миру горькой прозы
Искусством жизнь застывшая дана:
Засохшей краски капли - это слезы,
Их об убитом муже льет - жена...".
Описание изображенных на картине греков и троянцев служит Шекспиру
примером того, как посредством воображения художник воспроизводит жизнь.
Одна деталь особенно значительна. Толпой стоят греки, Аякс, Одиссей, Нестор.
Не видно лишь Ахилла. Он скрыт в толпе, над которой возвышается его рука с
занесенным копьем. Смотрящий картину восполняет невидимое своим
воображением. Деталь, которая видна, помогает угадать целое, которого не
видно.
"Воображенье властно здесь царит:
Обманчив облик, но в нем блеск и сила.
Ахилла нет, он где-то сзади скрыт,
Но здесь копье героя заменило.
Пред взором мысленным все ясно было -
В руке, ноге иль голове порой
Угадывался целиком герой".
Эти слова объясняют нам одну из особенностей метода Шекспира как поэта
и драматурга. Он не видел необходимости выписывать каждый образ во всей
полноте. Как художник, он выбирал те детали, по которым "угадывался целиком
герой".
Обращает на себя внимание и другое красноречивое место в этом описании
картины. На ней изображен злодей. Предатель Синон - "дьявол убежденный и
отпетый". Но на картине
"Он принял облик светлой доброты,
Так затаив все зло в глубинах где-то,
Что трудно было распознать черты
Предательства, коварства, клеветы...".
Здесь возникает тема, которая проходит через многие произведения
Шекспира: различие между внешним обликом и сущностью. Лукреция выражает
наивное понимание искусства. Ей хотелось бы, чтобы художественное
изображение было прямолинейным:

"Она картину ясно разглядела
И мастера за мастерство корит...
Синона образ ложен - в этом дело:
Дух зла не может быть в прекрасном скрыт!
Она опять все пристальней глядит,
И, видя, что лицо его правдиво,
Она решает, что картина лжива".
Этот эпизод полон иронии. Шекспир здесь отвергает морализаторский
принцип средневекового искусства, согласно которому нравственно злое должно
было в художественном изображении выглядеть безобразным, а доброе - внешне
прекрасным. Соответственно этому в поэме Тарквиний представлен отнюдь не как
злодей, дурная натура которого заметна уже в его внешнем обличье. Этот
принцип, однако, применялся Шекспиром не только в "Лукреции", но и во всем
его остальном творчестве.
Сказанное здесь имеет значение и для понимания образов его драм.
наделенных отрицательными нравственными свойствами.
В поэмах обнаруживается огромное богатство мысли Шекспира. Он воплощал
ее в образы большой поэтической красоты, и, хотя непосредственного
изображения действительности мы здесь не найдем, но все в поэмах проникнуто
чувством жизни, пониманием ее сложности и стремлением постичь законы,
управляющие миром.
И все же большая поэтическая форма Шекспиру не удалась. Каждая из его
ранних поэм распадается на ряд ярких лирических мест, не очень умело
связанных между собой. Именно как лирик и значителен здесь Шекспир.
Вероятно, он и сам это почувствовал, ибо больше не возвращался к этой форме,
а нашел жанр, более органичный для своего лирического дарования - сонет.
"Сонеты"
Шекспир оставил нам много загадок, и, пожалуй, самая трудная из них -
его "Сонеты". С какой стороны ни подойдешь к ним, наталкиваешься па вопросы.
Их так много, что все не перечислишь. Но вот самые главные:
1) Когда были созданы "Сонеты"?
2) Написал ли их Шекспир за один период, или создание их растянулось на
ряд лет?
3) Можно ли считать, что, взятые вместе, "Сонеты" содержат связный и
последовательный поэтический рассказ?
4) Отражают ли "Сонеты" события жизни Шекспира и его личные
переживания, или они представляют собой поэтические произведения, написанные
на темы, распространенные в лирике эпохи Возрождения?
5) Если "Сонеты" автобиографичны и люди, о которых в них написано,
реальны, то кто юный друг, воспетый с такой страстью, и кто загадочная
Смуглая дама, любимая поэтом?
Исследователей и вдумчивых читателей интересовало в "Сонетах" и многое
другое. Как всегда, когда речь идет о Шекспире, воображение критиков
находило пищу для самых невероятных предположений. Многие из них мы оставим
в стороне, ибо досужие вымыслы не могут нас интересовать. Так, мы не станем
обсуждать нелепых утверждений, будто "Сонеты" написал не Шекспир, а кто-то
другой. Подобного рода "теории" находятся вне науки.
Авторство Шекспира незыблемо утверждается свидетельствами
современников. Другое дело - вопросы, названные выше. Они действительно
заслуживают внимания, ибо решение их существенно для понимания "Сонетов".
Большинство исследователей считает, что "Сонеты" были написаны
Шекспиром между 1592 и 1598 годами.
Именно эти годы являются периодом наивысшего расцвета сонетной поэзии в
английской литературе эпохи Возрождения. Толчок этому дало опубликование в
1591 году цикла сонетов Филиппа Сидни "Астрофил и Стелла" (написаны они были
раньше, около 1580 г.). С этого времени сонет стал самой модной формой
лирики. Поэты состязались друг с другом в обработке этой трудной
стихотворной формы и создали большое количество сонетных циклов. В 1592 году
Сэмюэл Деньел опубликовал цикл сонетов "Делия"; в 1593 году появились:
"Слезы воображения" Томаса Уотсона, "Парфенофил и Парфенона" Барнеби Барнса,
"Филлида" Томаса Лоджа, "Лисия" Джайлза Флетчера; в 1594 году - "Диана"
Генри Констебла, "Сонеты к Селии" Уильяма Перси, "Зерцало Идеи" Майкла
Драйтена и анонимный цикл "Зефирия", в 1595 году:знаменитые "Аморетти"
величайшего поэта английского Возрождения Эдмунда Спенсера, "Цинтия" Ричарда
Барнфилда, "Сто духовных сонетов" Барнеби Барнса, "Альцилия" неизвестного
автора; в 1596 году - "Фидесса" Бартоломью Гриффина и "Хлорида" Уильяма
Смита; в 1597 году-"Сто христианских страстей" Генри Пока, "Лаура" Роберта
Тофта, "Древо любовных ухищрений" Николаса Бретона; в 1598 году - "Альба"
Роберта Тофта. После 1598 года поток сонетной поэзии сразу обрывается, и в
последующие несколько лет не выходит ни одной книги сонетов, пока в 1609
году издатель Т. Торп не выпустил в свет "Сонеты" Шекспира.
Шекспир всегда был чуток к запросам и интересам своего времени. Его
драматургия свидетельствует об этом с достаточной ясностью. Когда писание
сонетов стало модой, Шекспир также обратился к этой поэтической форме.

За то, что "Сонеты" были созданы между 1592-1598 годами, говорит также
их стилевая близость к другим произведениям, написанным Шекспиром в эти
годы. Ряд тем и мотивов "Сонетов" перекликается с некоторыми строфами его
поэм "Венера и Адонис" (1593) и "Лукреция" (1594). Обнаружено сходство между
поэтическими выражениями, образами и сравнениями, встречающимися в "Сонетах"
и в драматических произведениях, написанных Шекспиром в эти годы. Особенно
наглядны параллели между "Сонетами" и отдельными местами таких пьес, как
"Два веронца", "Бесплодные усилия любви", "Ромео и Джульетта", которые были
созданы Шекспиром в 1594-1595 годах.
Но хотя основная масса сонетов была написана между 1592 и 1598 годами,
не исключена возможность, что отдельные стихотворения, вошедшие в сборник,
были созданы раньше, а другие - позже этих лет.
В обычае поэтов эпохи Возрождения было писать сонеты так, чтобы они
складывались в циклы, внутренне связанные с определенной темой и лирическим
сюжетом. "Сонеты" Шекспира близки к этому.
В основном "Сонеты" складываются в лирическую повесть о страстной
дружбе поэта с прекрасным юношей и не менее страстной любви к некрасивой, по
пленительной женщине. Мы узнаем далее, что друг и возлюбленная поэта
сблизились и оба, таким образом, изменили ему. Но это не убило в нем ни
привязанности к другу, ни страсти к возлюбленной.
Есть, однако, отдельные сонеты, не связанные ни с темой дружбы, ни с
темой любви. Это просто лирические размышления поэта о разных жизненных
вопросах. Эти сонеты кажутся более глубокими и более зрелыми, чем те,
которые посвящены воспеванию юного друга. Есть в них мысли, перекликающиеся
с трагедиями, написанными Шекспиром в первые годы XVII века; особенно
интересен в этом отношении 66-й сонет, близкий по мыслям к знаменитому
монологу Гамлета "Быть или не быть...".
Сонеты к другу и сонеты к возлюбленной - это как бы два отдельных
цикла. Правда, между ними есть связь. Но в целом "Сонеты" не выглядят как
заранее задуманный и планомерно осуществленный цикл лирических
стихотворений.
В связи с этим встает вопрос: правилен ли тот порядок, в котором
"Сонеты" были напечатаны в первом издании 1609 года? Даже поверхностное
ознакомление приводит к выводу, что логика лирического сюжета не везде
выдержана. Так, например, о том, что друг изменил поэту с его возлюбленной,
мы узнаем из сонетов 40, 41, 42, причем задолго до того, как узнаем о том,
что у поэта была возлюбленная, - о ней нам рассказывают сонеты, начиная со
127-го.
Что это означает? То, что в ранних сонетах речь идет о другой женщине?
Для этого меньше оснований, чем для предположения, что это та же самая
неверная смуглянка, которую поэт воспел в последних сонетах. Но почему же мы
узнаем о ее неверности раньше, чем поэт поведал нам о своей любви к ней?
По-видимому, по той простой причине, что издатель "Сонетов" не позаботился в
достаточной мере о точности и последовательности в расположении сонетов.
Это не единственный случай нарушения последовательности в расположении
сонетов. Возможно, что сам Шекспир написал некоторые сонеты вне цикла, не
заботясь о том, какое место они займут в книге его "Сонетов".
В связи с этим возникли попытки исправить неточности первопечатного
текста, определив более логически последовательный порядок сонетов. Было
предложено несколько систем их расположения. Некоторые из них заслуживают
внимания, другие вносят еще большую путаницу по сравнению с первоначальным
порядком. Иногда при перестановке мест сонетов обнаруживается ранее не
замечаемая логика связи между отдельными стихотворениями, иногда сближение
разных сонетов оказывается произвольным, навязывая автору больше, чем он
предполагал.
"Сонеты" Шекспира принадлежат к выдающимся образцам лирической поэзии.
В лирике, как правило, привыкли видеть выражение личных чувств и переживаний
поэта. В первой половине XIX века, в пору господства романтизма, когда в
поэтическом творчестве видели главным образом средство самовыражения автора,
утвердился взгляд па "Сонеты" как на лирическую исповедь Шекспира.
Поэт-романтик Вордсворт, возрождая форму сонета, исчезнувшую в поэзии XVIII
века, писал: "Этим ключом Шекспир открыл свое сердце".
Такой взгляд подучил широкое распространение. Многие исследователи
Шекспира решили, что "Сонеты" в самом точном смысле автобиографичны. В них
стали видеть поэтический документ, в котором Шекспир рассказал факты своей
личной жизни и интимные переживания. Стали доискиваться, кто же те лица, о
которых рассказано в сонетах, - его друг и возлюбленная? Что касается друга,
то, по мнению многих исследователей, имя его зашифровано инициалами в
посвящении, которым открывается первое издание "Сонетов". Посвящение гласит:
"Тому единственному, кому обязаны своим появлением нижеследующие сонеты,
господину W. Н. всякого счастья и вечной жизни, обещанных ему нашим
бессмертным поэтом, желает доброжелатель, рискнувший издать их. Т. Т.".

Переводя посвящение, я стремился сохранить двусмысленность выражений
подлинника. Слоза, переданные мною так: "Тому единственному, кому обязаны
своим появлением нижеследующие сонеты..." - в более буквальном переводе
могут быть переданы двумя способами: 1) "Тому единственному, кто породил
(вдохновил) нижеследующие сонеты..." 2) "Тому единственному, кто раздобыл
нижеследующие сонеты...". Насколько велика разница между этими двумя
возможными толкованиями, очевидно.
Основываясь на .том, что Шекспир в сонетах 135 и 136 называет своего
друга "Will" и пользуется этим для игры слов, а в сонете 20 пишет:
"По-женски ты красив..." - построили догадку, что "Сонеты" адресованы
некоему Уильяму Хьюзу (William Hughes), который будто бы был актером в
шекспировской труппе и играл женские роли. Но с догадкой о Хьюзе ничего не
получилось. Роковым для него оказалось то, что сохранились списки всех
актеров времен Шекспира и в них не оказалось ни одного Уильяма Хьюза.
Читатель, вероятно, получит удовольствие, если познакомится с новеллой
Оскара Уайльда "Портрет мистера W. Н.". Может быть, она убедит его в
бесплодности попыток установить личность загадочного W. Н.
Но кроме всех этих более или менее романтических догадок есть и весьма
прозаическое предположение, что W. Н. - это просто "добытчик" рукописи для
издателя. И был найден некий Уильям Холл (William Hall), предприимчивый
делец из издательских кругов, которого нам тоже предлагают считать мистером
W. Н.
Второе лицо, упоминаемое в "Сонетах", - возлюбленная поэта. По имени
она не названа. В те времена авторы сонетов давали дамам, которых они
воспевали, возвышенные поэтические имена. У Сидни - это Стелла, у Деньела -
Делия, у Драйтона - Идея и т. д. Шекспир не позаботился даже дать своей
возлюбленной условное поэтическое имя. Из "Сонетов" мы узнаем только, что
она смугла, черноволоса и не отличается верностью в любви. За ней
утвердилось прозвание "Смуглой дамы Сонетов" (the Dark Lady of the Sonnets).
Читателю не трудно представить себе, сколько труда было потрачено
любопытствующими исследователями на то, чтобы установить личность Смуглой
дамы. Были перерыты частные архивы всех знатных дам (от незнатных архивов не
сохранилось). Дам, которые походили бы на шекспировскую своим легкомыслием,
оказалось довольно много. Правда, не во всех случаях можно было установить,
брюнетки они или блондинки. В конце концов наибольшее количество сторонников
снискали Элизабет Верной и особенно Мери Фиттон. У них, как и у W. Н., тоже
есть незнатная соперница - бойкая трактирщица миссис Давенант из Оксфорда, с
которой у Шекспира, кажется, действительно был роман.
Наконец, в сонетах 78-86 упоминается некий поэт, оказавшийся соперником
Шекспира в поисках благосклонности у знатного молодого друга. Предполагают,
что этим соперником был поэт Джордж Чепмен, но для этого столько же
оснований, сколько и для предположений относительно остальных лиц.
Все эти догадки вызваны желанием узнать какие-либо факты, которые
пополнили бы наши скудные сведения о жизни Шекспира. Приходится признать,
что с точки зрения науки предположения такого рода не имеют достаточных
оснований. Для того чтобы решить вопрос о том, кто были те лица, о которых
говорится в "Сонетах", нужны факты и документы, которыми наука не
располагает. Поэтому все, что касается данной стороны "Сонетов", было и
остается гадательным. И, может быть, останется таковым навсегда.
Розыски лиц, о которых говорится в "Сонетах", имеют в своей основе
натуралистический взгляд на природу искусства. Сознательно или
бессознательно, исходят из того, что создание поэта или художника лишь
повторяет то, что было в действительности. При таком, в сущности, наивном
взгляде на творчество предполагают, что художник создал свое произведение,
просто копируя модель.
Он всегда обогащает натуру, внося в произведение многое, чего в ней
нет. Источником творческого воображения является вся действительность, а не
только один факт. Художник вкладывает в изображаемое им свой жизненный опыт,
чувства, взгляды, настроения, которые не обязательно и не непосредственно
относятся именно к данной модели.
Мы достаточно знаем, какова была Форнарина, и не сделаем наивной
ошибки, предположив, что Рафаэль в ней нашел ту высшую духовную красоту,
которая составляет украшение созданных им мадонн. Нам понятно, что Джиоконда
- не просто портрет женщины, которую знал Леонардо да Винчи. И точно так же
дело обстоит в лирике.
Можно поручиться, что и друг и возлюбленная, воспетые Шекспиром, были
иными, чем они предстают в "Сонетах". Мы видим их глазами Шекспира, а поэт
видит, чувствует иначе, больше, глубже, тоньше, чем обыкновенные люди. В
лирике особенно важен взгляд именно самого поэта, его видение и чувство.

Поэтому больше всего "Сонеты" говорят нам не столько о тех лицах, которые
возбудили эмоции автора, сколько о нем самом. Но мы совершили бы ошибку,
поняв буквально все сказанное поэтом, связав это непосредственно с его
биографией. Творчество поднимает и поэта над ним самим, каким он является в
повседневной жизни. 06 этом лучше всех рассказал нам Пушкин ("Пока не
требует поэта,.."; стихотворение "Поэт", 1827).
Форма сонета была изобретена давным-давно, езде а XIII веке. Ее
создали, вероятно, провансальские поэты, но свое классическое развитие сонет
получил в Италии эпохи Возрождения.
Эта форма была придумана тогда, когда считалось, что искусство поэта
требует владения самыми сложными и трудными приемами стихосложения. Как мы
знаем -
"Суровый Дант не презирал сонета,
В нем жар любви Петрарка изливал...".
И именно Петрарка поднял искусство писания сонетов на величайшую
высоту.
В сонете всегда 14 строк. Классическая итальянская форма сонета
строится следующим образом: два четверостишия и два трехстишия с системой
рифм: авва ава ccd ede или авав авав ccd eed. Сонет не допускает повторения
слов (кроме союзов и предложных слов или артиклей). Первое четверостишие
должно содержать экспозицию, то есть изложение темы, причем уже самая первая
строка должна сразу вводить читателя в тему стихотворения. Во втором
четверостишии дается дальнейшее развитие темы, иногда по принципу
противопоставления. В трехстишиях дается решение темы, итог, вывод из
размышлений автора.
Трудность формы, строгость композиционных принципов увлекли поэтов
эпохи Возрождения. В Англии сонет ввел Уайет. Но он долго оставался
второстепенной по значению формой, пока пример Филиппа Сидни не увлек других
поэтов, и тогда, в конце XVI века, сонет на короткое время занял
первенствующее место в лирике.
Сначала поэты следовали итальянской схеме построения сонета, затем
выработалась своя система композиции сонета. Английская его форма состоит из
трех четверостиший и заключительного двустишия (куплета). Принятый порядок
рифм: авав cdcd efef gg. Эта система является более простой по сравнению с
итальянской схемой Петрарки. Так как ею пользовался Шекспир, то она получила
название шекспировской.
Как и в классическом итальянском сонете, каждое стихотворение посвящено
одной теме. Как правило. Шекспир следует обычной схеме: первое четверостишие
содержит изложение темы, второе - ее развитие, третье - подводит к развязке,
и заключительное двустишие в афористической лаконичной форме выражает итог.
Иногда это вывод из сказанного выше, иногда, наоборот, неожиданное
противопоставление всему, о чем - говорилось раньше, и, наконец, в некоторых
случаях просто заключение, уступающее в выразительности предшествующим
четверостишиям; мысль как бы затихает, успокаивается.
В ряде случаев Шекспир нарушает этот принцип композиции. Некоторые
сонеты представляют собой последовательное от начала до конца развитие одной
темы посредством множества образов и сравнений, иллюстрирующих главную
мысль.
Рассматривая "Сонеты" Шекспира, необходимо прежде всего точно
представлять себе требования композиции, которым должен был подчинять свое
воображение поэт. И, чтобы оценить это искусство, надо научиться видеть, как
он умел подчинять эту жесткую схему своему замыслу, идее. Вчитываясь в
"Сонеты", можно видеть, как Шекспир все более овладевал этой сложной формой.
В некоторых, особенно начальных сонетах еще чувствуется скованность поэта;
форма как бы тянет его за собой. Постепенно Шекспир достигает той свободы
владения формой, когда ни сам он, ни мы уже не ощущаем ее стеснительных
рамок, и тогда оказывается, что в 14 строк можно вместить целый мир,
огромное драматическое содержание, бездну чувств, мыслей и страстей.
До сих пор мы говорили о внешней стороне сонета. Обратимся теперь к
тому, что составляет его внутреннюю форму.
Как уже сказано, в каждом сонете развивается лишь одна тема.
Оригинальность поэта отнюдь не в том, чтобы придумать ее. Ко времени
Шекспира сонетная поэзия, да и лирика вообще были так богаты, что все
возможные темы получили выражение в стихах поэтов. Уже Петрарка,
родоначальник поэзии эпохи Возрождения и отец всей новой европейской лирики,
- в своих сонетах и канцонах исчерпал весь запас тем, посвященных душевной
жизни человека, особенно чувству любви.
Каждый поэт той эпохи, писавший лирические стихотворения, и в частности
сонеты, знал, что поразить новизной сюжета он не может. Выход был один:
найти новые выразительные средства, новые образы и сравнения, для того чтобы
всем известное зазвучало по-новому. К этому и стремились поэты эпохи
Возрождения, и в числе их Шекспир.

Еще Петрарка определил основу внутренней формы сонета, его образной
системы. В основе ее лежало сравнение. Для каждой темы поэт находил свой
образ или целую цепь их. Чем неожиданнее было уподобление, тем выше оно
ценилось. Сравнение доводилось нередко до крайней степени гиперболизма. Но
поэты не боялись преувеличений. Поскольку порядок, в котором дошли до нас "Сонеты", несколько
перепутан, содержание их яснее всего раскрывается, если сгруппировать
стихотворения по тематическим признакам. В целом они распадаются на две
большие группы: первые 126 сонетов посвящены другу, сонеты 127-154 - Смуглой
даме.
Сонетов, посвященных другу, гораздо больше, чем стихов о возлюбленной.
Уже это отличает цикл Шекспира от всех других сонетных циклов не только в
английской, но и во всей европейской поэзии эпохи Возрождения.
Итальянские гуманисты, разрабатывая новую философию, взяли себе в
учители древнегреческого философа Платона. Из его учения они извлекли
понятие о любви как высшем чувстве, доступном человеку. В отличие от
средневековой философии, учившей, что человек - сосуд всяких мерзостей, от
которых он освобождается только тогда, когда его душа покидает бренную
телесную оболочку, гуманисты провозгласили человека прекраснейшим существом
вселенной. Именно красота и совершенство человека и побудили их выдвинуть
идею, что человек достоин самой большой любви, той любви, которую раньше
считали возможной только по отношению к богу.
Гуманисты-неоплатоники видели в любви не столько форму взаимоотношений
между лицами разного пола, сколько истинно человеческую форму отношений
людей друг к другу вообще. Дружбу между мужчинами они считали столь же
высоким проявлением человечности, как и любовь к женщине. Более того, именно
потому, что любовь мужчины к мужчине нормально лишена сексуальности, такое
проявление любви считалось более высоким, ибо в дружбе проявляется чистота
чувств, их незамутненность физическим влечением. Дружба основана на чисто
духовном чувстве.
Если сопоставить цикл сонетов, посвященных другу, с теми, которые
посвящены возлюбленной, именно это и обнаружится. В том-то и дело, что
отношение поэта к другу является духовным, тогда как страсть, возбуждаемая
возлюбленной, двойственна по своей природе. В ней духовное сплетается с
чувственным.
"Сонеты" Шекспира - вдохновенный гимн дружбе. Если уж говорить о том,
как проявился гуманизм в этих стихотворениях, то он состоит именно в
безгранично высоком понимании дружбы.
Однако и дружба не лишена некоторого чувственного элемента. Красота
друга всегда волнует поэта, который изощряется в поисках образов для
описания ее. Но здесь внешнее и телесное служит отблеском того духовного,
что есть в человеке.
Шекспир отнюдь не был одинок в таком понимании дружбы. Сохранилось
письмо великого гуманиста эпохи Возрождения Эразма Роттердамского, который
описывал Ульриху фон Гуттену внешность и характер Томаса Мора. Уж на что
сухим человеком был Эразм, но и он, этот прославленный скептик и насмешник,
писал о Томасе Море с искренним восхищением. Не только нравственные качества
автора "Утопии", но и внешность его вызывала любовное восхищение Эразма,
который не забыл упомянуть и белизну кожи Томаса Мора, и цвет и блеск его
глаз. Французский гуманист Мишель Монтень питал полную восхищения дружбу к
Этьену де ла Боэси и писал о нем с энтузиазмом влюбленного.
Прославление друга, таким образом, представляет собой перенесение
Шекспиром в поэзию мотивов, которые уже встречались в гуманистической
литературе.
Преклонение перед красотой и величием человека составляет важнейшую
черту гуманистического мировоззрения эпохи Возрождения. Для Шекспира, как и
для других гуманистов, то был отнюдь не абстрактный идеал. Они искали и
находили его живое конкретное воплощение в людях. Юный друг и был для автора
"Сонетов" идеалом прекрасного человека.
Напомним, что и в драмах Шекспира также получил отражение этот культ
дружбы, например: в "Двух веронцах", "Бесплодных усилиях любви", в "Ромео и
Джульетте", "Юлии Цезаре" и в "Гамлете". Вернемся, однако, к "Сонетам".
Стихи, посвященные другу, имеют несколько тем. Первые 19 сонетов на все
лады толкуют об одном и том же: друг должен жениться для того, чтобы его
красота ожила в потомках. Простейший бытовой факт поднимается здесь
Шекспиром на философскую высоту. Через всю группу сонетов проходит
противопоставление бренности Красоты и неумолимости Времени. Время воплощает
тот закон природы, согласно которому все рождающееся расцветает, а затем
обречено на увядание и смерть. Здесь перед нами обнаруживается
оптимистический взгляд на жизненный процесс. Время может уничтожить одно
существо, но жизнь будет продолжаться. Поэт и взывает к другу выполнить
закон жизни, победить Время, ставив после себя сына, который унаследует его
красоту. И есть еще одно средство борьбы с Временем. Его дает искусство. Оно
также обеспечивает человеку бессмертие. Свою задачу поэт и видит в том,
чтобы в стихах оставить потомству облик того человеческого совершенства,
какое являл его прекрасный друг.

Платонический характер дружбы особенно вырисовывается в той группе
сонетов, которые посвящены разлуке (24, 44-47, 50, 51). Не тело, а душа
тоскует об отсутствующем друге, и память вызывает перед мысленным взором
поэта его прекрасный лик:
"Усердным взором сердца и ума
Во тьме тебя ищу, лишенный зренья.
И кажется великолепной тьма,
Когда в нее ты входишь светлой тенью" (27).
В этой группе сонетов чувство проявляет себя с такой силой, что даже в
отсутствии друг постоянно остается живой реальностью для поэта (47).
Если вначале друг изображался как воплощение всех совершенств, то,
начиная с 33-го по 96-й сонет, его светлый облик омрачается. Это выражено
символически:
"Подкралась туча хмурая, слепая..." (33).
Какие же тучи омрачили эту дружбу? Об этом мы узнаем из сонета 41.
"Беспечные обиды юных лет,
Что ты наносишь мне, не зная сам,
Когда меня в твоем сознанье нет, -
К лицу твоим летам, твоим чертам.
Приветливый, - ты лестью окружен,
Хорош собой, - соблазну ты открыт.
А перед лаской искушенных жен
Сын женщины едва ли устоит.
Но жалко, что в избытке юных сил
Меня не обошел ты стороной
И тех сердечных уз не пощадил,
Где должен был нарушить долг двойной.
Неверную своей красой пленя.
Ты дважды правду отнял у меня".
Мы не будем следить за всеми перипетиями отношений между другом и
поэтом. Первый пыл дружбы сменился горечью разочарования, наступило
временное охлаждение. Но чувство любви в конце концов все же победило.
Поэт прощает другу даже то, что он отнял у него возлюбленную. Для него
тяжелее лишиться его дружбы, чем ее любви:
"Тебе, мой друг, не ставлю я в вину,
Что ты владеешь тем. чем я владею.
Нет, я в одном тебя лишь упрекну,
Что пренебрег любовью ты моею" (40).
Этот мотив заставляет вспомнить эпизод финала "Двух Воронцов", где
Валентин проявил готовность уступить Протею свою возлюбленную. В пьесе это
кажется странным и неоправданным. Но, читая "Сонеты", в которых изображается
аналогичная ситуация, можно понять этот загадочный эпизод "Двух веронцев".
В сонете 144 поэт пишет:
"На радость и печаль, по воле Рока,
Два друга, две любви владеют мной:
Мужчина светлокудрый, светлоокий
И женщина, в чьих взорах мрак ночной".
Этой женщине посвящена заключительная группа сонетов, начиная со 127-го
по 152-й. Если друг изображен как существо идеальное, то подруга поэта
показана как вполне земная:
"Ее глаза на звезды не похожи,
Нельзя уста кораллами назвать,
Не белоснежна плеч открытых кожа,
И черной проволокой вьется прядь..." (130).
Этот сонет полон выпадов против идеализации женщины в лирике эпохи
Возрождения. Штампованным признакам красоты Шекспир противопоставляет
реальный женский образ, и если ею возлюбленная отнюдь не идеальна, то в этом
сонете он не предъявляет ей никаких упреков за то, что она обыкновенная
женщина. Но из Других сонетов мы узнаем, что возлюбленная "прихоти полна"
(131), что она терзает его и друга "прихотью измен" (133), и горечь
охватывает его, когда он вынужден спросить себя:

"Как сердцу моему проезжий двор
Казаться мог усадьбою счастливой?" (137).
И все же поэт продолжает ее любить:
"Мои глаза в тебя не влюблены,-
Они твои пороки видят ясно.
А сердце ни одной твоей вины
Не видит и с глазами не согласно" (141).
Чувство поэта становится крайне сложным. Смуглянка неудержимо влечет
его к себе. Даже убедившись в ее неверности, он сохраняет привязанность к
ней. В их отношениях воцаряется ложь:
"Я лгу тебе, ты лжешь невольно мне,
И, кажется, довольны мы вполне!" (138).
Какой контраст между чувствами к другу и к возлюбленной. Там даже боль
и горечь светлы, здесь обиды становятся непереносимыми и любовь превращается
в сплошную муку:
"Любовь - недуг. Моя душа больна
Томительной, неутолимой жаждой.
Того же яда требует она,
Который отравил ее однажды" (147).
Мало того, что Смуглая дама перевернула всю душу поэта, она отравила
также сердце друга. Виной всему чувственность. Она отуманивает разум и
лишает способности видеть людей и мир в их истинном свете:
"Любовь слепа и нас лишает глаз.
Не вижу я того, что вижу ясно.
Я видел красоту, но каждый раз
Понять не мог - что дурно, что прекрасно" (137).
Трудно сказать, каков итог всей этой лирической истории. Если бы можно
было быть уверенным в том, что расположение сонетов отвечает хронологии
событий, то вывод получился бы трагический, потому что завершается весь цикл
проклятиями той любви, которая принижает человека, заставляет мириться с
ложью и самого быть лживым. Этого не меняют и два заключительных сонета (153
и 154), написанные в традиционной манере обыгрывания мифологического образа
бога любви Купидона. Но можно думать, что история со Смуглой дамой вторглась
где-то в середине истории дружбы (см. 41, 42), и тогда итога следует искать
где-то между 97-м и 126-м сонетами. Может быть, его следует искать в сонете
109:
"Ты - мой приют, дарованный судьбой.
Я уходил и приходил обратно
Таким, как был, и приносил с собой
Живую воду, что смывает пятна".
Любовь к другу такова, что она "не знает убыли и тлена" (116).
Чувственная любовь, вторгшаяся в идеальные отношения между поэтом и
другом, обоим принесла обиды, боль и разочарования. Прибежищем от
перенесенных страданий является возобновление дружбы, которую испытания
сделали еще прочнее. Страдание обогащает душу человека, делает ее более
восприимчивой к переживаниям других. Поэт теперь лучше может понять друга,
и. может быть. тот тоже по-иному посмотрит теперь на него (120).
Платоническая идея любви как чувства духовного одерживает в "Советах"
Шекспира полную победу. В свете этого становится очевидной нелепость
некоторых биографических предположений, ибо спор здесь идет не между двумя
формами чувственной любви, а между любовью чувственной и духовной. И, как мы
видим, торжество достается второй.
В драме, развертывающейся перед нами в "Сонетах", три персонажа: друг.
Смуглая дама и поэт. Первых двух мы видим глазами поэта. Его отношение к ним
претерпевает изменения, и из описаний чувств поэта перед нами возникает
большой и сложный образ главного лирического героя "Сонетов". Мы с самого
начала отказались от прямого отождествления лирического героя "Сонетов" с
самим Шекспиром. Это поэтический образ, имеющий такое же отношение к
реальному Шекспиру, какое к нему имеют Гамлет или Отелло. Конечно, в образ
лирического героя вошло немало личного. Но это не автопортрет, а
художественный образ человека, такой же жизненно правдивый и реальный, как
образы героев шекспировских драм.
Подобно многим персонажам драм Шекспира, он возникает перед нами
сначала еще не очень искушенным в жизни, полным благородных идеалов и даже
иллюзий. Затем он проходит через большие душевные испытания, страдает и дух
его закаляется, обретая понимание действительности во всей ее сложности и
противоречиях. Ему случается совершать ошибки и переживать падения, но он
всегда обнаруживает способность восстать и подняться на новую высоту. Он не
кончает так, как герои трагедий, но путь его тоже является трагическим. Ведь
и благородные герои Шекспира, даже если их настигает смерть, погибают
морально несломленными, и в этом отношении между ними и лирическим героем
"Сонетов" полное духовное родство.

Еще одна черта роднит лирического героя "Сонетов" с героями трагедий.
Он, как и они, страдая, не замыкается в мире личных переживаний, - боль
научает его понимать боль, переживаемую другими людьми. Благодаря остроте
чувств, возникающей в трагических переживаниях, ему открывается зрелище
бедствий, оскверняющих всю жизнь. И тогда сознание его становится в полном
смысле слова трагическим. Это мы и видим в знаменитом сонете 66:
"Зову я смерть. Мне видеть невтерпеж
Достоинство, что просит подаянья,
Над простотой глумящуюся ложь,
Ничтожество в роскошном одеянье,
И совершенству ложный приговор,
И девственность, поруганную грубо,
И неуместной почести позор,
И мощь в плену у немощи беззубой,
И прямоту, что глупостью слывет,
И глупость в маске мудреца, пророка,
И вдохновения зажатый рот,
И праведность на службе у порока.
Все мерзостно, что вижу я вокруг.
Но как тебя покинуть, милый друг!"
Это перекликается с жалобами Лукреции в поэме, написанной, вероятно,
раньше, чем был завершен цикл сонетов, и с монологом Гамлета "Быть или не
быть..." (III, 1), написанным позже сонетов. Таким образом, мы видим, что на
протяжении длительного периода у Шекспира неоднократно возникали мысли о
страшной несправедливости, царящей в жизни. Заметим, что, в отличие от поэмы
и трагедии, лирический герой не ищет для себя выхода в смерти. Лукреция
закололась для того, чтобы не пережить своего несчастья; Гамлет, потрясенный
трагедией, происшедшей в его семье, и в особенности бесчестием матери, также
помышлял о самоубийстве. Лирический герой "Сонетов", хоть и зовет смерть,
все же находит нечто, примиряющее его с жизнью: это его друг и радость,
которую дает ему любовь. Он не хочет покинуть своего друга в суровом мире.
"Сонеты" Шекспира-венец английской лирики эпохи Возрождения. Сквозь
условность и искусственные рамки формы в них пробились подлинные
человеческие чувства, большие страсти и гуманные мысли. То, что они
начинаются гимном жизни, а завершаются трагическим мировосприятием, отражает
в этом маленьком цикле всю духовную, да в реальную историю эпохи. Вот почему
в поэзии как самого Шекспира, так и его времени "Сонеты" занимают столь же
высокое место, какое в его драматургии принадлежит трагедиям. Они -
лирический синтез эпохи Возрождения.
Стихотворения
В настоящее издание включены также небольшие поэмы и циклы отдельных
стихов: "Жалобы влюбленной", "Страстный пилигрим", "Песни для музыки" и
"Феникс и голубка". Принадлежность их Шекспиру является сомнительной, хотя
они были опубликованы под его именем. Фактические данные, касающиеся этих
произведений, даны в примечаниях. Включая их в Собрание сочинений Шекспира,
мы руководствовались теми же соображениями, из каких исходили и другие
редакторы, помещавшие их наряду с бесспорными произведениями Шекспира: если
есть малейшее основание считать хотя бы часть их принадлежащими перу
Шекспира, то лучше сохранить их, чем лишить читателя возможности
познакомиться с ними.
Едва ли этим поэмам и стихам можно дать очень высокую оценку. Но они
характерны для лирической поэзии эпохи Возрождения, и даже те, которые явно
не принадлежат Шекспиру, могут послужить полезным материалом для суждений о
поэтическом стиле эпохи. Поэтические приемы, методы построения образов,
поэтический язык в этих произведениях, в общем, соответствует той
характеристике поэтического стиля, которая дана в первой части статьи. Если
и признать большую часть этих стихов шекспировскими, то они все же мало что
добавляют к тому, что мы узнаем о нем как поэте из его двух поэм и сонетов.
В основном эти стихотворения принадлежат к условной и искусственной манере
ренессансной лирики. Однако в них есть отдельные красивые строки и
интересные образы.
А. Аникст
СОНЕТЫ ШЕКСПИРА
Первое упоминание о сонетах Шекспира обнаружено в книге Фрэнсиса Мереза
"Сокровищница Умов" (Palladis Tamina: Wits Tresury) (1598). В разделе
"Рассуждение о наших английских поэтах" Мерез так пишет о Шекспире: "Подобно
тому как считали, что душа Эвфорба жила в Пифагоре, так сладостный,
остроумный дух Овидия живет в сладкозвучном и медоточивом Шекспире, о чем
свидетельствуют его "Венера и Адонис", его "Лукреция", его сладостные
сонеты, распространенные среди его близких друзей... Подобно тому как Эпий
Столло сказал, что если бы музы говорили по-латыни, они бы стали говорить
языком Плавта, так и я считаю, что музы, владей они английским, стали бы
говорить изящными фразами Шекспира". Надо полагать, что Мерез принадлежал к
этому "кругу близких друзей" Шекспира, так какой упоминает его "сладостные
сонеты", которые были опубликованы лишь одиннадцать лет спустя - в 1609 г.

Более того, приводя список драматических произведений Шекспира, он упоминает
и те пьесы, которые увидели свет лишь двадцать пять лет спустя - в "Великом
фолио" (1623).
В следующем, 1599 г. издатель Джатгард выпускает в свет книгу
стихотворений "Страстный пилигрим" с именем Шекспира на титульном листе.
Однако считается, что перу Шекспира принадлежит лишь пять из двадцати
стихотворении, в том числе и два сонета, которые теперь известны под
номерами 138 и 144. Полагают, что некоторые стихотворения из этого сборника
принадлежат перу других поэтов - Барнфилда, Марло, Рэли. Таким образом, нет
сомнений, что Джатгард выпустил своего "Страстного пилигрима" без ведома
самого Шекспира.
Эти факты свидетельствуют о том, что к 1598 г. изрядная часть (есть
основания полагать, что не все) сонетов была уже написана. Сонеты ходили в
списках в кругу близких друзей, но Шекспир - почему-то не желал их
публиковать - ни под своим именем, ни анонимно (как это он делал с пьесами),
хотя Сонеты того явно заслуживали.
Лишь в 1609 г. издатель Томас Торп выпустила свет книгу сонетов
Шекспира, которая так и называлась - "Шекспировы Сонеты" (Shake-speares
Sonnets) - 154 сонета. Большинство комментаторов полагают, что и это издание
было произведено без ведома и участия автора, о чем, по их мнению,
сбидетельствуст большое количество опечаток в отличие от безукоризненно
изданных двух первых поэм Шекспира - "Венера и Адонис" и "Обесчещенная
Лукреция". Кроме того, в 1640 г. некий издатель Джон Бенсон (все это
подозрительно смахивает на Вена Джонсона, который, правда, умер за три года
до этого издания) опубликовал сонеты в совершенно ином (как считается,
"произвольном") порядке, сгруппированными тематически, причем восемь сонетов
были вообще опущены. Заметим, что в течение тридцати лет между двумя этими
изданиями Сонеты ни разу больше не публиковались. Можно Предположить, что
автор категорически препятствовал этому при жизни, а кто-то (интересно кто?)
препятствовал этому и после смерти Шекспира, который, как известно, умер в
1616 г. Доводы шекспироведов, мол, "Сонеты" не отвечали вкусам читающей
публики, малоубедительны. Как бы то ни было, и по сей день достоверно не
установлено, насколько эти два издания "Сонетов" соответствуют истинному
замыслу автора как по своему составу, так и по порядку их следования.
А вот в XVIII в. вкусы читающей публики, ориентированной на классицизм,
действительно изменились, и в 1793 г. Джордж Стивене, один из лучших
знатоков Шекспира, издавая его сочинения, писал следующее: "Мы не
перепечатали "Сонетов" и других лирических произведений Шекспира, потому что
даже самое строгое постановление парламента не расположит читателей в их
пользу... Если бы Шекспир не написал ничего, кроме этих произведений, его
имя было бы так же мало известно теперь, как имя Томаса Уотсона, более
старинного и гораздо более изящного сонетиста".
Тем не менее уже вскоре поэты-романтики отзывались о Шекспире
совершенно иначе. Кольридж пишет, что "Шекспир обладал если не всеми, то
главными признаками поэта - глубиной чувства и утонченным пониманием красоты
как в ее внешних формах, доступных зрению, так и в сладкозвучной
мелодичности, воспринимаемой слухом". А Джон Ките в письме к другу в 1817 г.
признается: "Я взял с собой три книги, одна из них - лирика Шекспира.
Никогда прежде я не находил столько красот в "Сонетах", они полны прекрасных
вещей, сказанных как бы непреднамеренно, и отличаются глубиной поэтических
оборотов".
С легкой руки поэтов-романтиков "Сонеты" прочно вошли в читательский
обиход и снискали всеобщую любовь. В наши дни едва ли кто-нибудь возьмется
утверждать, что по своим. художественным достоинствам Сонеты стоят ниже,
чем, скажем, "Гамлет" или "Двенадцатая ночь".
И естественно. Сонеты стали усиленно изучать и комментировать. Интерес
к ним тем более велик, что о самом Шекспире как о личности, о самом Великом
Барде, известно не так уж и много. Ведь нет ни его рукописей, ни дневников,
ни писем, ни даже воспоминаний о нем его современников, что само по себе
вызывает удивление. Исследователи надеялись найти в Сонетах, как это обычно
бывает и с другими лирическими стихами, какие-либо свидетельства о личности
автора, о его биографии, привычках и пристрастаях. Объем филологических
работ о Сонетах ныне огромен и постоянно растет, однако все эти поиски
трудно назвать успешными, хотя они и невполне бесплодны.
Как бы то ни было, по общему мнению. Сонеты обращены к двум людям -
Белокурому другу и Смуглой леди. Считается, что сонеты 1-126 обращены к
возлюбленному другу, а сонеты 127-154 обращены к возлюбленной даме. Кто они?

Однозначного ответа нет. .
Свое издание Сонетов 1609 г. Торп сопроводил следующим посвящением:
"Тому . единственному .
кому . обязаны . своим . появлением
нижеследующие . сонеты .
мистеру W. Н. всякого . счастья .
и . вечной . жизни .
обещанной .
ему.
нашим . бессмертным . поэтом .
желает . доброжелатель .
рискнувший . издать . их.
в свет .
Т. Т.".
Вот такое посвящение, на отдельной странице, причем вот с такими
точками между почти всеми словами. Кто этот загадочный "мистер W. Н."?
Некоторые ученые считают, что это Генри Ризли (Henry Wriothesley) граф
Сауттемптон, которое Шекспир посвятил две свои первые поэмы и в посвящении
обещал посвятить ему и другие свои произведения. Однако больше никаких
посвящений Саутгемптону Шекспир не делает. Да и инициалы W. Н. годятся для
Генри Ризли лишь с перестановкой. Кроме того, сонеты 135 и 136 дают
некоторые основания полагать, что друга зовут Уильям (Will).
Куда более правдоподобным и распространенным является мнение, что за
инициалами W. Н. скрыто имя Уильяма Герберта граф" Пембрука, который в 1609
г. был лордом-камергером при дворе короля Якова и, видимо, мог позволить
себе действовать против воли автора, не желавшего публиковать свои сонеты.
Однако твердых доказательств у шекспироведов нет и на этот счет.
На роль Смуглой леди ученые предлагали несколько кандидатур. В случае с
Саутгемптоном - это Елизавета Верной, которая вскоре -стала женой графа, а в
случае с Пембруком - это придворная дама Мэри Фиттон, которая была его
любовницей. Также предлагалась кандидатура Эмилии Лэньер, дамы "не самого
тяжелого поведения". Однако и на этот счет достоверных сведений нет.
Кроме того, в "Сонетах" имеется еще одно "действующее лицо" -
поэт-соперник. Однако и его имя установить не удалось. Одни ученые полагают,
что это Чапмен, другие - Марло.
В условиях подобной неопределенности оказывается не так-то просто
истолковать тот или иной сонет, то или иное "темное место". Как бы то ни
было, исследование "Сонетов" продолжается и последнее слово здесь еще далеко
не сказано. И с этой неопределенностью приходится мириться. Вот какую
"формулу смирения" предлагает выдающийся советский шекспировед А. Аникст:
"Лирический герой поэзии не может быть без оговорок приравнен к личности
автора. Здесь перед нами не портрет поэта, каким он представал своим близким
в повседневном быту. Но способность открыть в процессе творчества высокие
душевные способности человека доступна только людям, обладающим прекрасными
духовными качествами. Вот почему если стихи Шекспира не автобиографичны в
прямом смысле, все же они очень много говорят нам о том, каким человеком был
их автор".
Надо признать, что формула эта туманна и неполна логически. А что если
все-таки стихи Шекспира автобиографичны? Что тогда? Наш академик хранит
целомудренное молчание. Сказать ему нечего. Впрочем, вот уже четыреста лет
ответом на этот вопрос звучит молчание...
В России интерес к творчеству Шекспира и его "Сонетам" возникает в
первой половине XIX в. В 1842 г. В.П.Боткин, анализируя "Сонеты", пишет в
"Отечественных записках", что они "дополняют то, что относительно внутренней
настроенности Шекспира нельзя узнать из его драм". Первые попытки
художественного перевода отдельных сонетов сделали Ив.Мамуна и Д.Аверкиев,
однако у них мало что получилось. По-настоящему с "Сонетами" русского
читателя познакомил Н.Гербель, сделав полный их перевод (1880). Однако в
эстетическом плане перевод оказался слабым и был встречен критикой
недоброжелательно. В 1904 г. вышло в свет полное собрание сочинений Шекспира
под редакцией С.Венгерова, включавшее полный перевод "Сонетов", выполненный
русскими поэтами-переводчиками, в том числе Н.Гербелем, А.Федоровым,
Ив.Мамуной, В.Лихачевым, Ф.Червинским, Н.Холодковским, К.Случевским. В итоге
получилось то, что принято называть "лоскутным одеялом", т. е. полный
разнобой в эстетическом понимании и техническом исполнении. Следующим шагом
в "освоении" "Сонетов" стал полный (без двух сонетов - 135, 136) перевод
М.Чайковского (1914). Он достоин всяческого внимания, хотя и изобилует
(впрочем, вполне объяснимыми) провалами. В советское время ситуацию
решительно переменил С.Маршак. В 1948 г. увидел свет его полный перевод
Сонетов, который был вскоре удостоен Сталинской премии и снискал всенародную
любовь. С тех пор этот перевод канонизирован и переиздан сотни раз.
Заслуживал ли он того? Безусловно. Читатель находит в этом переводе немало
прекрасных строк.

Однако наряду с дифирамбами в адрес этого перевода раздавались и
трезвые голоса критики, хотя в то время критиковать лауреата Сталинской
премии было небезопасно. Здесь следует отметить смелую статью П.Карпа и
Б.Томашевского в "Новом мире", N 9 за 1954 г. Несколько позднее более
развернутую критику выдвинули Н.Автономова и М.Гаспаров (1969). Они
вычленили "доминанту отклонений" перевода от подлинника, отмечая, что
"спокойный, величественный, уравновешенный и мудрый поэт русских сонетов
отличается от неистового, неистощимого, блистательного и страстного поэта
английских сонетов... Сонеты Шекспира в переводах Маршака - это перевод не
только с языка на язык, но и со стиля на стиль".
Сказано в самую точку! Какой же поэт без своей индивидуальности, без
своего стиля? В переводах Маршака практически нет Шекспира, так как
отсутствует стиль Шекспира, отсутствует стих Шекспира - густой, костистый,
риторический (т. е. красноречивый!), логически безукоризненный и воистину
блистательный. Маршак же многое упростил, разбавил, подкрасил. А кроме того,
он слишком многого не увидел (или не захотел увидеть) в тексте оригинала, а
стало быть, и неверно (тут уже по смыслу!) перевел.
С этими "безобразиями" пытались бороться, и не без определенного
успеха, поэты-переводчики А.Финкель, И.Фрадкин и другие, но их переводы
получились если и более "правильными" (по стилю и по смыслу), то существенно
уступали переводам Маршака по качеству исполнения. Поэтому едва ли
неискушенный читатель полюбит их с тем же жаром, с которым он полюбил
переводы Маршака.
Как бы то ни было, я сделал свой перевод "Сонетов" Шекспира так, как
полагаю это необходимым, т. е. передавая барочный стиль Шекспира и по мере
сил избегая очевидных смысловых промахов. Кроме того, я старался передать
органически присущую Сонетам блистательную игру слов, без которой они подчас
просто теряют смысл. Насколько удачно все это у меня получилось - судить
вам.
Сергей Степанов
Сонеты

1

Прекрасного мы ждем от красоты,
Чтоб роза красоты не увядала
И чтоб, роняя жухлые цветы,
Бутоны молодые раскрывала.
Свечой в огне своем себя ты жжешь,
В горящие свои влюбленный очи,
На лоно изобилья голод шлешь,
Враг сам себе, нет коего жесточе.
Ты - лишь герольд весны, цветок ее,
Которым в майский день она богата,
В себе таишь сокровище свое:
Такая скупость - сущая растрата!
Сокровище для мира сохрани -
В могиле и в себе не хорони.

2

Когда твое чело, как рвами поле,
Изроют сорок зим, увидишь ты
В прекрасном красоты своей камзоле
Линялые лохмотья нищеты.
И если вопросят тебя с укором:
"Где ныне свежесть красоты твоей?"
Ответить будет для тебя позором -
Мол, канула на дно твоих очей.
Но более другой ответ подходит:
"Вот сын мой! Он меня красой лица
И прелестью натуры превосходит
Во искупленье старости отца".
Пусть в жилах кровь года твои остудят,
В наследнике она горячей будет.

3

Задумайся, коль в зеркало ты глянешь:
Свой облик повторить отнюдь не блажь.

Иначе в ожиданьях мир обманешь
И женщине счастливой стать не дашь.
Где женщина, чья девственная нива
Не признает твоих хозяйских прав?
Где себялюбец, что себя спесиво
В себе хоронит, сыну отказав?
Ты - зеркало, в котором свет и радость
И дни весны для матери твоей.
И сам ты так свою былую младость
Увидишь в окнах старости своей.
Но коль живешь, забвенье возлюбив,
Умри бездетным, образ свой убив.

4

Зачем ты красоты своей наследство
Пустить никак не хочешь в оборот?
Не просто так дает природа средства,
Но лишь ссужает щедрым от щедрот.
На красоте своей сидишь, как скряга,
Владея, не желаешь одолжить,
С огромным капиталом ты, бедняга,
С него не хочешь на проценты жить.
С самим собою сделки заключая,
Ты доведешь себя до нищеты.
Каким итогом, смерть свою встречая,
Дни прожитые увенчаешь ты?
С тобой одна дорога - на погост
Красе твоей, что ты не отдал в рост.

5

С большим усердьем время мастерит,
Своим искусством радуя нам око,
Но вскоре беззаконие творит,
Уродуя прекрасное жестоко.
Безудержного времени канва
Уводит лето в зиму безвозвратно,
Где соки стынут и гниет, листва,
Заснежена краса и все отвратно.
И коль цветенья ароматы те
Не заключить в стеклянные палаты,
Что мы могли б сказать о красоте,
О том, какой была она когда-то?
Пускай зимой цветы придут в упадок,
Но аромат их будет свеж и сладок.

6

Так наполняй фиал, пока цветы
Рукой зимы шершавой не побиты, -
Отдай ему богатство красоты,
Которая покуда не убита.
Такой заем не могут осудить,
Ведь сам себя получишь ты обратно,
А долг такой блаженство заплатить -
И вдесятеро, коль десятикратно.
И вдесятеро счастлив в десяти
Десятикратный ты в зерцалах этих,
Ты даже смерть смутишь в конце пути
И не умрешь, живым оставшись в детях.
Ты красотой богат, не будь упрям,
Иначе все достанется червям.

7

Когда вздымает гордо в ранний час
Пылающую голову светило,
Не отвести нам восхищенных глаз
От этого величия и пыла.

И в полдень за поднявшимся в зенит,
Не отроком, но мужем возмужалым,
Следим, пленяясь пламенем ланит,
И за плащом его изжелта-алым.
Когда же слабосильным стариком
Покатится под гору колесница,
Никто картиной этой не влеком
И взоры прочь спешат отворотиться.
Так ты, пройдя зенит, умрешь один.
Присмотрит за тобою только сын.

8

Ты - музыка, но грусть находишь в звуках
И музыкою сладкою томим.
Как можно наслаждаться в этих муках
И радоваться горестям таким?
Но если струн гармония порой
Звучит на тонкий слух твой против правил,
То лишь затем, чтоб ты услышал строй
И чтобы одиночество оставил.
Взгляни, как внемлют струны: тронешь лишь -
И тут же отзовутся две из строя,
Как будто два супруга и малыш,
Поют все трое и едины трое.
Их пенье бессловесно, но зато
Они рекут: "Один - почти ничто".

9

Ужель тебя так плач вдовы пугает,
Что ты преступно холост посейчас?
Но знай: весь мир по-вдовьи зарыдает,
Когда бездетным ты уйдешь от нас.
Вдова в чертах ребенка своего
Хранит черты возлюбленного мужа.
Ты - не оставишь миру ничего,
И ничего нельзя придумать хуже.
Меняют деньги мота лишь места,
Вращаясь в этом мире многократно.
Растраченная всуе красота
Из мира исчезает безвозвратно.
Тебе не то что ближнего любить -
Ты самого себя готов убить.

10

Позор! Едва ли любит хоть кого-то,
Кто губит сам себя во цвете лет.
Положим, любящих тебя - без счета,
А вот тобой любимых вовсе нет.
Столь одержим ты манией ужасной,
Что сам себя готов теперь убить,
Ты рушишь красоты дворец прекрасный,
Когда его пристало обновить.
Расстанься с этой манией постылой!
Ужели убивать тебе милей?
Ты с виду мил, так будь милее с милой
Иль хоть себя немного пожалей.
Ты повтори себя, прошу я мало,
Чтоб в сыне красота твоя дышала

11

Сколь ты увянешь, столь и возрастешь
В своем ребенке, коли не преминешь,
И кровь его своею назовешь,
Когда ты сам к седым годам остынешь.

Сим живы мудрость, красота и рост;
Иначе - глупость, старость и упадок,
Иначе - превратится мир в погост
За шесть десятилетий, пуст и гадок.
Сам посуди: кто создан кое-как,
Того не жаль бесплодным уничтожить,
Но тот, кто удостоен стольких благ,
Обязан эти блага приумножить.
Ведь ты - природы личная печать,
А назначенью надо отвечать.

12

Когда часов ударам гулким внемлю,
Следя, как тонет день во мгле ночной;
Фиалку видя, легшую на землю,
И серебреный локон вороной;
Когда все пусто в рощах оголенных,
Где в знойный полдень прятались стада;
Когда с возов свисает похоронных
Снопов окладистая борода,
Задумываюсь я о том, что станет
С тобою и со всей твоей красой.
Любой росточек в этом мире вянет,
Ему на смену тянется другой.
Косою косит время все на свете,
На эту косу камень - только дети.

13

Возлюбленный мой, будь самим собою!
Ты - это ты, но лишь покуда жив.
Со смертью надо быть готовым к бою,
Наследнику свой облик одолжив.
Все прелести тобой в аренду взяты,
Так пусть бессрочной будет, и тогда
Самим собою станешь навсегда ты,
Живым в прекрасном сыне навсегда.
Губя сей дом прекрасный, неужели
Останешься беспечным богачом?
Ведь в этом доме зимние метели
И вечный холод смерти нипочем.
Сказать "имел отца я" кто откажет?
Ты говорил, так пусть и сын твой скажет.

14

Я не по звездам гороскоп веду,
Имея астрологию иную,
Не предвещаю счастье и беду,
Ни засуху, ни зиму затяжную.
Не спрашивайте, грянет гром иль нет,
Куда подует ветер, не скажу я,
И по расположению планет
Удачу принцев плохо вывожу я.
Я по твоим глазам вершу свой суд -
По этим звездам я читаю ясным,
Что правда с красотою процветут,
Коль заживешь ты с отпрыском прекрасным.
Иначе вместе с ними сгинешь ты -
Ни правды, ни тебя, ни красоты.

15

Когда подумаю, что лишь мгновенье
Дано живому жить и расцвести,
Что мир - лишь сцена, и на представленье
Влияют звезд безвестные пути;

Что беззащитны мы пред небесами,
Что люди, как растения в цвету,
Кичатся молодыми телесами,
Но вянут - и уходят в пустоту.
Я думаю о переменах этих,
И в мыслях - ты, красив и горделив,
А Смерть и Время держат день твой в сетях
И тащат в ночь, добычу поделив.
Но то, что Время взяло безвозвратно,
Своим стихом привью тебе обратно.

16

Пусть правит Время, как тиран кровавый,
Но разве средства ты сыскать не мог
Живым из битвы выйти и со славой
Надежнее моих бесплодных строк?
Ты к девственным ступай садам блаженным,
Что воспроизведут во цвете лет
Всего тебя со сходством совершенным
И много лучше, нежели портрет.
Живые эти строки жизнью дышат -
Перу и кисти рок того не дал, -
Они и внешний облик твой опишут,
И внутренних достоинств идеал.
И станешь ты бессмертия гарантом,
Себя рисуя собственным талантом.

17

Мне на слово потомок не поверит,
Читая о тебе мой страстный стих.
Он - жалкий склеп, и вряд ли он измерит
Хоть половину прелестей твоих.
И сколь похвал глазам твоим ни множь я,
Ни воспевай твоих цветущих лет,
Потомок назовет писанья ложью
И скажет: "Это ангела портрет!"
И желтую от времени бумагу
Он осмеет, как старца-болтуна:
Мол, Музы даровали мне отвагу,
Как в древние бывало времена.
Но будь наследник жив твой этим днем,
Живым бы в строках ты предстал - и в нем!

18

Сравню ли я тебя с весенним днем?
Спокойней ты, нежнее и милее.
Но ветром майский цвет на смерть влеком,
И лето наше мига не длиннее.
Небесный глаз то блещет без стыда.
То скромно укрывается за тучей;
Прекрасное уходит навсегда,
Как рассудил ему природы случай.
Но твой не завершится ясный день,
Ему не страшны никакие сроки;
Ты в смертную не удалишься тень,
В бессмертные мои отлитый строки.
Пока дышать и видеть нам дано,
Живет мой стих - и ты с ним заодно.

19

Ты когти льву, о Время, износи,
Гнои в земле прекрасные растенья,
Клыки из пасти тигра уноси
И феникса сожги без сожаленья;

Неси удачу иль грози бедой,
Твори что хочешь, я тебе прощаю,
И с миром и с мирскою красотой, -
Одно тебе я строго запрещаю:
Концом поганым своего стила,
Которым все уродуешь со рвеньем,
Не борозди любимого чела,
Оставь его грядущим поколеньям.
А ежели я запрещаю всуе,
Сам сохраню, стихом его рисуя.

20

Природой с женским ликом ты рожден,
Моих сонетов Дама, ты прекрасным
И нежным женским сердцем наделен,
Но чужд их переменам ежечасным.
Лукавства женщин нет в твоих очах,
Они ясны, как солнцем освещая;
В манерах грациозен и в речах,
Пленяя взор мужчин и дам смущая.
Творец тебя как женщину ваял,
Но сам в тебя влюбился против правил,
И, чтоб моим ты ни за что не стал,
Он кое-что еще тебе добавил.
Пускай ты создан женам для услады,
Люби меня - и забирай их клады.

21

Не уподоблюсь я болтливым лирам,
Поющим тех, чья делана краса;
Они готовы жертвовать всем миром
И приплетают даже небеса:
Сравнят то с ясным солнцем, то с луною
С диковиной какой-нибудь сравнят,
С сокровищем, с цветущею весною -
Со всем, чем поднебесный мир богат.
В любви и в слове истину храню я:
Возлюбленный прекрасен, как любой
Сын женщины, и всуе не сравню я
Его с лампадой неба золотой.
Расхваливать? Я против этой блажи -
Расхваливают нечто при продаже.

22

Не стар я! Что мне ваши зеркала!
Ведь сам-то ты, возлюбленный мой, молод.
Покуда Время твоего чела
Не бороздит, не чую смертный холод!
Да, у меня краса твоя в цене
И сердцу моему есть оболочка:
Оно - в тебе, как и твое - во мне,
Засим тебя не старше я - и точка!
Храни себя и ты, как я себя.
Не о себе, но о тебе радею:
Твое сердечко я ношу любя
И, как младенца, нянчу и лелею.
Но знай: коль горем ты мое замучишь,
То своего обратно не получишь.

23

Как неумелый молодой актер,
Что оробев, не может вспомнить роли,
Как в ярости избыточной бретер,
Теряющий задор и силу воли,

Так я, забыв любовный ритуал,
Сказать в смущеньи не могу ни слова.
Я - словно переполненный фиал,
И раздавить любовь меня готова.
Пусть книги отправляются к тебе -
Они, хоть говорить не в состояньи,
Речистей будут и в моей мольбе,
И в просьбе о достойном воздаяньи.
Учись читать любви безмолвной строки -
Для слуха ока надобны уроки.

24

Мои глаза, как мастер на холстине,
В моей груди создали твой портрет.
Я рамою служу ему отныне,
Но, кажется, в нем перспективы нет.
Однако, лишь сквозь мастера взирая,
Вершат свой суд о свойствах полотна.
Отныне грудь моя есть мастерская,
Твои глаза - в ней два больших окна.
Глаза глазам добро несут при этом:
Мои - рисуют чистый образ твой,
Твои - всю грудь мне наполняют светом,
Как если б солнце встало над землей.
Но все ж с изъяном глаз моих искусство:
Лишь зримое предмет их, а не чувства.

25

Иной счастлив под звездами вполне,
Имея титул, славу площадную.
Куда скромнее путь назначен мне,
И я предпочитаю честь иную.
Блистает фаворит, что к принцу вхож,
В лучах фортуны греясь величаво,
Но так на маргаритку он похож:
Поблекнет солнце - и поблекнет слава.
Пусть лаврами увенчан генерал,
Но, стоит приключиться пораженью,
Сменяют бранью дружный хор похвал -
Развенчанного предают забвенью.
Любим, люблю - вот все, что я ценю:
Мне не изменят - и не изменю.

26

Вассальный долг любви перед тобой
К тебе являться свято соблюдая,
Я письменных послов шлю в замок твой,
Нижайше снисхожденья ожидая.
Они не то чтоб вышли хороши -
Благоговея, путаюсь в глаголах,
Но я надеюсь, мысль твоей души
Их приукрасит и оденет, голых.
Когда звезда, что в путь меня влечет,
На верную стезю меня направит,
И в плащ мои лохмотья облечет,
И мне твое благоволенье явит,
Тогда я воспою любовь мою,
А до поры в сторонке постою.

27

В пути устав и чтоб избыть заботу,
В постели я вкусить желаю сна,
Но мысли тут берутся за работу,
Когда работа тела свершена.

И ревностным паломником далеко
В края твои к тебе они спешат.
Во тьму слепца мое взирает око,
И веки закрываться не хотят.
И тут виденьем, зренью неподвластным,
Встает пред взором мысленным моим
Твой образ, блещущий алмазом ясным, -
И ночи лик мне мнится молодым.
Вот так днем - тело, мысли - по ночам,
Влюбленным, не дают покоя нам.

28

Свою беду не в силах превозмочь я,
Без отдыха сойду с ума на том!
Гнет дня меня не оставляет ночью,
Днем ночь гнетома, ночью день гнетом.
Они враги, но совокупным рвеньем
В тончайший порошок меня сотрут:
Один - трудом, другая - сожаленьем
О том, что прочь ведет меня мой труд.
Я с речью о тебе к дню обращался -
И был он ясен, хоть и дождик лил;
Я к смуглой ночи тщетно подольщался,
Хотя светил не ты, а сонм светил,
Но с каждым днем я от тебя все дале,
И с каждой ночью - горшие печали.

29

Когда людьми забытый и судьбою
Я на себя презренного взгляну,
Глухие небеса своей мольбою
Тревожу я и жребий свой кляну;
И жажду я чужих надежд и жара,
Чужих друзей и красоты чужой,
Чужого мастерства хочу и дара,
Всего лишенный, брошенный, изгой.
Так я себя почти во прах стираю,
Но, вспомнив о тебе, в своих глазах
Я жаворонком радостным взлетаю,
Что звонкий гимн возносит в небесах.
Мне доля помнить о тебе милей -
Я не желаю доли королей.

30

Когда зову в немых раздумий суд
Из памяти свидетелей былого,
Они печалей череду несут -
И в прежних бедах мучаюсь я снова.
Сухие очи я в слезах топлю,
Друзей ушедших снова поминаю,
Над всем, что я любил, я вновь скорблю,
Над всем, что в Лету кануло, стенаю.
И вновь печалей старое вино
Я пью, перебирая наудачу,
И по счетам, оплаченным давно,
Я сызнова плачу, плачу и плачу.
Но вспомню о тебе - и боль трикраты
Утрачивают все мои утраты.

51

В твоей груди сердца живые бьются
Всех тех, кого давно я схоронил, -
Возлюбленных, что больше не вернутся,
Друзей моих, что спят во тьме могил.

О сколько было истовой печали
И сколько слез о жалкой их судьбе!
Живыми из могил они восстали
И снова предо мной, живя в тебе.
Могила ты с живыми мертвецами,
Вся в их венках и лентах, - потому
Всего меня со всеми потрохами
Они тебе отдали одному.
Любовью к ним к тебе и я влеком,
И ты владеешь мною целиком.

32

Коль ты, мой друг, меня переживешь
И под могильной лягу я плитою,
Быть может, эти строчки перечтешь,
Любимому оставленные мною.
Ты с тем, что пишут ныне, их сравни -
И пусть их превзойдет перо любое,
Не ради мастерства их сохрани,
Но ради в них заложенной любови.
Подумай обо мне тогда: "Он мог,
Когда бы не взяла его могила,
Быть автором ничуть не худших строк,
Исполненных желания и пыла.
Засим я никого не предпочту:
Тех - за стихи, его - за пыл прочту".

33

Не раз видал я солнечный восход,
Как он лобзанье шлет лугам зеленым
И над потоком блещущим встает,
Небесною алхимией злащеным.
Бывало так, что этот ясный лик,
Обсевши запад, туча застит взору -
И гаснет светоч, головой поник,
И исчезает, к своему позору.
Так солнца моего восход блистал,
Был полон для меня игры кипучей,
Но час прошел, - увы! - и час настал:
Заволокло его соседней тучей.
Меня обиды эти не гнетут:
На солнце пятна есть и там, и тут.

34

Зачем твои на счет погоды враки?
Ведь вышел я в дорогу без плаща!
Но в мерзкой туче скрылся ты во мраке,
И струи ливня хлынули, хлеща.
Мне мало, что пришел ты с ясным ликом
Сушить мой лик, что струями побит:
Мужчина и в раскаяньи великом
Не может искупить таких обид.
Мне горя стыд твой облегчить не может,
Я обойден тобой со всех сторон, -
Своей обидчик скорбью не поможет
Тому, кто бесконечно оскорблен.
Ты мне во искупленье предъяви
Редчайший жемчуг слез твоей любви.

35

Ну так уж все не ставь себе в вину:
У роз - шипы, и муть - в ключе предивном,
Скрывают тучи солнце и луну,
Бутон цветка чреват червем противным.

Кто без вины? И я, мы все грешим:
Грешу, тебе сравнения рисуя,
Тщась выказать проступок небольшим
И оправдать как сделанное всуе.
Мол, в преступленьи пыл твой виноват,
Я сам себе судебный иск вчиняю,
Уж я не прокурор, но адвокат, -
С любовью я обиде изменяю.
Хоть обворован, жду, мой милый вор,
Как соучастник тот же приговор.

36

Хотя в любви с тобою мы - одно,
Признаюсь я, нам должно быть двоими;
И без тебя своей вины пятно
Нести я должен силами своими.
В любви у нас с тобой одна стезя,
Но в горечи - расходится дорожка.
Так разделив, убить любовь нельзя,
Хотя возможно обокрасть немножко.
Не пачкая тебя в своей вине,
Я не могу раскланяться с тобою,
И ты не можешь поклониться мне,
Чтоб имени не выпачкать со мною.
Не надо! Ибо все твое - мое,
Мое и имя доброе твое.

37

Как немощный отец следит свершенья
Ребенка своего во цвете лет,
Так я, вкусив от рока пораженье,
Слежу за чередой твоих побед
И тешусь, ибо красоте и славе,
Богатству - всем достоинствам твоим -
Я, жалкий нищий, причаститься вправе,
Своей любовью причащенный им.
И я теперь не немощный, не бедный,
Мне хлеб насущный зренье подает,
Следящее, любя, твой марш победный, -
И сыт я славой от твоих щедрот.
Все то, чего желать тебе я смею,
Я от тебя сторицею имею.

38

Моей ли Музе вдохновенья нет,
Коль дышишь ты и мне на каждом шаге
Вскрываешь столь возвышенный предмет,
Что жалко мысль отдать простой бумаге?
Себя благодари, - и коль богат,
Мой стих всегда во всем - твое творенье.
Тот нем, кто не поет тебя стократ,
Когда ты сам приносишь вдохновенье.
Десятикратно краше Девяти,
Десятой Музой стань ты для поэта,
Стиху дорогу в вечность освети,
Дабы звенел он до скончанья света.
Коль строками потомкам угодим, -
Взяв труд, тебе всю славу отдадим.

39

Уместно ли тебя восславить мне,
Коль целиком ты - часть моя живая?
Иль у меня хвала себе в цене?

Иль не себя в тебе я воспеваю?
Давай чуть-чуть отдельно поживем,
Чтоб получилось как-нибудь не вместе
И чтоб я мог воспеть не нас вдвоем,
Но лишь тебя в отдельно взятом месте.
Была б разлука мукой для души
И было бы несносным это бремя,
Когда б не думы о тебе в тиши,
Которые так скрашивают время.
Объединиться разделенным нам
Вот средство - славить здесь того, кто там.

40

Моя любовь, возьми мои любви!
Возьми их все, а все не станет боле, -
Что истинной любовью ни зови,
Нет ничего, чего не взял дотоле.
Коль ты, моя любовь, мою любовь
Взял, чтоб отдать моей любви, то - ладно,
Но коль моей любви не хочешь вновь
Ты сам, виню, чтоб было неповадно!
У нищего украл ты, милый вор,
Но мне простить приходится элодея;
Хоть претерпел я горе и позор -
Любви обиды черной злобы злее.
В тебе, развратник, зло глядит добром.
Убей меня, но не гляди врагом.

41

Когда меня подчас с тобою нет,
Наносишь мне обиды ненароком,
Простительные для беспечных лет,
Подверженных соблазнам и порокам.
Учтив ты - на измор тебя берут,
Красив ты - ищут в красоте усладу,
А коль возьмется женщина за труд,
Сын женщины не выдержит осаду.
Меня ты мог бы пощадить, любя,
Дать отповедь своей красе и летам,
Что вынудили пренебречь тебя
Двойною верностью, двойным обетом:
Ее - ее красою соблазнив,
Своей - своей красой мне изменив.

42

Она - твоя, но мне ее не жаль,
Хотя потеря эта хуже пыток;
Но ты - ее, вот главная печаль.
Вот в чем невосполнимый мои убыток!
На вас обоих не держу я зла:
Ее ты любишь, зная, что я - тоже;
Она затем тебя мне предпочла.
Что ничего мне нет тебя дороже.
Утратил я тебя - нашла она,
Ее утратил - ты нашел счастливо:
Вы счастливы, а боль моя двойна,
Так из любви мне горе принесли вы.
Однако же едины ты и яИ,
стало быть, любовь моя - моя!

43

Смежая веки, зорче я стократ,
При свете дня гляжу, не замечая.

Во сне же очи на тебя глядят,
Твой светлый лик во мраке различая.
Твоя безмерно лучезарна тень,
Встающая передо мной ночами, -
О сколь она светлей, чем ясный день,
Коль вижу я незрячими очами!
Сколь просияли бы твои лучи,
Явись они при свете дня живого,
Коль тень твоя слепым очам в ночи
Несет снопы сияния такого!
Мне день - как ночь, когда тебя лишен,
А ночь - как день, когда приходишь в сон.

44

Когда бы мыслью стала плоть моя,
Тогда бы я разлуки не страшился
И сквозь пространство в дальние края
К тебе в единый миг переместился.
Где б ни был я и где бы ни был ты,
Живая мысль не знает окорота -
Ни океан, ни горные хребты
Не могут задержать ее полета.
Но я - не мысль, вот в чем моя беда,
Проклятья плоти надо мной нависли:
Земля перемешались и вода,
Немыслимо тяжелые для мысли.
Из элементов тела моего,
Помимо слез, не выжмешь ничего.

45

Тебе свои стихии остальные,
Огонь и воздух, я передаю:
Желания и мысли потайные,
Повернутые в сторону твою.
Из четырех коль эти две далеко
Любви моей посольством улетят,
Другие две гнетут меня жестоко,
Сомнениями поедом едят.
В составе усеченном жизнь отвратна,
Страдаю я, задавленный в борьбе,
Покуда не дождусь послов обратно
И не услышу вести о тебе.
И вот мои страданья полегчали,
Но снова шлю послов, и вновь в печали.

46

Жестокою захваченным борьбою,
Как сердцу с оком твой делить портрет?
Его считает око за собою,
Но прав таких, считает сердце, нет:
Мол, весь ты в нем и, дескать, око сроду.
Не видя, и не ведало о том.
Но око аргумент отводит сходу:
Мол, в нем запечатлен ты целиком.
И чтоб не длилась эта тяжба доле,
Присяжных мыслей суд определил,
В чем состоит отныне ока доля,
И сердце ленным правом наделил:
Отходит оку красоты оправа,
А сердце на любовь имеет право.

47

Союз у ока с сердцем заключен
Об обоюдной помощи - на случай,
Когда с тобою взгляд мой разлучен
И стонет сердце от тоски тягучей.

У ока пир глядеть на твой портрет,
И сердце - гость, являющийся к сроку;
И в мыслях о тебе на свой обед
Шлет сердце приглашенье другу-оку.
Вот так, в разлуке, ты со мной всегда,
С моей любовью и влюбленным взглядом,
Не денешься от мыслей никуда,
Я - с ними, а они - с тобою рядом.
Коль мысли спят, на твой портрет гляжу
И взглядом сердце спящее бужу.

48

Сбираясь в путь, я запер на запор
Все ценности в ларце своем укромном,
Чтоб ими даже самый хитрый вор
Не завладел обманом вероломным.
А вот тебя, о свет моих очей,
Моя утеха, а теперь - мученье,
Похитить без отмычек и ключей
Любой способен вор как развлеченье.
Тебя не запер, как в ларце, в груди,
Хоть нет тебя там, знаю - ты на месте,
Отсюда, если хочешь, - уходи,
Не хочешь - оставайся к вящей чести.
Ох украдут! Добыча столь богата,
Что даже верность стала воровата.

49

Тот день, когда (его не кличу я!)
Ты на мои изъяны хмуро глянешь,
И истощит себя любовь твоя,
И, вняв рассудку, ты терпеть устанешь;
Тот день, когда, чужим в толпе пройдя,
Меня не удостоишь ясным взором,
Когда любовь, в надменность перейдя,
Брезгливо вспомнит о себе с позором;
Тот день встречая, я сейчас встаю,
Ничтожество свое признав с отвагой,
Свидетельствую правоту твою
И руку поднимаю под присягой.
Ты разлюбил - и прав, а я суду
В защиту ничего не приведу.

50

Как тяжело, как худо мне в пути!
Ужели еду я. чтоб на чужбине
Мне к выводу печальному прийти:
"Вот столько между нами миль отныне"?
И конь мой не торопится пока,
Влача меня и все мои печали, -
Как будто чует мысли седока,
Мол, чем оно проворнее, тем дале.
Пришпориваю своего коня -
Стеная, он сбивается на шаге.
По этот стон больнее для меня,
Чем шпор моих удары для бедняги.
И этот стон овладевает мной:
Грусть — впереди, а радость - за спиной.

51

Так я коня оправдывал, любя,
За то, что он упрямился умело.
Зачем спешить мне было от тебя?

Вот возвращаться - тут другое дело!
И где б он оправданье отыскал,
Когда мне рыси резвой было б мало?
Я б ветру шкуру шпорами порвал,
Когда бы поспешал он слишком вяло!
Желания не обогнать коню,
Когда со ржаньем бурею горячей
Оно летит, подобное огню,
Не постояв за загнанною клячей.
Прочь от тебя едва влачила ношу;
К тебе я полечу, а клячу брошу!

52

Я, как богач, который под запором
В ларце храня сокровище свое,
Не каждый час его впивает взором,
Чтоб не тупить блаженства острие.
И потому столь велико веселье
По праздникам, что мало их в году,
И потому каменья в ожерельи,
Что покрупней, имеют череду.
Тебя так время держит в заточеньи,
Как шкаф, парча в котором заперта,
Но выберет для торжества мгновенье -
И отворит тюремные врата.
О миг с тобой! В моей груди он будит
Блаженство - был, и предвкушенье - будет!

53

Скажи, ты тень субстанции какой?
Отбрасываешь миллионы теней!
Довольствуется тенью всяк одной,
А ты имеешь много отражений.
Адониса с тебя написан лик -
Он превзойти не может лик твой ясный;
Был древний мир Еленою велик,
Нам явлен ты Еленою прекрасной.
Сам посмотри, вот осень и весна:
Одна твоим богата урожаем;
Другая красотой твоей красна, -
Так ты в богатстве всяком узнаваем.
Весь мир твоею красотой поверен.
Ты, подлинник, еще и сердцем верен.

54

Прекрасное у нас в двойной цене,
Коль постоянством истинным богато.
Прекрасна роза, но милей вдвойне
Пьянящим благородством аромата.
Пускай шиповник столь же цветом густ,
Сколь ал у розы лепесток пахучий;
Он с виду вроде тот же самый куст -
Такой же пышный, стройный и колючий,
Но только с виду: где бы он ни рос,
Увы, никто его не замечает,
Он гибнет всуе. Иначе у роз:
Духи по смерти розы получают.
Так ты утратишь красоту свою,
Но постоянство в стих я перелью.

55

Ни монументов медь, ни мрамор плит
Не могут пережить мой стих всесильный, -
Он облик твой прекрасный сохранит
Надежнее, чем камень надмогильный.

На землю валит статуи война,
И склепы превращает бунт в руины,
Но не сотрут живые письмена
Ни Марса меч, ни смутные годины.
Тебе не заглушится похвала
Ни кляпом смерти, ни вражды забвеньем
И будет до конца времен мила
Бесчисленным грядущим поколеньям.
Покуда сам не встанешь в день Суда,
Ты будешь жить в моих стихах всегда.

56

Любовь, не спи! Иль скажут, что не столь
Остро твое, сколь голода, стрекало,
Чья от обильных яств тупеет боль,
Но завтра яств ему вчерашних мало.
Так ты, насытив ныне алчный взор,
С блаженною взираешь неохотой,
Но завтра голод твой опять остер -
Не вытравить твой дух тупой дремотой.
Да будет обрученным двум сердцам
Разлука морем. Пусть, любовь лелея,
Они, по разным стоя берегам,
День ото дня хотят ее острее.
Разлуку зимней стужей назови,
Но тем теплей весенний день любви.

57

Я раб твой, и желанью твоему
Душа моя всегда служить готова:
Я повинуюсь взгляду одному
И твоего лишь ожидаю зова.
Часов тягучих клясть я не могу,
Покуда ожидаю встречи в муке;
Когда же гонишь своего слугу,
Не думаю о горечи разлуки.
Чем занят ты и с кем ты в этот час,
Не смею вызнать помыслом ревнивым.
Одна лишь мысль в рассудке, что погас:
Кого ты нынче делаешь счастливым?
Любовь слепа: на все твои дела
Сквозь пальцы смотрит и не видит зла.

58

И в мыслях бог, надевший мне оковы,
Мне запретил в досуг вторгаться твой
И требовать отчета в нем сурово, -
Вассал я, жду, всегда я под рукой.
Я узник, ты свободен - понимаю,
Зови - примчаться я не премину,
Готов я ждать, упреки принимаю
И никогда тебя не упрекну.
Где хочешь будь. Пожалован ты правом
Знать счет своим минутам и часам
И суд вершить своим делам неправым,
И оправдать себя ты вправе сам.
Твоих забав, будь хороши иль плохи,
Не осуждаю, сдерживая вздохи.

59

Коль то, что есть, все было, и давно,
И нет под солнцем ничего, что ново,
И заблуждаться разуму дано,
Один и тот же плод рождая снова,

То память пусть в седые времена
Лет на пятьсот своим проникнет взором,
Где в первокниге первописьмена
Отобразили облик твой узором.
Взгляну я, как писали искони,
Такую красоту живописуя, -
Кто лучше пишет, мы или они?
Иль времена переменялись всуе?
Но знаю: их едва ли уступал
Оригиналу мой оригинал.

60

Как волны моря к берегу бегут,
Так и минуты тянутся в цепочке
И полнят вечность, свой минутный труд
Свершив и смерть приняв поодиночке.
Младенчество ко зрелости венцу
Ползет, сияя, но затменья злые
Всю славу эту застят, и к концу
Уносит Время все дары мирские:
Канавы роет на челе красы,
Сокровища природные уносит;
Ничто не в силах отвести косы,
Которая все неизбежно скосит.
Но устоит одно: износу нет
Моим стихам, в которых ты воспет.

61

Не ты ль мне веки образом своим
Смежить мешаешь среди темной ночи?
Иль не твоим я призраком томим,
Бессонные мои язвящим очи?
Не ты ль ко мне прислал свой грозный дух,
Из ревности ища причин для пени:
Мол, чем там занят твой дражайший друг
И не погряз ли он в стыде и лени?
О нет! Твоя любовь не так сильна,
Моя любовь сильнее - и моя же
Меня в ночи глухой лишает сна
И заставляет бодрствовать на страже.
Пока не спишь, мое не дремлет око:
К другим так близко, от меня - далеко.

62

Любовь к себе моим владеет оком.
Она в моей душе, в моей крови.
И даже в покаянии жестоком
Не искупить мне грех такой любви.
Я мню, что сердцем преданней любого
И красотой превосхожу стократ,
Что не сыскать достоинства такого,
Каким сполна я не был бы богат.
Но в зеркале я истину внимаю -
В чертах своих читая смерти знак,
Раскаиваюсь я и понимаю:
Нельзя себе себя любить вот так.
Я приукрасил (но ведь мы едины!)
Твоею красотой свои седины.

63

На день. когда, как я, моя любовь
Себе весь ужас Времени откроет,
Когда похолодеет в жилах кровь
И старость лоб морщинами изроет;

Когда к обрыву ночи подойдет
И, глядя на красы своей владенья,
Он не найдет весны своей красот,
Годами стертых в прах без сожаленья, -
На день тот я оружие держу,
Твой облик сохранить оно поможет:
Теперь его не выскоблить ножу,
Который тряпки плоти уничтожит.
В колонке черных строк ты будешь жив,
Невозмутимо молод и красив.

64

Когда я вижу на челе морщины,
Их Временем наброшенную сеть,
Высокой башни жалкие руины
И зеленью изъеденную медь;
Когда я вижу, как, валы вращая,
На сушу давит море, как тиран,
И как, расход приходом возмещая,
Теснит всей грудью суша океан;
Когда слежу блестящую карьеру,
Что рухнула, чтоб не подняться вновь,
Я принимаю с горечью на веру,
Что Время унесет мою любовь.
Ужасна мысль, но выбор небогатый -
Лишь плакать остается над утратой.

65

Когда гранит и медь, земля и море
Сдержать не могут мощные века,
Что делать красоте в подобном споре?
Как выстоять на стебельке цветка?
Куда тягаться дуновенью лета
С могучим вихрем беспощадных дней,
Когда скалу во прах стирают лета,
Которые железных врат сильней?
Подумать страшно! Неужели сможет
В ларец упрятать Время свой алмаз?
Кто поступи его предел положит?
Кто красоту от разграбленья спас?
Никто б твоей красы не сохранил,
И нет надежды - без моих чернил.

66

Зову я смерть, я видеть не хочу
Достоинство, влачащееся нище,
Ничтожество, одетое в парчу,
Невинности поятой пепелище,
И вероломства дружелюбный взор,
И совершенство, грязью облитое,
И не по чести почести позор,
И попранную мощь немоготою,
И торжество учености пустой,
И рот искусства, заткнутый жестоко,
И искренность, что кличут простотой,
И добродетель в слугах у порока.
Устал я и охотно смерть приму.
Но как тебе тут будет одному?

67

Зачем он жив, когда все бытие
Столь мерзостно, порочно и неверно?
Иль обелить бесчестие свое,
Прикрывшись им, рассчитывает скверна?

Зачем румянец мертвый произрос,
Его ланит румянцу подражая?
Зачем красе поддельной тени роз,
Когда цветут его, взор поражая?
Зачем он жив, когда огня ланит
Разжечь не может нищая Природа?
В пустой казне - его казну хранит
И хвалится, нищая год от года.
Она хранит его как образец
Того, что было и чему конец.

68

Его ланиты - прошлых дней зерцало,
Когда краса цвела легко и всласть
И никаких ублюдков не желала,
Чтоб на ланиты и чело их класть;
Когда покойниц косы золотые
В гробу лежали вместе с головой,
А не вели, в кудряшки завитые,
Чужую жизнь на голове чужой.
Его лицо - тех давних дней отрада,
Довольствуется лишь самим собой.
Его весне чужих цветов не надо,
Он не творит над мертвыми разбой.
Его Природа держит про запас -
Показывать: прекрасно без прикрас!

69

Твои черты увидеть может всяк:
Изъяны в них отыщутся едва ли.
Твой друг признает это и твой враг, -
Вот красота в своем первоначале!
Но тех же судей строгий приговор,
Который прозвучал столь дружным хором,
Окажется иным, когда их взор
Проникнет глубже, чем внимают взором.
Заглянут в мысли, - а судить о них
Нетрудно, ибо мысль красна делами.
К прискорбью, ароматы дел твоих
Испорчены дурными сорняками.
А потому горчит твой аромат,
Что всякого пускаешь ты в свой сад.

70

Не повредит! Не бойся клеветы -
Она всегда в погоне за прекрасным,
Придаток неизбежный красоты,
Как черная ворона в небе ясном.
Невинному хула есть похвала,
Она твоих достоинств не погубит:
Ни пятнышка, чисты твои дела,
Хотя червяк бутон послаще любит.
Дней юности опасные места
Ты обошел с достоинством изрядным,
Но чистотою не замкнуть уста
Завистникам тупым и беспощадным.
Когда б не эта кисея клевет,
Твоими были б все сердца, весь свет.

71

Ты смерть мою оплакивай не доле,
Чем колокол тебе речет о ней,
Что я уже из низкой сей юдоли
В нижайшую сошел юдоль червей.

И, бросив грустный взгляд на эти строки,
Не думай о руке, писавшей их.
Забудь! Ведь муки памяти жестоки.
Люблю тебя, не надо слез твоих!
Так вот, когда меня поглотит глина,
Не надобно мне памяти земной
И твоего не надобно помина -
Пускай твоя любовь умрет со мной.
Чтобы не мог, мое услышав имя,
Глумиться мир над стонами твоими.

72

Когда умру, забудь меня, мой друг,
Чтоб никогда не предавать злословью,
Из-за каких таких моих заслуг
Меня любил ты нежною любовью.
Их не было. Но ты, меня любя,
Достоинств мне припишешь целый ворох,
Которых ждут услышать от тебя
И не признает истина которых.
И чтоб своей любви не запятнать
Сим из любви похвальным оговором,
В земле со мной дай имя закопать,
Чтоб не звучало нам оно позором.
Мне стыдно - и со мною наравне
Стыдиться будешь за любовь ко мне.

73

Во мне такую пору видишь взором,
Когда листвы закончились пиры,
Почти сметенной холода напором;
На хорах голых смолкли птиц хоры.
Во мне ты видишь сумерки такие,
Когда закат уже почти угас,
И ночь, как смерть, кладет свои слепые
Печати, запечатывая глаз.
Ты видишь головню на пепелище,
Что теплится в золе минувших дней,
Чья некогда живительная пища
Теперь ложится саваном над ней.
Ты видишь все, и все ты понимаешь -
И любишь крепче то, что потеряешь.

74

Ты не тужи, когда в тот каземат,
Откуда ходу нет и под залог,
Меня отправят: ты и так богат,
Достаточно тебе вот этих строк.
Их перечтя, найдешь в моих стихах
Все то, что мне оставить надлежит.
И не тужи, что прах ушел во прах. -
Душа моя тебе принадлежит.
И потому совсем невелика
Твоя потеря: я с собой унес
Отходы жизни, пищу червяка,
Косы разбойной жиденький укос.
Во мне ценна душа, ее цени,
Она - в стихах, и у тебя они.

75

Моим голодным мыслям ты - как пища,
Как жарким летом дождик проливной.
Моя борьба с самим собой почище
Той, что ведет богач с своей казной:

То пыжится он, сколь она огромна,
То всюду воры чудятся ему,
То он о ней помалкивает скромно,
То вдруг похвастать вздумает кому.
Так ныне я твои вкушаю взгляды,
Но день пройдет - я их ищу опять:
В моем несчастьи в чем искать отрады,
Как не тобою взоры насыщать?
День на день не приходится: мой стол
То полон яств, то абсолютно гол.

76

Зачем мой стих не склонен к новостям,
Не ищет перемен и вариаций?
Зачем я не гляжу по сторонам,
Чуждаясь поэтических новаций?
Зачем давно твержу слова одни
И наряжаю их в одно и то же?
Того гляди, расскажут - чьи они,
Откуда родом, на кого похожи!
Да оттого, что в строчках у меня
Лишь ты, моя любовь, моя надежда,
И оттого у слов день изо дня
Из старой перешитая одежда.
Как солнце ныне и вчера - одно,
Так и любовь речет, что речено.

77

Твое старенье зеркало покажет,
Часы - твои утраты проследят,
На чистый лист, быть может, строчка ляжет
Как твоего раздумья результат.
Твои морщины в зеркале нелгущем
Тебе напомнят смертный приговор,
А циферблат - о времени бегущем
В безвременье неслышно, словно вор.
Но сохранят тебе страницы эти
То, что не в силах память удержать, -
И мысли стайкой резво, словно дети,
Тебе навстречу выбегут опять.
Раскроешь книгу, счастливый знакомством
С забытым, но живым своим потомством.

78

К тебе как к Музе столько я взывал
И помощь получал твою при этом,
Что, как и мне, взывать к тебе настал
Черед другим завистливым поэтам.
Немому мне твой взор уста раскрыл,
Невежество уча летать по-птичьи,
А им, ученым, дал он пару крыл,
Изяществу их дал полет величья.
Но все же ты стихом гордись моим -
Он дух от духа твой и плоть от плоти,
Ведь только слог подправил ты другим
И придал совершенство их работе.
Ты - все мое искусство, неуч я,
И вся наука у меня - твоя!

79

Покуда я взывал к тебе один,
В мой стих вливалось все твое искусство.
Теперь же ты стал многим господин,
И стих мой растерял былое чувство.

Достоин ты, об этом спору нет,
И лучшего пера, и вдохновенья,
Но все, что в дар тебе несет поэт,
Им взято у тебя с соизволенья.
Ты осознай даров его тщету:
Тебе твою несет он добродетель,
Твою же преподносит красоту,
Которым он в тебе простой свидетель.
Ты платишь сам за все и потому
Платить еще не должен никому.

80

Немею я, когда тебя пою
И знаю, что другой тебе во славу
Настроил лиру звонкую свою, -
И уступить его готов я праву.
Но красоте твоей предела нет
И морю добродетелей нет краю,
Есть место в нем, - плывет чужой корвет,
И я в челне убогом выплываю.
Лишь с помощью твоей я не тону,
Корвет же гордо реет, словно птица,
Но пусть мой жалкий челн пойдет ко дну,
А тот корвет во всей красе промчится,
И пусть он верх одержит надо мной -
Любовь крушенью моему виной.

81

Иль мне тебе надгробный стих слагать,
Иль ты меня проводишь до могилы,
Тебя отсюда смерть не в силах взять,
Хоть взять меня у ней достанет силы.
Здесь имя сохранишь ты на века,
Я - безымянным кану в тенях ночи,
В простой могиле пищей червяка,
Тебя ж узреть живые смогут очи.
Твой памятник - мой стих, его узрят
И прочитают очи лет грядущих,
И языком грядущим повторят,
Когда умолкнут языки живущих.
Ты будешь вечно жить в моих стихах
Живым дыханьем духа на устах.

82

Ты в жены Музу у меня не брал
И волен потому со снисхожденьем
Внимать исполненным тебе похвал
И прочих стихотворцев сочиненьям.
Ты внешностью прекрасен и умом,
Но моего, как видно, мало чувства,
Ты стал искать похвал себе в другом,
Надеясь на новейшее искусство.
Ну что ж, вкуси риторики плодов,
Но после этой принужденной встречи
Признай тепло моих правдивых слов
И искренность моей открытой речи.
Пусть просит краски бледная щека,
А ты и без румян хорош пока.

83

Что ты румян взыскуешь, я не знал,
Засим я избегал прикрас тлетворных;
Я полагал, ты выше всех похвал
И выше подношений стихотворных.

Так долго и молчал я потому,
Что сам в своем достоинстве и благе
Доказываешь ты, что никому
Не передать их словом на бумаге.
Ты мне во грех вменяешь немоту,
Ту, что тебя нисколько не уронит:
Не порчу я словами красоту,
В то время как другой ее хоронит.
Твой глаз один такого полон света,
Что не уложат в стих и два поэта.

84

Кто скажет в похвалу тебе слова,
Богаче этих: ты есть ты, и только?
Внимать им у кого еще права?
И в чьей еще казне сокровищ столько?
Не вылезет тот стих из нищеты,
Что похвалою не добавит чести,
Но тот, что просто скажет: ты есть ты,
Украсит и себя с тобою вместе.
Все, что тебе природою дано,
Копируя, ничуть он не прибавит,
Правдивое рисуя полотно,
И тем себя повсюду он прославит.
А ты любезно внемлешь похвалы,
Которые тебе страшней хулы.

85

Во мне немая Муза так робка,
Когда другие перья навострили,
И в честь твою течет похвал река,
Написанных в наипышнейшем стиле.
Что в слове эти, в мыслях я держу.
Пусть тратятся они на украшенья,
Я служкою неграмотным твержу
Свое "аминь" на эти песнопенья.
На похвалу тебе - "Все это так!
Все истина!" - реку, не споря с нею,
Но в мыслях не такой уж я простак
И, даром что молчу, люблю сильнее.
Цени других за громких слов напор,
Меня - за молчаливых мыслей хор.

86

Ужель его поднявший парус стих,
Который за тобой нажива гонит,
Раздумия мои в утробе их,
Сиречь в моем мозгу, теперь хоронит?
Ужель ученый духом дух его,
Что внял нечеловечьего дыханья,
Отчаянья виновник моего
И моего столь долгого молчанья?
О нет! Ни стих, ни дух его ночной
Похвастаться не могут пред тобою
Блестящею победой надо мной,
Моею наслаждаясь немотою.
Но благосклонности твоей печать,
Что вижу в нем, велела мне молчать.

87

Ну что ж, прощай! Ты не по чину мне:
Ты ныне стал ценить себя дороже.
Тебе судить и о своей цене
И выбирать себе владельца тоже.

Твой дар нежданный я принять был рад,
Ведь никаких заслуг я не имею.
Теперь ты свой патент берешь назад,
Равно как выдал волею своею.
Иль ты не знал тогда своей цены,
Иль обо мне ты рассудил превратно?
Теперь ошибки все устранены -
Ты забираешь данное обратно.
Во сне я мнил: ты - собственность моя;
Я был король, но вот проснулся я.

88

Когда меня посмешищем на суд
Ты выставишь, смеясь со всеми вместе,
Я сторону твою приму и тут
В защиту правоты твоей и чести.
Скажу, мол, это я всему виной
И, мол, никто тебя винить не вправе -
И в результате твой разрыв со мной
Окажется тебе лишь к вящей славе.
Тебя своим позором обелю,
Себе при этом выгоду имея:
Хоть брошен я, но я тебя люблю,
Ты будешь прав - и буду прав вдвойне я.
И дабы не постиг тебя позор,
Любой готов принять я приговор.

89

Чтоб оправдать разрыв, ты оболги,
Найди во мне изъян - я подыграю;
Скажи, мол, хром на обе я ноги,
Безропотно я тут же захромаю.
Сколь низким ты меня ни назови,
Чтоб выглядеть в своей измене краше,
Себя сильней унижу, из любви,
И в корне пресеку знакомство наше.
Не попадусь я взору твоему
И нежное твое забуду имя,
Чтоб нашего знакомства никому
Не выдал голос звуками своими.
С собой бороться стану что есть сил -
Не мил тебе, я и себе не мил.

90

Коль ты решил, порви со мной теперь,
Теперь, когда я предан страшным карам;
Не будь последней из моих потерь,
Ударь меня - и не тяни с ударом.
Порви теперь, а не когда-нибудь,
Когда из бед я выйду безмятежным;
Ты ливнем после тьмы ночной не будь
И не тяни с разрывом неизбежным.
И ежели решил, не надо ждать.
Пока всю горечь бед своих измерю:
Порви со мной теперь и дай познать
Сперва наигорчайшую потерю.
И сколь ужасна ныне жизнь моя,
Тебя утратив, не замечу я.

91

Кто счастлив родословной, кто умом,
Кто силою, кто полною казною,
Кто соколом, кто псами, кто конем.

Кто пышностью наряда показною
У каждого свое в своей цене,
И каждому дано свое пристрастье.
Их счастья, по частям, не нужно мне
Огромное мое едино счастье.
Твоя любовь почетней всех гербов,
Казны дороже и богаче платья,
Престижней жеребцов и соколов,
С ней большего не в силах пожелать я.
Но все отнять ты можешь, - вот беда!
Меня несчастным сделав навсегда.

92

Сколь у меня себя, мой друг, ни рви,
Моею жизнью ты ко мне прикован:
Не крепче жизнь моя твоей любви -
Один конец обеим уготован.
Не трепещу пред мщением твоим -
Убит я буду малым наказаньем.
Как видишь, статус мой неуязвим -
Его не изменить твоим желаньем.
Не взять меня ни гневу на испуг,
Ни переменам духа прихотливым:
Изменишь - и убьешь меня, мой друг.
С тобой был счастлив - и умру счастливь
Кто может это счастье запятнать?
Ты можешь изменить, а я - не знать.

93

Я буду жить в неведеньи своем,
Как муж рогатый; и в лице, что мило,
Искать любовь, хоть знаю обо всем:
Твой взор со мной, а сердце изменило.
Измену я читаю по глазам,
По сумрачности взора это ясно,
Но взор твой честный для меня бальзам:
Измены нет в глазах, они прекрасны!
Тебя ведь так Природа создала,
Чтоб лик твой источал любовь и
Какого б ни таило сердце зла,
Твой взор покажет миру только ела,
Так, в сердце добродетель не тая,
Как Евы яблоко - краса твоя.

94

Кто, власть имея, сильною рукою
Зла не чинит, являя сильный дух,
Кто двигает других, но сам скалою
Стоит неколебим, к соблазнам глух,
По праву тот своей казной великой
Владычествует, всуе не губя, -
Он сам себе является владыкой,
Все прочие - лишь слуги у себя.
Цветок украсит лето дивным цветом,
Собой владея всем, до лепестка,
Но, коль его бутон с гнильцой при этом,
Такой цветок не лучше сорняка.
Прекрасное подчас делами плохо:
В гнилой лилее дух чертополоха.

95

О как прекрасен ты в грехе своем,
Который, как червяк в бутоне розы,
На имени твоем лежит пятном, -
Но облик твой отводит все угрозы!

О похоти твоей молва пошла,
Глумясь над похожденьями твоими,
Но из хулы выходит похвала,
Едва она твое помянет имя.
Дворец прекрасный оскверняешь ты,
Явив себя пристанищем порока,
Чьи пятна под прикрытьем красоты,
Как ни гляди, невидимы для ока.
Хоть в праве ты своем, подумай все ж:
Ведь резать, что не режут, - портить нож.

96

Иной винит твои младые лета,
Иной в них видит прелести залог,
Но тот и этот любят то и это, -
Достоинством твой выглядит порок.
Поддельный перстень на руке державной
Едва ли кто признает таковым,
И точно так поступок твой бесславный
Сочтут едва ль не подвигом твоим.
О сколько б агнцев волк зарезал злобный
Когда б овечью шкуру он имел!
О скольких ты красою бесподобной
Сгубил бы, если б только захотел!
Не надо! Ибо все твое - мое.
Мое и имя доброе твое.

97

Какой зимою стала для меня
Разлука наша, о услада года!
Как я замерз, во тьме не видя дня. -
Бесплодная декабрьская погода!
В разлуке этой лета дни прошли,
За ними осень с жатвой золотою
И прочими исчадьями земли
Прошла вослед брюхатою вдовою.
Но лишь сиротство видел я вокруг,
Вотще плодоношенье это пышно:
Нет лета без тебя, любезный друг,
И без тебя мне певчих птиц не слышно.
А если свистнут, жалок этот свист,
И в страхе пред зимой бледнеет лист.

98

С тобою разлучились мы весною,
Когда апрель нарядный расписал
Луга своею кисточкой цветною
И сам Сатурн смеялся и плясал.
Ни щебет птиц, ни луга ароматы,
Ни свежесть расцветающей земли
Не скрашивали мне моей утраты
И в хоровод повлечь свой не могли.
Середь белых лилий я стоял в печали,
Не славил роз румяных торжество -
Они, как списки об оригинале.
Мне речь вели - не более того.
Глухой зимой казалось это лето:
Но мне, лишь тень твоя вся роскошь эта.

99

Пенял фиалке я: "Не ты ли с уст
Любимого украла ароматы?
И пурпур лепестков, что слишком густ,
Ужели не из жил его взяла ты?"

Руки твоей у лилий белизна,
А цвет волос - в бутонах майорана;
Воровка роза от стыда красна,
Бела другая - в страхе от обмана,
А третья - не красна и не бела,
Взяла себе твое дыханье лета;
Такие наказуемы дела -
И ест ее теперь червяк за это.
Прекрасными цветами полон сад,
Но крадены их цвет и аромат.

100

О Муза, что-то голос твой исчез!
Что ж не поешь источник вдохновенья?
Иль тратишься на скудной ниве пьес,
Ничтожные кропая сочиненья?
Забывчивая, воротись и пой,
И в песнях возмести свои растраты
Тому, кто дал тебе и голос твой,
И мастерство, которым днесь жива ты.
Все борозды с чела его сотри,
Что Время нанесло стилом тяжелым,
Перо свое сатирой заостри
И на смех Время подними глаголом!
Спеши воспеть недолгую красу
И Времени останови косу.

101

Ты, верностью в красе пренебрегая,
О Муза, извиненье сыщешь где?
Ведь, красоту и верность воспевая
В возлюбленном, прославишься везде.
Иль скажешь, мол, для верности румяна
Не нужны, есть у ней свои цвета;
Мол, красота верна, коль без изъяна,
Не тронь, коль совершенна красота?
Доколе, Муза, будешь ты лениться?
Не смей молчать! Ты петь его должна
Так, чтоб, когда падет его гробница,
Он был во все прославлен времена.
Возьмемся же за дело мы отныне,
Чтоб сохранить его таким, как ныне.

102

Любовь моя сильна не напоказ,
Не напоказ вдвойне она нежнее.
Словесных ей не надобно прикрас,
Ведь не торгую я на рынке ею.
Когда любовь пришла к тебе и мне,
Я пел ее младенческие лета,
Как соловей, что звонок по весне,
Но замолкает к середине лета.
Не то чтоб лето хуже, чем весна,
Когда свистал певец в ночном дозоре,
Но летом с каждой ветки песнь слышна,
А соловей не свищет в общем хоре.
Надоедать из хора не хочу
И потому, как соловей, молчу.

103

Я б с нищей Музой петь тебя был рад -
Желанья славы с нею мы не чужды,
Но наш предмет достойнее стократ,
И в наших похвалах ему нет нужды.

Поэтому стихов не жди моих.
Ты в зеркале своем увидишь взором
Прекрасный лик, который жалкий стих
Покроет несмываемым позором.
Тут править что-то было бы грешно:
Корежить идеал никто не вправе.
А у меня призвание одно -
Тебя воспеть к твоей великой славе.
Ведь то, что видишь в зеркале своем,
Прекраснее того, что мы споем.

104

Ты неизменно юн в глазах моих,
Ведь ты прекрасен так же, как вначале,
При первой встрече. Три зимы седых
Трех лет наряды с пышных крон сорвали,
Трех весен зелень трижды в желтизне
Трех осеней безропотно сгорела,
Но перемен в тебе не видно мне,
Тебя затронуть Время не сумело.
Но красота, как стрелка на часах,
Смещается, хоть скрадено движенье.
Так ты, хоть и застыл в моих глазах,
Все ж старишься, обманывая зренье.
Так вот страшись и знай, ты, темнота, -
От веку умирала красота.

105

Пусть не винят в язычестве меня -
Не идол мой возлюбленный нисколько,
Хоть, как язычник, я день изо дня
Пою ему, хвалу ему - и только.
Красив и нежен он, любовь моя,
И постоянен равно неизменно,
И неизменно постоянству я
Свои стихи слагаю вдохновенно.
"Прекрасный, добрый, верный", - я твержу,
"Прекрасный, добрый, верный", - только это,
И темы я другой не нахожу:
Все три в одном - вот тема для поэта!
"Прекрасный, добрый, верный" - врозь подчас,
Но вот все три в одном на этот раз.

106

Листая хроник древние листы
О красоте людей времен тех дальних,
Прочту стихи во славу красоты
Красавиц и красавцев идеальных.
Но вижу я, что древнее стило
В своей чудесной красоты картине
Ланиты, очи, губы и чело
Дает точь-в-точь как ты являешь ныне.
Тебя, как видно, видели они
И описали силою прозренья.
Проникнув оком прямо в наши дни,
Но не хватило зренья и уменья.
А что прикажешь делать нам сейчас,
Чей нем язык, хотя дивится глаз?

107

Ни страх мой, ни вселенский дух-пророк,
Чье тьму времен пронизывает око,
Любви моей мне не укажет срок,
Хотя она дана мне лишь до срока.

Затмилась тихо смертная луна,
Пророчества авгуров вышли лживы,
Уверенность на трон возведена,
И вечные объявлены оливы.
И это все - бальзам на раны мне,
Любовь моя свежа, я весел снова -
И не умру с другими наравне,
Которые в веках не имут слова.
В стихах и ты пребудешь - и скорей
Падут гробницы и гербы царей.

108

Что в мыслях есть, достойное бумаги,
Чего мой верный дух тебе не дал?
Какой еще он не принес присяги?
Каких еще не высказал похвал?
Нет ничего. Но все же днем и ночью
Твержу я, как молитву, все одно:
Ты - мой, я - твой, с тех пор как я воочью
Узрел тебя, - другого не дано.
Бессмертная любовь, рождаясь снова,
Не видит седины - она свежа,
Морщины нипочем ей - и готова
Из старика творить себе пажа,
И вспыхивает в сердце с новой силой
Там, где наружность кажется могилой.

109

Я не изменник, не вини меня,
Хотя разлука - признак охлажденья.
Что, душу я в твоей груди храня,
Покинул сам себя без сожаленья.
Но тут мой дом, и я вернулся вновь,
И более отсюда я - ни шагу:
Не износилась по пути любовь,
И пятна смыть свои принес я влагу.
И пусть порок течет в моей крови,
Но все ж не столь мои ужасны пятна,
Чтоб драгоценный дом своей любви
Я променял и не пришел обратно.
Без милой розы, без тебя, мой друг,
Весь мир - ничто, и пусто все вокруг.

110

О да, увы, в шутах я побывал,
Зевак потешил пестрою обновой,
Задешево богатство продавал,
Старинную любовь пятная новой.
О да, увы, глаза я отводил
От верности и в этом помраченьи
Вторую юность сердцу находил
И приносил тебе одни мученья.
Но хватит разжигать мне аппетит!
Все кончено, возьми, что бесконечно. -
Моя любовь тебя не огорчит,
Мой бог, к тебе привязан я навечно.
Меня к земному раю приведи -
И к любящей прижми своей груди.

111

Мой милый друг. Фортуну побрани,
Виновницу моих поступков скверных.
В глазах людей меня клеймят они,
И на людях я в муках непомерных.

Я в пятнах, как красильщика рука, -
От имени не в силах отложиться.
Ты пожалей больного старика
Хотя б чуть-чуть и дай ему отмыться.
Мою заразу уксусом пои,
Мне в радость будет горькая настойка,
Приму любые снадобья твои
И вынесу любую кару стойко.
Возлюбленный, больного пожалей -
Мне жалости целительной налей.

112

Бальзам мне на клейменое чело
Твоя любовь и нежное участье.
Кто б ни рядил меня в добро и зло,
В твоей лишь похвале взыскую счастья.
Ты для меня весь мир! Главу склоня,
Стыдить и славить наделяю правом.
Я мертв для всех, мертвы все для меня,
Лишь ты судья делам моим неправым.
Молву я бросил в бездну немоты,
Мой слух гадючий ей теперь не внемлет;
Ни лести, ни бесстыдной клеветы
Моя глухая совесть не приемлет.
Я жажду только слова твоего,
Все остальное, мнится мне, мертво.

113

В разлуке глаз мой у меня в мозгу,
А тем, которым смотрят на дорогу,
Полуслепым, я мало что могу,
Хотя и различаю понемногу.
Ни сердцу глаз картины не дает,
Блуждает взор, рассеян и неточен,
Ни к мозгу не течет его отчет -
И ни на чем он не сосредоточен.
Уродине и чуду красоты,
Изящному и грубому предмету -
Всему он придает твои черты:
И голубю, и врану, тьме и свету.
Тобою переполненный сейчас,
Мой верный мозг неверным сделал глаз.

114

Ужель мой мозг, увенчанный тобою,
Чуму пьет из монаршей чаши - лесть?
Иль глаз не лжет - и некоей волшбою
Дано ему из чудищ произвесть
Небесных херувимов с ликом ясным,
Как двойники похожих на тебя,
Представить безобразное прекрасным,
Едва его поймает взгляд, любя?
Конечно лесть! И из монаршей чаши
Пьет мозг мой, а угодливый мой глаз
В деталях малых знает вкусы наши
И ублажить сполна желает нас.
Пусть это яд, но грех сей невелик:
Ведь глаз мой первым чашу пить привык.

115

Увы, в своих строках тебе я лгал,
Сказав, что не могу любить сильнее, -
Тогда никак я не предполагал,
Что пламень мой способен быть полнее.

Но, тиранию Времени признав,
Чьи неисповедимые напасти
Ломают веру и лишают прав,
Мнут красоту и низвергают власти,
Уверенный, что миг неверен всяк,
Я жил тогда одной минутой тою,
Сказав тебе, - и вот попал впросак! -
Мол, я люблю с предельной полнотою.
Любовь дитя. А я назвал, прости,
Созревшим то, чему дано расти.

116

Не признаю препятствий я для брака
Двух честных душ. Ведь нет любви в любви,
Что в переменах выглядит инако
И внемлет зову, только позови.
Любовь есть веха, коей с бурей в споре
Дано стоять и вечно не упасть,
Любовь - звезда судам в безбрежном море,
Чью высоту измеришь, но не власть.
Любовь - не шут у Времени, хоть розы
Ланит и губ серпом сечет оно,
Не страшны ей дней и недель угрозы,
Стоять ей до конца времен дано.
Иль я не ошибаюсь в этом, или
Я не поэт и люди не любили.

117

Меня за неуплату обвини ты
И должником нечестным назови
За то, что мною были позабыты
Обязанности строгие любви,
И время, что твоим по праву было,
Я отдавал ничтожествам сполна,
И ветру подставлял свои ветрила,
Чтоб уносила прочь меня волна.
И, подведя итог своим уликам,
В преступном небрежении виня,
Ты в гневе накажи меня великом,
Но ненавистью не казни меня.
Ведь ты моей измене тем обязан,
Что факт твоей невинности доказан.

118

Как мы, вкушая за обедом плотным,
Едим приправы, небо горяча,
И как желудок чистим зельем рвотным,
Его от хвори загодя леча,
Так яств сладчайших стол твой объедая,
Я горечь добавлял себе в еду,
Размыслив так, что загодя тогда я
Грозящие недуги отведу.
Увы, пуста в любви такая мера,
Лекарство это впрок мне не пошло,
Сии предосторожности - химера:
От многого добра не лечит зло.
И потому урок теперь усвою:
Лекарства - яд больному столь тобою.

119

Как выпил я настоя слез Сирены,
Порочных в корне аки самый ад,
Надеясь в страхе и страшась измены,
Теряя все, чем мог бы быть богат?

Как сердце на вершине счастья сладкой
Вступило на порочный путь обид?
Как заболел я этой лихорадкой,
В которой очи лезут из орбит?
Но есть в пороке польза, право слово! -
Добро нам приумножить злом дано:
Любовь, из пепла поднятая снова,
Прекраснее того, что сожжено.
Пристыженный, вкушаю я покоя -
И так в пороке стал богаче втрое.

120

Мне на руку измена та твоя,
И, памятуя давние печали,
В своей вике согнуться должен я, -
Мое ведь сердце вовсе не из стали.
Коль ты в моей измене пострадал,
Как я в твоей, мне жаль тебя, а я-то,
Мучитель твой, труда себе не дал
Припомнить, как я сам страдал когда-то.
О пусть та наша горестная ночь
Мои былые оживит мученья
И вынудит меня тебе помочь,
Как ты тогда мне, дав бальзам смиренья.
Но дабы равноправье соблюсти, -
Ведь я простил! - и ты меня прости.

121

Уж лучше быть порочным, а не слыть,
Когда внимаешь понапрасну пеням.
Приятным удовольствию не быть,
Коль мы не сами так его оценим.
Что углядит в страстей моих игре
Развратом черным вскормленное око?
Как тот, кто видит зло в моем добре,
Судьею будет моего порока?
Я - это я! Кто выдал им права
Мои проступки измерять своими?
Я, может, прям, а мера их крива,
Я не желаю быть судимым ими!
А то всеобщим выйдет приговор:
Порочен всяк - и всякому позор.

122

Твой дар, твои листы, в моем мозгу,
И о тебе там записи повсюду.
И там я их века хранить могу,
Не то что на бумаге - не забуду.
Пусть не века, но до тех пор, пока
Мой мозг и сердце в этом мире живы,
Их не сотрет забвения рука
И не найдет в них для себя поживы.
Бумаги жалкой тщания пусты,
Чужды счета делам любви и чести.
Прости, я потерял твои листы,
Но ты в моих листах на прежнем месте.
Коль стану на бумажках все хранить -
В забывчивости можешь обвинить.

123

Не хвастай, Время, будто я меняюсь.
Все пирамиды мне твои смешны,
Все не в новинку, я не удивляюсь, -
По старым образцам возведены.

Жизнь коротка, и мы дивиться рады
Старью, что выставляешь напоказ:
Мы принимаем старые наряды
Как новые, пошитые для нас.
Отринув все что есть и что в помине,
Тебе я бросить вызов свой могу!
Все хроники и все, что видим ныне,
Все - ложь твоих мгновений на бегу.
Клянусь, все западни твои минуя,
Я буду верен и не изменю я.

124

О, будь моя любовь дитя страны,
Его могла б Фортуна с полным правом,
Играя тем, права чьи неполны,
К цветам отнесть или к ничтожным травам.
Но он отнюдь не случая игра,
Его не тронут ни фавор, ни смута,
Ни все посулы счастья и добра,
Чем соблазняет каждая минута.
Ему благоразумье ни к чему
Зарящихся на временные брашна,
Благоразумью верен своему -
Не нужно солнц ему и гроз не страшно.
Свидетели тому - шуты минут,
Чья смерть - добро, а жизнь - порок и блуд.

125

Иль милости, дарованные мне,
Я заслужил любовью показною?
Иль пало в прах с руиной наравне
Для вечности заложенное мною?
Иль мне банкротов тех пример пустой,
Польстившихся на блещущее злато
И ради яств забывших вкус простой
И какова за яства те расплата?
Нет, жалкий раб я сердца твоего!
Прими от сердца дар мой этот скудный
И не пеняй на простоту его -
Я возвращаю долг свой обоюдный.
Прочь, лжесвидетель! Коль душа верна,
Чем гнет сильнее, тем вольней она.

126

Прекрасный мальчик, над твоей красой
Не властно Время со своей косой.
Все любящие вянут, только ты
Все хорошеешь в блеске красоты.
Пока еще Природа держит меч
И может красоту твою сберечь,
Дабы поток минут переломить
И красотою Время посрамить.
Но бойся! Ты - игрушка у нее:
Отдаст она сокровище свое.
По векселям платить настанет срок,
Расплатится тобой - и весь итог.

127

Издревле черный цвет был не в цене,
Не признавали красоты за черным,
Но ныне черный преуспел вполне,
А красота живет с пятном позорным,

Поскольку всякий на лицо свое
Кладет прикрасы вопреки природе, -
Нет имени и чести у нее,
И красоту узришь в любом уроде.
Как ворона крыло, как смоль черны
Возлюбленной моей власы и очи
В знак траура о тех, что лишены
Красы своей, но наводить охочи.
Ей траур, так идет, что черноту
Отныне признают за красоту.

128

Ты пальчиками, музыка моя,
По клавишам счастливым пробегая,
Слух услаждаешь, музыку лия,
Гармонию блаженства исторгая.
О клавиши! Завидую я им -
Благословенны, пальчики целуя.
Такую милость бы губам моим,
Но рядышком в смущении стою я.
Ты клавишам в пробеге звучных гамм
Немыслимые делаешь поблажки,
А мне обидно, что живым губам
Ты предпочла сухие деревяшки.
Коль клавиши ты жалуешь вполне,
Им пальчики отдай, а губы - мне.

129

Равно растрата духа и стыда -
Вот любострастье в действии: огромно,
Убийственно, исполнено вреда,
Жестоко, дико, грубо, вероломно.
Неистова охота у него
И ядовиты сладкие приманки,
Но после утоленья своего
Его презренны жалкие останки.
В пылу и в насыщении своем
Безумно и подмазывает густо,
Блаженство - в, блажь глупая - потом,
Надежда счастья - до, а после - пусто.
Все ведомо, но ведомо навряд,
Как избежать небес, ведущих в ад.

130

Ее глаза на солнце не похожи,
Коралл намного губ ее красней,
И не белее снега смуглость кожи,
И волосы как смоль черны у ней,
И щеки далеко не так богаты,
Как роз дамасских бело-алый куст,
И я послаще знаю ароматы,
Чем запах, что с ее слетает уст.
Люблю ее послушать, но признаю,
Что музыка куда милее мне.
Как шествуют богини, я не знаю,
Но поступь милой тяжела вполне.
И все ж она не менее прекрасна
Тех, что в сравненьях славили напрасно.

131

Ты беспощадна, равно как все те,
Чья красота жестокость в сердце множит.
Ты знаешь, что тебе по красоте
Нет равных для меня и быть не может.

Тебя узрев, рекут мои друзья,
Мол, ты не стоишь этаких страданий.
Перечить громко им не смею я,
Но сердцем верен я без колебаний.
И то, как больно сердцу моему,
Которое измучилось ужасно,
Прямое доказательство тому,
Что чернота твоя по мне прекрасна.
Не чернота, а черные дела
Причина клеветы и корень зла.

132

Люблю твои глаза, их внемлет взгляд
Всю боль, которой мучаешь усердно,
Они оделись в траурный наряд
И на меня взирают милосердно.
Не красит столь светло рассветный луч
Ланиты темно-серые востока,
Не столь ласкает край закатных туч
На западе звезды вечерней око,
Сколь в трауре глаза твои нежны.
Твой траур - сострадания основа.
Дай траур сердцу - милости нужны
Мне сердца твоего и остального.
Признаю черным цвет у красоты -
Уродлива, что не черна, как ты.

133

Будь проклято то сердце, что сердца -
Мое и друга! - обрекло на муки.
Ему меня терзать бы до конца,
Оно ж и другу заломило руки.
Меня меня лишил твой взор, губя,
Меня второго он присвоил тоже, -
Лишен его, себя да и тебя,
Я мучаюсь, тройную пытку множа.
Замкни мое в своей стальной груди,
А сердце друга пусть в моем пребудет,
Ты узника в охрану отряди -
В моей темнице друг не пытан будет.
Прошу вотще: я твой и так вполне,
В твоей тюрьме, со всем, что есть во мне.

134

Итак, он твой. Но за него в залог
Готов тебе я сам себя представить,
Чтоб обрести мой друг свободу мог,
А я себе второе "я" оставить.
Но против ты, и против он вдвойне:
Ты - из корысти, он - из благородства,
Поскольку поручителем был мне
И сам попал под судопроизводство.
Владея векселями красоты,
Как ростовщик, наживой одержимый,
К суду за долг мой друга тащишь ты.
Пропал из-за меня мой друг любимый!
И вот теперь твои -и я, и он.
Залог он внес, но воли я лишен.

155

Есть у тебя "Желание" свое,
"Желанье" сбоку и мое "Желанье".
Средь этих трех тут лишнее мое:
Мое ведь твоему - как наказанье.

Огромное, ужель среди своих
Оно мое желанье не приемлет?
Ужель, внемля желанию других,
Оно желанью моему не внемлет?
Не перельется море через край,
И влага ливня не опасна волнам;
К своим мое желанье принимай -
И с ним твое "Желанье" станет полным.
Ни милых, ни немилых не гони:
В "Желаньи" том одно - я и они.

156

Коль за меня душа начнет пенять,
Скажи ей, дескать, я - твое "Желанье"
И надлежит желанье исполнять,
Приняв мое желанье во вниманье.
С "Желанием" твоей любви казна
Желаньями с моим желаньем вместе
Пребудет к общей радости полна, -
Мое там будет с краешку на месте.
Я в блеске этом окажусь в тени,
Подавлен превосходством многократным,
Но ты меня, однако же, цени,
Ничтожеством я буду, но приятным.
Имей, любя лишь имя, пониманье:
Меня ты любишь, ибо я - "Желанье".

137

Что, Купидон слепой, творишь со мной?
Не вижу то, на что взирают очи:
В погоне за небесной красотой
Они до безобразного охочи.
Пусть сослепу в пылу твоей игры
Они в торговый порт теперь попали.
Но сердце там зачем твои багры
Так держат, что отцепишься едва ли?
Оно общинный выгон почему
Обязано считать владеньем частным?
И сколько можно зренью моему
Уродливое скрашивать прекрасным?
Доколе же в чуме такой, скажи,
Моим глазам и сердцу жить по лжи?

138

Когда она клянется, что верна,
Я верю ей, хоть знаю: лжет бесстыдно.
Меня юнцом зеленым мнит она,
Но это мне нисколько не обидно.
Пусть юн в ее глазах я буду все ж,
Хоть знает, что не юноша давно я,
Но правде я предпочитаю ложь, -
Так ложью мы повязаны двойною.
С чего бы ей измену не признать,
А мне мои года в ответ на это?
В любви, пусть мнимо, надо доверять,
А старость, полюбив, скрывает лета.
И потому я лгу тебе, ты - мне,
И ложью льстим друг другу наравне.

139

Оправдывать тебя я не привык,
Не притерпелся к жесточайшим ранам;
Не рань меня очами - есть язык,
В лицо меня убей, а не обманом.

Скажи, что ты отныне не моя,
Не отводи при встрече взор свой милый.
Зачем хитрить, когда разгромлен я
И взять меня ты можешь просто силой?
Но, может, зная, сколь твой страшен взор,
Его отводишь ты, меня жалея,
Чтоб над другим свершился приговор,
Который самой страшной пытки злее?
Нет, пощади не так! Но средь скорбей,
Из жалости взглянув, меня добей.

140

Сколь ты жестока, столь же будь умна,
Пока мое под пыткою терпенье
Скрывать еще способно имена,
Твое не выдавая преступленье.
Благоразумно поступи со мной:
Хоть ты не любишь, обмани речами.
Так при смерти поправки ждет больной,
Намеренно обманутый врачами.
Иначе в муках я с ума сойду
И показанья дам единым духом,
А мир наш подл - пусть сказано в бреду,
Внимает он всему безумным ухом.
И чтоб тебя порочить мир не мог,
Смотри в лицо, хоть сердце смотрит вбок.

141

В тебя нисколько не влюблен мой глаз -
Твои изъяны спрятать невозможно,
Однако зренье сердцу не указ -
Оно в тебя влюбилось безнадежно.
Речами не ласкаешь ты мой слух,
Не знаю я твоих прикосновений,
Ни вкус не услаждаешь мой, ни нюх -
Ты чувствам не приносишь наслаждений.
Но ни мой ум, ни чувства впятером
Не могут с сердца снять твои оковы -
Вассалом верным при дворе твоем,
Рабом кандальным быть оно готово.
Мне на руку одним чума моя:
Ты вводишь в грех, но ты же - мой судья.

142

Любовь - мой грех, тебе претит она,
В твоих глазах греховна и убога,
Но ты сама не менее грешна, -
И стоит ли меня судить так строго?
И не твоим устам меня судить,
Подложные скреплявшим документы
Любви печатью алой, чтоб лишить
Чужие ложа их законной ренты.
Пусть я люблю тебя, а ты - того,
Кто для тебя, как ты мне, есть отрада.
Подай мне жалость сердца своего -
И жалость будет жалости награда.
А если жалость в сердце не найдешь,
Ты не получишь то, что не даешь.

143

Равно как бережливая хозяйка,
Что за сбежавшим гусаком бежит,
Которого теперь поди поймай-ка,
В то время как оставленным лежит

Дитя ее, и тянет к ней ручонки,
И плачет, и зовет назад ее,
Забывшую о кинутом ребенке
В погоне за сбежавшим от нее, -
Так ты меня, свое дитя, бездумно
Оставила, чтоб беглеца поймать.
Поймав же, воротись благоразумно
И поцелуй, как любящая мать.
Тебе желаю изловить "Желанье",
Коль, воротясь, уймешь мои рыданья.

144

Мне две любви даны к добру и к худу,
Два ангела сведут меня с ума:
Мужчина, светел облик чей повсюду,
И женщина, чей облик всюду - тьма.
Творя мне ад, мой жено-ангел черный
Другого искушает красотой,
Преследуя своей гоньбой позорной,
Чтоб в беса превратился мой святой.
Пока я не имею верной вести,
Насколько белый ангел виноват,
Но оба далеко и оба вместе, -
Похоже, ангел ангела свел в ад.
Но мнительность не властна надо мной,
Пока не сжег хорошего дурной.

145

Уста воспетой мною в гимне,
Которой я - вернейший Друг,
"Я ненавижу" изрекли мне,
Но, видя страшный мой испуг,
На милость гнев они сменили
И, сделав ласковою речь,
Иное мне заговорили,
Дабы от смерти уберечь:
"Я ненавижу", - но с добавкой,
Идущей, словно свет за тьмой,
Которая бредет чернавкой
С небес во ад, к себе домой, -
"Я ненавижу", - и, любя,
Жизнь возвратили: "...не тебя!"

146

Моей греховной плоти центр, душа,
Узда мятежным силам и преграда,
Зачем ты, увяданием дыша.
Так тратишься на росписи фасада?
Кто подновляет обветшалый дом,
Коль оговорен краткий срок наема?
Иль черви тело не съедят потом,
Наследники оставленного дома?
Беднеют слуги - богатеешь ты,
Копи казну на этом увяданьи
И вечность покупай за счет тщеты.
Кормись в дому, не думая о зданьи.
Есть будешь Смерть, как нас дано ей есть,
Грядет смерть Смерти, значит, вечность есть!

147

Моя любовь подобна лихорадке,
Желающей сама себя продлить.
Лекарства же в огонь ее лампадки
Способны только маслица подлить.

Мой разум, осердясь, как лекарь строгий,
Что не хочу его пилюли есть,
Меня покинул: понял я, убогий, -
Пилюлями желанье не известь.
Неизлечим, с ума я скоро съеду,
Блуждает разум, сбившийся с пути, -
И мысли, и слова подобны бреду,
В них невозможно истину найти.
Я мнил, ты светозарна и ясна,
А ты черна, как ад, как ночь, темна.

148

Глаза Любви в глазницах у меня,
Но истины противу это зренье!
Иль разум, а не зрение виня,
Обязан я винить за искаженья?
Но коль прекрасно то, что любит взор,
То почему уверен мир в обратном?
А если нет - глазам Любви позор
За то, что видят красоту в отвратном.
А впрочем, как глазам Любви не лгать?
В слезах они не в силах видеть ясно.
Так солнцу в тучах мира не видать,
Покуда вихрь их не прогонит властно.
Любовь слезами взор морочит мой,
Дабы меж тем вершить порок самой.

149

Не говори, что не люблю тебя.
Иль не вдвоем воюем мы со мною?
Иль вовсе и не я, забыв себя,
Готов тебе отдаться всей душою?
Иль подружился с недругом твоим?
Иль похвалил того, кого ругаешь?
Иль я самим собою не гоним,
Когда сердита на меня бываешь?
Иль я своей гордыней обуян
И счел тебе служение позором,
Когда я славлю каждый твой изъян
И помыкаешь мною властным взором?
Но я пребуду нелюбим тобой:
Ты любишь тех, кто зряч, а я слепой.

150

Какой волшбой питаешь мощь такую,
Чтоб я тебе, бессильной, сердце сдал,
Да так, чтоб лгал глазам напропалую
И то, что мир уродлив, утверждал?
Как доброе ты делаешь из злого,
Да так, что в самом смертном из грехов
Мне мнится добродетели основа
И я твой грех превозносить готов?
О как ты преступленьями своими
Крепишь мою любовь день ото дня?
Пусть я люблю презренную другими,
Но с ними ты не презирай меня.
Поскольку я люблю тебя грешащей,
То я твоей любви достоин вящей.

151

Юна да и бессовестна любовь,
Хоть совесть рождена, как знаем, ею.
Не искушай обманом вновь и вновь,
Чтобы моей вине не стать твоею.

Ведь, преданный тобой, я предаю
Свой дух во власть бессмысленного тела,
Дает он телу грамоту свою
Вершить любовный пир, как захотело.
Твое услышав имя, плоть встает
И на тебя перстом победным кажет,
Поденных не чурается работ:
С тобою постоит - и рядом ляжет.
Сознанья в сей "любви" не наблюдаю,
Но из любви встаю и опадаю.

152

Любя тебя, я предал, признаю;
Любя меня, ты предала, но дважды:
Нарушив клятву верности свою
И невзлюбив, влюбившись вновь однажды
Ты - дважды, но тебя я предавал
Раз двадцать! О, моя вина огромна -
Тебя я под присягой оболгал
И предал бесконечно вероломно.
Я клялся многократно с давних пор,
Что ты добра, нежна, верна, прекрасна,
И, обеляя, вынуждал свой взор
Ослепнуть иль не видеть беспристрастно.
Я клялся, что чиста душа твоя, -
И против правды лгал так подло я.

153

Спал Купидон, забыв свои дела.
Одна из дев Дианы из-под бока
Его горящий факел подняла
И погрузила в ключ его жестоко.
Огонь любви взяла в себя вода,
И стал кипящей чашей ключ, а вскоре
Больные стали приходить сюда,
Чтоб излечиться от приставшей хвори.
Свой факел Купидон огнем зажег
Очей моей любимой, а на пробу
Им тронул грудь мне - я и занемог
И тщетно у ключа лечу хворобу,
Но излечусь я лишь в первоогне -
Необходимы очи милой мне.

154

Божок любви уснул средь луговины,
Про факел позабыв на время сна.
Его узрели нимфы той долины,
Что соблюдают девственность; одна,
Из посвященных та, что всех затмила,
Решив, что слишком жарко разожжен,
Взяла его и в воду погрузила -
И так был Купидон разоружен.
Источник же, приняв огонь Любови.
Целебным стал, леча любой недуг.
И мне там ванны принимать не внове,
Но вот что вынес я из этих мук:
Любовь хоть греет воду ключевую,
Сама же в ней не стынет ни в какую.
Вильям Шекспир.
Сонеты (в переводе А.М.Финкеля)
Из книги "Шекспировские чтения".

1976 год, редактор А. Т. Лифшиц.
Сонет 1
От всех творений мы потомства ждем,
Чтоб роза красоты не увядала,
Чтобы, налившись зрелостью, потом
В наследниках себя бы продолжала.
Но ты привязан к собственным глазам,
Собой самим свое питаешь пламя,
И там, где тук, ты голод сделал сам,
Вредя себе своими же делами.
Теперь еще и свеж ты и красив,
Весны веселой вестник безмятежный.
Но сам себя в себе похоронив,
От скупости беднеешь, скряга нежный.
Жалея мир, грабителем не стань
И должную ему отдай ты дань.
Сонет 2
Когда тебя осадят сорок зим,
На лбу твоем траншей пророют ряд,
Истреплется, метелями гоним,
Твоей весны пленительный наряд.
И если спросят: "Где веселых дней
Сокровища и где твой юный цвет?"
Не говори: "В глуби моих очей" -
Постыден и хвастлив такой ответ.
Насколько больше выиграл бы ты,
Когда б ответил: "Вот ребенок мой,
Наследник всей отцовской красоты,
Он счеты за меня сведет с судьбой".
С ним в старости помолодеешь вновь,
Согреешь остывающую кровь.
Сонет 3
Скажи лицу, что в зеркале твоем:
Пора ему подобное создать.
Когда себя не повторишь ты в нем,
Обманешь свет, лишишь блаженства мать.
Где лоно невозделанное то,
Что оттолкнуло б дивный этот плуг?
Своей могилой хочешь стать за что,
Любви своей в себе замкнувши круг?
Ты - зеркало для матери, и ей
Ее апрель показываешь ты.
И сам сквозь окна старости своей
Увидишь вновь своей весны черты.
Но если ты живешь самим собой,
Умрешь один - умрет и образ твой.
Сонет 4
Зачем лишь на себя, прекрасный мот,
Ты красоту расходуешь без счета?
Не в дар, но в долг Природа нам дает,
Но только щедрым все ее щедроты.
Зачем же, скряга дивный, захватил
Ты выданную для раздачи ссуду?
О ростовщик! Твоих не хватит сил,
Чтобы прожить сокровищ этих груду.
Ведя дела всегда с самим собой,
Себя лишаешь верного дохода.
Но о себе ты дашь отчет какой,
Когда уйти велит тебе Природа?
Не пущена тобою в оборот,
Краса твоя без пользы пропадет.
Сонет 5
Минуты те же, что произвели
Прелестный образ, радующий глаз,
Красу его сметут с лица земли,
Обезобразят все, ожесточась.

И время неустанное ведет
На смену лету дикость злой зимы:
Листва спадает, вместо соков - лед,
Краса в снегу, и всюду царство тьмы.
И если бы не летний свежий дух -
Текучий узник в ясном хрустале -
То вся бы красота исчезла вдруг,
И след ее пропал бы на земле.
Зимой цветок теряет лишь наряд,
Но сохраняет душу - аромат.
Сонет 6
Так не давай зиме, чтобы она
Твой сок сгубила стужею своею.
Пока краса твоя еще сильна,
Какой-нибудь сосуд наполни ею.
Никто мздоимцем не сочтет тебя,
Коль с радостью тебе лихву отвесят.
Ты будешь счастлив, повторив себя,
И в десять раз - коль их родится десять.
А эти десять снова создадут
Твой дивный лик стократно, бесконочно.
И что же Смерть поделать сможет тут,
Когда в потомстве жить ты будешь вечно?!
Не будь строптивым: прелесть пожалей
И не бери в наследники червей.
Сонет 7
Ты посмотри: когда, лаская глаз,
Встает светило с ложа своего,
Все на земле поют хвалу в тот час
Священному величию его.
Когда ж оно небесной крутизной
Спешит, как юность зрелая, в зенит,
То каждый взор, пленен его красой,
За золотым путем его следит.
Но в час, когда оно, закончив путь,
Расставшись с днем, свергается в закат,
Никто не хочет на него взглянуть,
И обращен небрежный взор назад.
И ты, когда тебя не сменит сын,
Свой полдень пережив, умрешь один.
Сонет 8
Ты - музыка, но почему уныло
Ты музыке внимаешь? И зачем
Ты с радостью встречаешь, что не мило,
А радостному ты не рад совсем?
Нс потому ли стройных звуков хоры
Аккордами твой оскорбляют слух,
Что кротко шлют они тебе укоры
За то, что ты один поТшь за двух.
Заметь, как дружно, радостно и звонко
Согласных струн звучит счастливый строй,
Напоминая мать, отца, ребенка,
В единой ноте сливших голос свой.
Тебе поет гармонии поток:
"Уйдешь в ничто, коль будешь одинок".
Сонет 9
Не из боязни ль горьких слез вдовы
Отшельничество избрано тобою?
Но коль бездетен ты умрешь - увы!
То станет целый мир твоей вдовою.
И будет горько плакать он, что ты
Подобья не оставил никакого,
Тогда как мужа милого черты
В чертах своих детей находят вдовы.
Все то, что расточает в мире мот,
Меняя место, в мир идет обратно,
Но красота бесплодная пройдет
И без толку погибнет безвозвратно.

Не будет у того любви к другим,
Кто надругался над собой самим.
Сонет 10
Стыдись, стыдись! Уж слишком беззаботно
И на себя глядишь ты и на свет.
Тебя все любят - сам скажу охотно -
Но никого не любишь ты в ответ.
К себе проникнут лютою враждою
Против себя ты козни строишь сам,
И не хранишь, а собственной рукою
Ты разрушаешь свой прекрасный храм.
О, изменись! И изменюсь я тоже.
Неужто злу пристал такой дворец?
Душа красой с лицом пусть будет схожа,
И стань к себе добрее наконец.
Меня любя, создай другого "я",
Чтоб вечно в нем жила краса твоя.
Сонет 11
Пусть ты поблекнешь и лишишься сил -
В своем потомстве расцветешь пышнее.
Кровь, что в него ты в молодости влил,
Назвать ты можешь в старости своею.
И в этом мудрость, прелесть и расцвет.
Вне этого безумие, дряхленье.
Весь мир исчез бы в шесть десятков лет,
Когда бы твоего держался мненья.
Ненужные для будущих времен,
Пусть погибают грубые уроды,
Но ты судьбой столь щедро награжден,
Что сам не смеешь быть скупей природы.
Ты вырезан Природой как печать
Чтоб в оттисках себя передавать.
Сонет 12
Когда слежу я мерный ход часов,
И вижу: день проглочен мерзкой тьмой;
Когда гляжу на злую смерть цветов,
На смоль кудрей, сребримых сединой;
Когда я вижу ветви без листвы,
Чья сень спасала в летний зной стада,
Когда сухой щетинистой травы
С прощальных дрог свисает борода, -
Тогда грущу я о твоей красе:
Под гнетом дней ей тоже увядать,
Коль прелести, цветы, красоты все
Уходят в смерть, чтоб смене место дать.
От времени бессильны все щиты,
И лишь в потомстве сохранишься ты.
Сонет 13
О, если б вечно был ты сам собой!
Но ведь своим недолго будешь ты. . .
Готовься же к кончине, друг родной,
И передай другим свои черты.
Твоей красе, лишь данной напрокат,
Тогда не будет края и конца,
Когда твои потомки воплотят
В себе черты прекрасного лица.
Да кто ж позволит дому рухнуть вдруг,
Его не охранив страдой своей
От ярости нещадных бурных вьюг,
Сурового дыханья зимних дней?!
Ты знал отца. Подумай же о том,
Чтоб кто-то мог тебя назвать отцом.
Сонет 14
Я не по звездам мыслю и сужу;
Хотя я астрономию и знаю,
Ни счастья, ни беды не предскажу,
Ни засухи, ни язв, ни урожая.

И не могу вести я счет дождям,
Громам, ветрам, сулить счастливый жребий,
Предсказывать удачу королям,
Вычитывая предвещанья в небе.
Все знания мои в твоих глазах,
Из этих звезд я черпаю сужденье,
Что живы Правда с Красотой в веках,
Коль ты им дашь в потомстве продолженье.
Иначе будет час последний твой
Последним часом Правды с Красотой.
Сонет 15
Когда я постигаю, что живет
Прекрасное не более мгновенья,
Что лишь подмостки пышный этот взлет
И он подвластен дальних звезд внушенью;
Когда я вижу: люди, как цветы,
Растут, цветут, кичася юной силой,
Затем спадают с этой высоты,
И даже память их взята могилой, -
Тогда к тебе свой обращаю взор -
Хоть молод ты, но вижу я воочью,
Как Смерть и Время пишут договор,
Чтоб ясный день твой сделать мрачной ночью.
Но с Временем борясь, моя любовь
Тебе, мой милый, прививает новь.
Сонет 16
Но почему бы не избрать пути
Тебе иного для борьбы победной
С злым временем? Оружие найти
Вернее и надежней рифмы бедной?
Ведь ты теперь в расцвете красоты
И девственных садов найдешь немало,
Тебе готовых вырастить цветы,
Чтоб их лицо твое бы повторяло.
И то, что кисть иль слабый карандаш
В глазах потомства оживить не в силах,
Грядущим поколеньям передашь
Ты в образах, душой и телом милых.
Себя даря, для будущих времен
Своим искусством будешь сохранен.
Сонет 17
Поверят ли грядущие века
Моим стихам, наполненным тобою?
Хоть образ твой заметен лишь слегка
Под строк глухих надгробною плитою?
Когда бы прелесть всех твоих красот
Раскрыла пожелтевшая страница,
Сказали бы потомки: "Как он лжет,
Небесными творя земные лица".
И осмеют стихи, как стариков,
Что более болтливы, чем правдивы,
И примут за набор забавных слов,
За старосветской песенки мотивы.
Но доживи твой сын до тех времен, -
Ты б и в стихах и в нем был воплощен.
Сонет 18
Сравнит ли с летним днем тебя поэт?
Но ты милей, умереннее, кротче.
Уносит буря нежный майский цвет,
И лето долго нам служить не хочет.
То ярок чересчур небесный глаз,
То золото небес покрыто тучей,
И красоту уродует подчас
Течение природы или случай.
Но лета твоего нетленны дни,
Твоя краса не будет быстротечна,
Не скажет Смерть, что ты в ее тени, -
В моих стихах останешься навечно.

Жить будешь ими, а они тобой,
Доколе не померкнет глаз людской.
Сонет 19
У льва, о Время, когти извлеки,
Оставь земле сжирать детей земли,
У тигра вырви острые клыки,
И феникса в его крови спали!
Печаль и радость, тьму и блеск зари,
Весну и осень, бег ночей и дней, -
Что хочешь, легконогое твори,
Но одного лишь делать ты не смей:
Не смей на лике друга моего
Вырезывать следы твоих шагов;
Пусть красота нетленная его
Пребудет образцом для всех веков!
Но можешь быть жестоким, злой Колдун,
В моих стихах он вечно будет юн.
Сонет 20
Твой женский лик - Природы дар бесценный
Тебе, царица-царь моих страстей.
Но женские лукавые измены
Не свойственны душе простой твоей.
Твой ясный взгляд, правдивый и невинный,
Глядит в лицо, исполнен прямоты;
К тебе, мужчине, тянутся мужчины;
И души женщин привлекаешь ты.
Задуман был как лучшая из женщин,
Безумною природою затем
Ненужным был придатком ты увенчан,
И от меня ты стал оторван тем.
Но если женщинам ты создан в утешенье,
То мне любовь, а им лишь наслажденье.
Сонет 21
Нет, я не уподоблюсь музе той,
Которая, не зная меры слова
И вдохновляясь пошлой красотой,
Свою любовь со всем сравнить готова.
Приравнивает к солнцу и луне,
Цветам весенним, ярким самоцветам,
В подземной и подводной глубине,
Ко всем на свете редкостным предметам.
Правдив в любви, правдив и в песне я:
Не как златые светочи в эфире,
Блистает красотой любовь моя,
А как любой рожденный в этом мире.
Кто любит шум, пусть славит горячей,
А я не продаю любви своей.
Сонет 22
Не верю зеркалам, что я старик,
Пока ты сверстник с юностью живою.
Когда лета избороздят твой лик,
Скажу и я, что смерть придет за мною.
Твоя краса - покров души моей,
Сплетенный навсегда с душой твоею.
Твоя в моей, моя в груди твоей -
Так как же буду я тебя старее?!
И потому побереги себя
Для сердца моего - и я ведь тоже
Твое ношу и берегу любя,
На преданную нянюшку похожий.
И если сердце вдруг умрет мое -
То не смогу я возвратить твое.
Сонет 23
Как на подмостках жалкий лицедей
Внезапно роль забудет от смущенья,
Как жалкий трус, что в ярости своей
Сам обессилит сердце в исступленье,
Так от смущенья забываю я
Любовный ритуал, для сердца милый,
И замолкает вдруг любовь моя,
Своею же подавленная силой.

Так пусть же книги тут заговорят
Глашатаем немым души кричащей,
Что молит о любви и ждет наград, -
Хотя язык твердил об этом чаще.
Любви безмолвной речи улови:
Глазами слышать - высший ум любви.
Сонет 24
В художника мой превратился глаз, -
Твой образ в сердце впечатлен правдиво.
Он в раме тела моего сейчас,
Но лучшее, что есть в нем - перспектива.
Сквозь мастера глядишь на образ свой,
Его в глуби ты видишь потаенной -
У сердца моего он в мастерской,
Любимого глазами застекленной.
О, как дружны глаза у нас - смотри:
Мои - художник, а твои - оконца;
Чтоб образ твой увидеть там, внутри,
Сквозь них в меня заглядывает солнце.
Но глаз рисует тело лишь одно -
Увидеть сердце глазу не дано.
Сонет 25
Кто под счастливой родился звездой,
Гордится честью, титулом, наградой.
А я, лишенный этого судьбой,
В нежданном счастье нахожу отраду.
Как ноготки под солнечным лучом,
Цветут под взглядом принца фавориты.
Но падают в величии своем,
Суровостью очей его убиты.
Добывший славу в битвах без числа,
Одну хотя бы проиграет воин, -
И вот забыты все его дела,
И в книге славных быть он не достоин.
Но счастлив я: люблю я и любим
И от любви своей неотделим.
Сонет 26
Любви моей властитель. Твой вассал
С почтительной покорностью во взгляде
Тебе посланье это написал
Не остроумья, преданности ради.
Так преданность сильна, что разум мой
Облечь ее в слова не в состоянье.
Но ты, своей известный добротой,
Найдешь приют для скудного посланья.
Пока свой лик ко мне не обратят
Созвездья, управляющие мною,
И выткут для любви такой наряд,
Чтоб мог я быть замеченным тобою.
Тогда скажу, как я тебя люблю,
А до того себя не объявлю.
Сонет 27
Устав от дел, спешу скорей в кровать,
Чтоб отдохнули члены от блужданья.
Но только станет тело отдыхать,
Как голова начнет свои скитанья.
Уходят мысли в страннический путь,
Спешат к тебе в усердии горячем,
И не могу я глаз своих сомкнуть,
И вижу мрак, открытый и незрячим.
Духовным зреньем вижу образ твой,
Сверкающий алмаз, слепящий очи.
Он делает прекрасным мрак ночной
И обновляет лик старухи - ночи.
Днем отдыха не нахожу ногам,
А духу нет покоя по ночам.

Сонет 28
Но как бы к счастью я вернуться мог,
Коль я лишен досуга и покоя?
Не облегчает ночь дневных тревог,
А день подавлен горестью ночного,
Всегда враги, сейчас друзья они,
Сейчас друг другу протянули руки
И мучают меня: трудами дни,
А скорбью ночь - что я с тобой в разлуке.
Чтоб дню польстить, я говорю ему,
Что ты шлешь свет при пасмурной погоде;
А черной ночи льщу, что в мрак и тьму
Ты, вместо звезд, горишь на небосводе.
Но с каждым днем печаль моя сильней,
И с каждой ночью скорбь моя больней.
Сонет 29
Когда людьми и счастьем обойден,
Не знаю я, что делать мне с собой, -
В глухое небо тщетно рвется стон,
И горько плачу над своей судьбой.
Я завистью нещадною томим
К чужой надежде, участи, друзьям,
К уму, таланту, доблестям чужим,
Себя за это презирая сам.
Но стоит лишь мне вспомнить о тебе -
С земли угрюмой сердцем я взлечу
Навстречу солнцу, благостной судьбе,
Как жаворонок, к светлому лучу.
Твоей любви, моей мечты о ней
Я не отдам за троны всех царей.
Сонет 30
Когда на суд безмолвных дум своих
Воспоминанья прошлого влеку я,
Скорбя опять о горестях былых,
О дорогих утратах вновь тоскуя, -
Не плакавшие ввек глаза мои
Потоки слез тогда исторгнуть в силе,
И об умершей плачу я любви,
И о друзьях, исчезнувших в могиле.
От горя к горю вновь перехожу,
Печалюсь вновь печалями былого,
Страданьям давним счеты подвожу,
За что платил, уплачиваю снова.
Но только вспомню о тебе, мой друг,
Не станет больше ни утрат, ни мук.
Сонет 31
Сердца, что я умершими считал,
В твоей груди нашли себе приют.
Царит любви в ней светлый идеал,
Друзей ушедших образы живут.
О, сколько чистых надмогильных слез
Из глаз моих струил я много раз!
Но не навек любимых рок унес,
Они в тебе схоронены сейчас.
Храня в себе, ты воскрешаешь их:
Возлюбленных угасших хоровод
Мою любовь собрал в сердцах своих
И всю ее тебе передает.
В тебе я вижу всех любимых мной, -
Ты - все они, и я - всегда с тобой.
Сонет 32
Коль ты, мой друг, тот день, переживешь,
Когда меня зароет смерть до срока,
И вдруг, случайно, снова перечтешь
Стихов моих бесхитростные строки, -
Их с лучшими, позднейшими сравни:
Пусть в новых больше славного искусства,
Мои творенья в сердце сохрани
Не ради совершенства - ради чувства.

О посвяти одну лишь думу мне:
"Когда бы мог расти он с веком вместе,
И он бы создал - с ними наравне -
Достойное стоять на первом месте.
Но умер он, и превзошли его.
В нем чту любовь, а в них лишь мастерство",
Сонет 33
Я видел много раз, как по утрам
Ласкает солнце взглядом царским горы,
Льнет поцелуем к бархатным лугам
И золотит, небесный маг, озера.
А после позволяет, чтоб на нем
Клубилась туч уродливая стая,
Гнала его на запад со стыдом,
От мира лик божественный скрывая.
Вот так однажды солнца своего
Я озарен был лаской животворной;
Но горе мне! На час один всего -
И вновь оно покрылось тучей черной.
Но я его люблю и в этой мгле:
Что можно небу, можно и земле.
Сонет 34
Зачем ты мне сулил пригожий день
И без плаща я в путь пустился свой?
Чтоб облаков ничтожных злая тень,
Меня застигнув, скрыла образ твой?
И что с того, что с тучами борясь,
Ты дождь осушишь на щеках моих, -
Никто такую не похвалит мазь,
Что боли облегчает лишь на миг.
Скорбей моих не вылечит твой стыд.
Ты каешься, но горько мне теперь:
Несущему тяжелый крест обид
Твоя печаль не возместит потерь.
Но перлы слез, что их любовь лила!
Они искупят все твои дела.
Сонет 35
Ты не кручинься о своей вине:
У роз шипы, в ручьях кристальных ил,
Грозят затменья солнцу и луне,
И гнусный червь бутоны осквернил.
Грешны все люди, грешен я и сам:
Я оправдал поэзией своей
Твои проступки, и твоим грехам
Нашел отвод, самих грехов сильней.
Я отвращаю от тебя беду
(Защитником твоим стал прокурор),
И привлекаю сам себя к суду.
Меж ненавистью и любовью спор
Кипит во мне. Но я пособник твой,
Любимый вор, обидчик милый мой.
Сонет 36
С тобою врозь мы будем с этих пор,
Хоть нераздельны, как и встарь, сердца:
Внезапно павший на меня позор
Перенесу один я до конца.
Любовь у нас и честь у нас одна.
Пусть злая доля разлучила нас,
Любви взаимной не убьет она,
Похитит лишь блаженства краткий час.
Не смею впредь я узнавать тебя,
Своей виной срамить тебя боясь;
И ты не можешь быть со мной, любя,
Дабы на честь твою не пала грязь.
Не делай так! Ведь для моей любви
И честь твоя, и ты - свои, свои!

Сонет 37
Как радуется немощный отец,
Увидя сына юного успехи,
Так я, судьбой измученный вконец,
В тебе найду отраду и утехи.
Богатство, знатность, ум и красоту -
Все, чем гордится доблесть молодая,
Я от тебя теперь приобрету,
Свою любовь ко всем им прививая.
И я не беден, не презрен, не хил, -
Ведь даже тенью осенен твоею,
Себя с твоею славою я слил,
Богатствами твоими богатея.
Что лучшее есть в мире, - все тебе!
Так я хочу, и рад своей судьбе.
Сонет 38
Как может не хватить у музы тем,
Когда себя вдыхаешь ты в мой стих,
Даря ей столько мыслей, чувств, поэм,
Что не запишешь па бумаге их?
Благодари же самого себя,
Достоинства найдя в моих стихах;
Кто ж будет нем, не воспоет тебя,
Когда твой свет горит в его мечтах?!
Десятой музой, в десять раз славней,
Чем прежних девять, для поэта будь,
Стихи такие с ним создать сумей,
Чтоб проложить в века смогли свой путь.
И если угожу потомкам я,
То мой - лишь труд, а слава вся - твоя!
Сонет 39
О, как же я могу воспеть тебя,
Когда ты часть меня же самого?
Кого б хвалил я, как не сам себя?
И самохвальство это для чего?
Так лучше врозь мы будем жить с тобой,
Любовь единством звать мы прекратим, -
Тогда, в разлуке, сможет голос мой
Воздать хвалу достоинствам твоим.
О, сколько б ты несла, разлука, мук,
Коль времени не оставляла б ты
Мечтами о любви занять досуг,
Обманывая время и мечты,
И не двоила б нас, чтоб вознесли
Оставшиеся тех, кто там вдали.
Сонет 40
Бери ее хоть всю, мою любовь!
Что нового приобретешь ты с нею?
Твоим я был, твоим я буду вновь,
И нет любви, моей любви вернее.
Коль ты берешь любовь мою любя,
За это осуждать тебя не стану,
Но осужу, коль, обманув себя,
Берешь ее, доверившись обману.
Я все тебе прощаю, милый вор,
Хотя меня ты грабишь без стесненья:
Ведь горше нам снести любви укор,
Чем ненависти злые оскорбленья.
О ты, что можешь зло облечь красой,
Убей меня, но не казни враждой.
Сонет 41
Когда из сердца твоего порой
Я отлучусь, - ты платишь дань грешкам.
Оправдан ты летами и красой:
Соблазн за ними ходит по пятам.
Ты мил - и все хотят тебя иметь;
Пленителен - и всеми осажден.

А женщины прельстительную сеть
Прорвет ли тот, кто женщиной рожден!
Увы! Ко мне ты мог бы стать добрей,
Мог совладать с разгульной красотой,
Сдержать беспутство юности своей,
Чтоб не нарушить верности двойной:
Ее ко мне - собой ее пленя,
Твоей ко мне - отринувши меня.
Сонет 42
Не в этом горе, что она твоя,
Хоть, видит бог, ее любил я свято;
Но ты - ее, и этим мучусь я:
Мне тяжела твоей любви утрата.
Но ваша мной оправдана вина:
Ты любишь в ней возлюбленную друга,
Тебе ж любить позволила она,
Любя меня как нежная подруга.
Ее теряю - радуется друг;
Теряю друга - к ней приходит счастье.
Вы с ней вдвоем - а я лишаюсь вдруг
Обоих вас во имя вашей страсти.
Но друг и я - о счастье! - мы одно:
Любим я буду ею все равно.
Сонет 43
Сомкну глаза - и все виднее мне. . .
Весь день пред ними низкие предметы,
Но лишь засну - приходишь ты во сне
И в темноту струишь потоки света.
О ты, кто тенью освещаешь тень,
Невидящим глазам во тьме сияя,
Как был бы ты прекрасен в ясный день,
Его своим сияньем озаряя.
Средь бела дня увидеть образ твой -
Какою это было бы усладой,
Когда и ночью, тяжкой и глухой,
Ты наполняешь сны мои отрадой.
Ты не со мной - и день покрыла мгла;
Придешь во сне - и ночь, как день, светла.
Сонет 44
Когда бы мыслью плоть была, - тогда
Ничто не стало б на моем пути.
Стремясь к тебе, я мог бы без труда
Любое расстояние пройти.
И что с того, что где-то далеко,
За тридевять земель скитаюсь я, -
Чрез земли и моря к тебе легко
Домчит меня живая мысль моя.
Но я не мысль, и тщетны все труды -
Пространство мне преодолеть невмочь.
Я из земли составлен и воды,
И только время сможет мне помочь.
Смогли стихии низшие мне дать
Лишь тяжесть слез - покорности печать.
Сонет 45
Но высших две - признаюсь, не тая, -
Огонь и воздух - круглый день с тобой:
Желание мое и мысль моя -
Скользят, мелькают, легкой чередой.
Когда ж к тебе они помчатся вдруг
Посланцами святой любви моей,
Из четырех стихий лишившись двух,
Скудеет жизнь под бременем скорбей,
Пока послы не прилетят назад,
Чтоб снова исцеленье мне принесть,
Мне о твоем здоровье говорят,
Передают мне радостную весть.
Ликую я, но шлет моя любовь
Их вновь к тебе, и я печалюсь вновь.

Сонет 46
У глаз и сердца непрестанный бой:
Как образ твой им поделить любя.
Ни сердцу глаз не даст владеть тобой,
Ни глазу сердце не отдаст тебя.
Доказывает сердце - ты живешь
В его светлице, и глазам незрим.
А глаз твердит, что это плутни, ложь,
И отражен твой образ только им.
Чтобы конец положен был борьбе,
Суд мыслей вынес четкий приговор:
Возьмет пусть сердце часть одну себе,
Другую часть получит ясный взор.
Твой внешний облик - глаза это часть;
А сердцу - сердца пламенная страсть.
Сонет 47
У глаз и сердца дружеская связь,
Внимателен теперь друг к другу каждый.
Захочет видеть глаз тебя, томясь,
Иль сердце изойдет любовной жаждой, -
Тогда мой глаз твой образ создает
И сердце пировать зовет с собою;
Подчас и сердце с глазом в свой черед
Поделится любовною мечтою.
Любовью ли иль образом своим -
Пусть нет тебя - со мной ты бесконечно.
От помыслов моих неотделим,
Ты вечен в них, они со мною вечно.
Заснут они, и образ твой во сне
Ласкает глаз и сердце наравне.
Сонет 48
С какой заботой я, готовясь в путь,
Все безделушки спрятал под замок,
Чтоб под охраной этой как-нибудь
От рук нечестных их сберечь бы смог.
Но ты, пред кем все ценности - отброс,
Кто всех родней, кто горше всех забот,
Моя утеха и виновник слез, -
Тебя любой воришка украдет.
Тебя не спрятать ни в какой тайник,
Тебя хранить могу лишь в сердце я,
Где для тебя открыт во всякий миг
И вход и выход - воля в том твоя.
Но даже там тебя мне не спасти:
За клад такой и Честь сойдет с пути.
Сонет 49
От тех времен - коль их наступит срок -
Когда осудишь ты мои пороки
И подведет любовь твоя итог,
Благоразумья выполнив уроки;
От тех времен, когда движеньем глаз -
Двух солнц - меня ты встретишь, как чужого,
Когда любовь, забыв отрады час,
Суровости своей найдет основу;
От тех времен ищу теперь защит;
Себе назначу сам пустую цену,
И голос мой меня же обвинит,
Чтоб этим оправдать твою измену.
Законно можешь ты меня забыть:
Нет права у меня любимым быть.
Сонет 50
Как медленно я путь свершаю свой,
Когда конец безрадостный его
Мне говорит, что с каждою стопой
Все дальше я от друга своего.

Мой конь ступает тяжко, не спеша,
Неся меня и груз моих скорбей,
Как будто сознает его душа,
Что быстрый бег нас разлучит скорей.
И даже шпоры не бодрят коня,
Хоть я порой загнать его готов.
Лишь стон в ответ, но стон тот для меня
Больней, чем шпоры для его боков.
Одно пробудит этот стон в груди:
Скорбь впереди, а радость позади.
Сонет 51
Оправдывает так любовь моя
Досадную медлительность коня.
Когда с тобою разлучаюсь я,
Почтовый гон не тешил бы меня.
Но оправданья не найду ни в чем
Я в час возврата - о, как он ползет!
Пусть даже ветер был бы под седлом,
Я все равно пустил бы шпоры в ход.
Мне никакой не будет годен конь;
Любовное желание мое -
Вот ржущий конь мой, ярый, как огонь.
Он кляче даст прощание свое:
Пусть от тебя она неспешно шла,
Зато к тебе помчусь я, как стрела.
Сонет 52
Я, как палач, которому открыт
К несметным кладам доступ безграничный,
А он на них лишь изредка глядит,
Боясь остыть от радости привычной.
Лишь потому, что будней долог ряд,
Нам праздники несут с собой веселье;
И самоцветы тем ясней горят,
Чем реже мы их нижем в ожерелье.
Скупое время - это твой тайник,
Сундук, где спрятан мой убор бесценный,
И для меня особо дорог миг,
Когда блеснет твой образ сокровенный.
Кто знал тебя - узнал блаженство тот,
А кто не знал - надеждами живет.
Сонет 53
Ты сделан из материи какой,
Что за тобой бежит теней мильон?
У всех людей их только по одной,
А ты бросаешь их со всех сторон.
Пусть сам Адонис предо мной возник -
Лишь повторяет он твои черты.
Когда изобразить Елены лик, -
То в греческом наряде будешь ты.
Весну ли вспомню, осени ли час -
На всем лежит твоя благая тень.
Как вешний день, красой пленяешь нас,
И полн щедрот, как жатвы ясный день.
Во всем прекрасном часть красы твоей,
Но сердца нет ни у кого верней.
Сонет 54
Во сколько раз прелестней красота,
Когда она правдивостью богата.
Как роза ни прекрасна, но и та
Прекраснее вдвойне от аромата.
Шиповник цветом с алой розой схож,
Шипы такие ж, тот же цвет зеленый,
Как роза, он приманчив и пригож,
Когда его распустятся бутоны;
Но он красив лишь внешне. Оттого
Он жалок в жизни, жалок в увяданье.
Не то у роз: их вечно естество,
Сама их смерть родит благоуханье.

Пусть молодость твоя пройдет, мой друг,
В моих стихах твой вечно будет дух.
Сонет 55
Надгробий мрамор и литую медь
Переживет сонет могучий мой,
И в нем светлее будешь ты гореть,
Чем под унылой грязною плитой.
Пускай низвергнет статуи война,
Разрушит смута славных зодчих труд,
Ни Марса меч, ни битвы пламена
Преданья о тебе не изведут.
Ты будешь вечно шествовать вперед,
Забвение и смерть переборов.
Слух о тебе потомство пронесет
До Страшного Суда сквозь глубь веков,
И до конца пребудешь ты живым
В сердцах у всех, кем нежно ты любим.
Сонет 56
Взметнись, любовь, и снова запылай!
Пусть знают все: ты не тупей, чем голод,
Как нынче ты его ни утоляй,
Он завтра снова яростен и молод.
Так будь, как он! Хотя глаза твои
Смыкаются уже от пресыщенья,
Ты завтра вновь их страстью напои,
Чтоб дух любви не умер от томленья.
Чтоб час разлуки был, как океан,
Чьи воды разделяют обрученных;
Они ж на берегах противных стран
Друг с друга глаз не сводят восхищенных.
Разлука, как зима: чем холодней,
Тем лето втрое делает милей.
Сонет 57
Я - твой слуга, и вся моя мечта
Лишь в том, чтоб угадать твои желанья.
Душа тобой одною занята,
Стремясь твои исполнить приказанья.
Я не ропщу, что дни мои пусты,
Я не слежу за стрелкой часовою,
Когда подчас "Прощай" мне скажешь ты,
Разлуки горечь не считаю злою.
Не смею вопросить я ни о чем,
Ни проводить тебя ревнивым взглядом.
Печальный раб, я мыслю об одном:
Как счастлив тот, кто был с тобою рядом.
Безумна до того любовь моя,
Что зла в тебе не замечаю я.
Сонет 58
Пусть бог, что сотворил меня слугой
Навек твоим, спасет меня от доли
Выпытывать, чем день наполнен твой, -
Я твой вассал, твоей покорный воле.
Пускай твой взор разлукой мне грозит,
Пускай твоей свободой я замучен,
Я на тебя не затаю обид,
Страданьями к терпению приучен.
Где хочешь, будь! Права твои сильны,
Располагай собою как угодно,
Сама себе прощай свои вины,
Во всех своих решеньях ты свободна.
Пусть хороши, пусть злы твои влеченья -
Я буду ждать, хоть ожидать мученье.
Сонет 59
Когда и впрямь старо все под луной,
А сущее обычно и привычно,
То как обманут жалкий ум людской,
Рожденное стремясь родить вторично!

О, если б возвратиться хоть на миг
За тысячу солнцеворотов сразу
И образ твой найти средь древних книг,
Где мысль впервой в письме предстала глазу.
Тогда б узнал я, как в былые дни
Дивились чуду твоего явленья,
Такие ль мы, иль лучше, чем они,
Иль мир живет, не зная измененья.
Но я уверен - прежних дней умы
Не столь достойных славили, что мы!
Сонет 60
Как волны бьют о скат береговой,
Минуты наши к вечности бегут.
Придет одна и место даст другой,
И вечен их неугомонный труд.
Дни юности в лучах зари горят
И зрелостью венчаются потом;
Но их мрачит кривых затмений ряд -
Из друга время станет их врагом.
Оно пронзает молодости цвет,
И бороздит, как плуг, чело красы.
Ни юности, ни совершенству нет
Спасения от злой его косы.
Но смерть поправ, до будущих времен
Дойдет мой стих: в нем блеск твой заключен.
Сонет 61
Не по твоей ли воле мне не в мочь
Сомкнуть глаза ни на одно мгновенье?
Твоя ль вина, что я не сплю всю ночь,
Тревожимый твоей дразнящей тенью?
Иль это дух твой, посланный тобой,
Следит за мной с придирчивым вниманьем,
Чтобы малейший промах мой любой
Для ревности твоей был оправданьем?
О нет! Не столь любовь твоя сильна!
Моя любовь покой мне отравила.
Моя любовь меня лишила сна
И в сторожа ночного превратила.
Я буду на часах стоять, пока
Ты где-то вдалеке к другим близка.
Сонет 62
Самовлюбленность обняла мой дух,
И плоть мою, и кровь, и слух, и зренье.
Так в сердце глубоко проник недуг,
Что от него не будет исцеленья.
Мне кажется - лица красивей нет,
Чем у меня, и нет стройнее стана,
Достоинства мои пленяют свет,
И никакого нет во мне изъяна.
Но в зеркале я вижу все как есть,
Как гибельна была годов свирепость.
И слышу я теперь другую весть. . .
Самовлюбленность - жалкая нелепость!
Любя себя, любил я образ твой,
Украсив старость юною красой.
Сонет 63
Настанет день, когда мою любовь,
Как и меня, раздавит время злое,
Когда года ее иссушат кровь,
Изрежут лоб, а утро молодое
Достигнет крутизны своих ночей.
И вся ее краса, моя отрада,
Сокроется навеки от очей
И унесет весны цветущей клады.
От этих дней, их злого острия
Уже сейчас готовится защита:
Пусть срезана, умрет любовь моя,
Ее краса не будет позабыта.

Моя вот эта черная строка
Вберет ее и сохранит века.
Сонет 64
Когда я вижу, что былая слава
Превращена в руины и гроба,
Что в прах повергнут замок величавый,
И даже бронза - времени раба;
Когда я вижу, как седое море
Над царством суши в битве верх берет,
А суша, с морем неустанно споря,
Его расход заносит в свой приход;
Когда я вижу княжеств треволненье -
То рушатся, то возникают вновь, -
Тогда я мыслю: вот придет мгновенье,
И время умертвит мою любовь.
Страшна та мысль, и плачу от нее:
Зачем непрочно счастье так мое!
Сонет 65
Когда вода, земля, гранит и медь
Не устоят пред смертью неизбежной,
Как в битве с нею сможет уцелеть
Твоя краса - цветок бессильный, нежный?
Дыхание медовое весны
Как выдержит громящих дней осаду,
Когда и сталь и скалы сметены
Злым Временем, не знающим пощады?
Тревожно мне! Как времени алмаз
От времени упрятать покушенья?
Кто бег его удержит хоть на час
Иль воспретит сокровищ расхищенье?
Никто, никто! Но чудом сохранил
Твой образ я во тьме моих чернил.
Сонет 66
Устал я жить и умереть хочу,
Достоинство в отрепье видя рваном,
Ничтожество - одетое в парчу,
И Веру, оскорбленную обманом,
И Девственность, поруганную зло,
И почестей неправых омерзенье,
И Силу, что Коварство оплело,
И Совершенство в горьком униженье,
И Прямоту, что глупой прослыла,
И Глупость, проверяющую Знанье,
И робкое Добро в оковах Зла,
Искусство, присужденное к молчанью.
Устал я жить и смерть зову скорбя.
Но на кого оставлю я тебя?!
Сонет 67
Зачем с пороком в дружбе он живет
И обеляет низкое бесчестье?
Зачем грехам он воздает почет,
Им позволяя быть с собою вместе?
Зачем румяна ложной красоты
Стремятся быть румянцем свежей кожи?
Зачем хотят поддельные цветы
С его живыми розами быть схожи?
Зачем хранит его до этих дней
Все силы промотавшая природа?
Былых богатств не только нет у ней -
Сама живет лишь на его доходы.
Затем хранит, чтоб каждый видеть мог,
Каким был мир, пока не стал так плох.
Сонет 68
Его лицо - ландкарта прошлых дней,
Когда краса цвела, как ландыш скромный,
И не было помощников у ней,
Обманывавших прелестью заемной;
Когда могли спокойно спать в гробах
Красавиц мертвых косы золотые,
И не жили на новых головах,
Их обновляя, локоны чужие.

В нем простота исчезнувших времен,
Сама своей украшена красою,
И ничего не похищает он,
Чтоб освежиться зеленью чужою.
Его Природа бережно хранит,
Чтоб показать Красы неложный вид.
Сонет 69
Все, что в тебе увидеть может взор,
И для судьи строжайшего прекрасно.
Все языки сплелись в хвалебный хор.
Враги - и те с их правдою согласны.
Венчают внешность внешнею хвалой.
Но те же судьи изменяют мненье,
И похвала сменяется хулой,
Когда в глубины всмотрится их зренье.
Они глядят в тайник твоей души -
И сравнивают облик твой с делами;
Они к тебе, как прежде, хороши,
Но отдает цветник твой сорняками.
Не схожи так твой вид и аромат,
Что достояньем общим стал твой сад.
Сонет 70
Тебя бранят, но это не беда:
Красу извечно оскорбляют сплетней,
И клевета на прелести всегда,
Как черный ворон на лазури летней.
Будь хороша - и что прекрасна ты
В злословии найдет лишь подтвержденье.
Тля избирает нежные цветы,
А ты и есть нежнейшее цветенье.
Ты миновала юности силки
И вышла триумфатором из схватки,
Но уж не так победы велики,
Чтобы связать и зависть и нападки.
Когда б извет не омрачал лица,
То были бы твоими все сердца.
Сонет 71
Когда умру, недолго плачь, - пока
Не возвестит протяжный звон церквей,
Что из худого этого мирка
Я перебрался в худший - мир червей.
Увидишь ты стихи мои - молю:
Забудь о том, кто их писал любя.
Ведь легче мне - я так тебя люблю -
Забытым быть, чем огорчить тебя.
О, если эти строки невзначай
Дойдут к тебе, когда истлею я,
Об имени моем не вспоминай, -
Пускай со мной умрет любовь твоя.
Чтоб свет не видел, как тоскуешь ты,
И мы не стали жертвой клеветы.
Сонет 72
Чтоб разъяснять не надо было всем.
За что меня ты полюбила вдруг,
Забудь меня, забудь меня совсем -
Ведь все равно в том нет моих заслуг.
Ну, выдумаешь ласковую ложь,
Где прозвучит умершему хвала,
Слова такие для меня найдешь,
Каких бы Правда в жизни не нашла.
Но не хочу я, чтоб, меня хваля,
Обманщицей слыла любовь твоя.
Пусть лучше имя заберет земля,
Чем им срамить обоих стану я.
Мой горький стыд - не стоит ничего,
А твой - любить такое существо.

Сонет 73
Я время года то являю взорам,
Когда сухие листья тут и там
Торчат по сучьям - разоренным хорам,
Где лишь вчера стоял немолчный гам.
Во мне увидишь сумерек мерцанье,
Когда закатный день уже поник
И ночь его уносит на закланье -
Суровой смерти пасмурный двойник.
Во мне увидишь пепел охладелый,
Чуть видный след угасшего огня.
И то, что прежде грело и горело,
Могильной сенью стало для меня.
Ты видишь все и любишь все сильней:
Ведь мало мне уже осталось дней.
Сонет 74
Но не ропщи, когда последний суд
Меня засудит, не дав мне отсрочки,
Я не исчезну - жизнь мою спасут
Хранимые тобою эти строчки.
Читая их, найдешь в моих стихах
Все лучшее, чем только я владею.
Земля возьмет положенный ей прах,
Но дух - он твой, а что из них ценнее?!
Ты потеряешь труп бездушный мой -
Ножей злодейских подлую награду,
Отбросы жизни, корм червей гнилой -
Все то, о чем и вспоминать не надо.
Ты ж часть моя, что вправду хороша.
Она твоя, навек твоя - душа.
Сонет 75
Ты для меня, что пища для людей,
Что летний дождь для жаждущего стада.
Из-за тебя разлад в душе моей,
И я, как скряга, обладатель клада,
То радуюсь, что он достался мне,
То опасаюсь вора-лиходея,
То быть хочу с тобой наедине,
То жажду показать, чем я владею;
Порою сердце радости полно,
Порой гляжу в глаза твои с мольбою,
Я знаю в жизни счастье лишь одно -
Лишь то, что мне подарено тобою.
Так день за днем - то слаб я, то силен,
То всем богат, а то всего лишен.
Сонет 76
Зачем мой стих не знает новизны
И так далек от модных ухищрений?
Зачем я не беру со стороны
Приемов новых, вычурных сравнений?
Зачем я остаюсь самим собой,
Ищу для чувств наряд такой знакомый,
Что в каждом слове виден почерк мой,
И чье оно, и из какого дома?
Пою всегда тебя, моя любовь,
Тобою вдохновляюсь, как и прежде,
И славен я лишь тем, что вновь и вновь
Для старых слов тку новые одежды.
Любовь, что солнце: так же не нова
И повтореньем старого жива!
Сонет 77
Часы покажут, как мелькают миги,
А зеркало - как увядаешь ты.
Пусть белые страницы этой книги
В себя вберут души твоей черты.
Морщины, отраженные правдиво,
Заставят о могиле вспомянуть,
А стрелок тень, ползя неторопливо,
Указывает к вечности наш путь.

Не в силах ты упомнить все на свете -
Страницам этим мысли ты доверь.
Они, тобой взлелеянные дети,
Твоей души тебе откроют дверь.
Тем книга будет глубже и ценней,
Чем чаще станешь обращаться к ней.
Сонет 78
Так часто Музой ты моей была,
Мне помогая вдохновенным словом,
Что и другие перья без числа
Стихи кропают под твоим покровом.
Твой взор немому голос возвратит,
Летать научит грузное бессилье,
Изяществу придаст вельможный вид,
Учености добавит перьев в крылья.
Но ты гордись лишь творчеством моим:
Оно твое и внушено тобою.
Пусть блеск ты придаешь стихам чужим
И улучшаешь творчество чужое, -
Мое искусство - это ты сама,
На нем сиянье твоего ума.
Сонет 79
Пока тебя о помощи просил
Лишь я один, мой стих был полн красою.
Теперь он стал и неуклюж и хил,
И Музу надо заменить другою.
Да, знаю я - тебя прекрасней нет,
Заслуживаешь ты пера иного,
Что б о тебе ни написал поэт,
Твое ж добро тебе отдаст он снова.
Он славит добродетель, - но ее
У твоего украл он поведенья;
Крадет очарование твое,
И в дар приносит как свое творенье.
Его благодарить не должен тот,
Кто на себя долги его берет.
Сонет 80
Как я слабею, зная, что другой,
Чье дарованье выше и мощнее,
В своих стихах восславил образ твой.
Я б тоже пел, но рядом с ним немею.
Однако дух твой - вольный океан,
И гордый парус носит он и скромный;
Пускай судьбой челнок мне только дан, -
Плывет он там, где и корабль огромный.
Но я держусь лишь помощью твоей,
А он бесстрашно реет над пучиной.
Мой жалкий челн погибнет средь зыбей,
Он будет плыть, незыблемый и чинный,
И если вправду смерть придет за мной,
То этому любовь моя виной.
Сонет 81
Я ль сочиню тебе надгробный стих,
Иль ты мое увидишь погребенье, -
Но ты пребудешь ввек в сердцах людских,
А я истлею, преданный забвенью.
Бессмертие отныне жребий твой,
Мое же имя смерть не пощадила.
Мой жалкий прах лежит в земле сырой,
Но на виду у всех твоя могила.
Я памятник тебе в стихах воздвиг.
Их перечтут в грядущем наши дети,
И вновь тебя прославит их язык,
Когда не будет нас уже на свете.
Могуществом поэзии моей
Ты будешь жить в дыхании людей.
Ты с музою моей не обручен,
А потому без всякого смущенья
Глядишь ты, как тебе со всех сторон
Поэты преподносят посвященья.

Всей мудрости твоей и красоты
Представить не смогли мои сонеты,
И у поэтов новых хочешь ты
Найти достойней и верней портреты.
Ну что ж, ищи! Когда же истощат
Искусную риторику другие,
Ты возвратись тогда ко мне назад -
Слова услышишь нежные, простые.
Нужна бескровным яркая мазня -
В тебе ж избыток крови и огня.
Сонет 83
Не замечая на тебе румян,
И сам я их не брал, тебя рисуя.
Казалось мне, - коль это не обман, -
Даешь ты больше, чем отдать могу я.
И потому был вялым мой язык,
Что ожидал я - сам ты громогласно
Расскажешь всем, как искажен твой лик
В поэзии и слабой, и пристрастной.
Молчанье ты вменяешь мне в вину,
Но эта немота - моя заслуга:
Я красоты твоей не обману
И не предам могиле прелесть друга.
Ведь жизни, что горит в глазах твоих,
Не передаст и двух поэтов стих.
Сонет 84
Кто скажет больше? Что красноречивей
Хвалы немногословной - "Ты есть ты"?
Нет в мире слов дороже и правдивей,
Достигнувших такой же высоты.
Беспомощны и неискусны перья,
Бессильные предмет украсить свой.
Но тот заслужит славы и доверья,
Кто просто назовет тебя тобой.
Пускай изобразит он, не лукавя,
То, что создать природы гений смог,
И прославлять тогда мы будем вправе
Его искусство, ум его и слог.
Но чтоб хвала не навлекла хулы,
Не жаждай безудержной похвалы.
Сонет 85
Безмолвна Муза скромная моя,
Меж тем тебе похвал кудрявых том
Оттачивают, лести не тая,
Другие музы золотым пером.
Я полон дум, они же пышных слов.
Как пономарь, не знающий письма,
"Аминь" твержу я после их стихов -
Творений изощренного ума.
Их слыша, говорю я: "Да", "Вот, вот",
И также рассыпаюсь в похвалах.
Но лишь в душе. А в ней любовь живет,
Живет без слов, но жарче, чем в словах.
За звучные слова цени других;
Меня же - за невысказанный стих.
Сонет 86
Его ль стихи, красой тебя пленив
И гордо распустив свои ветрила,
Во мне замкнули мысли, превратив
Утробу, их зачавшую, в могилу?
Его ли дух, бессмертных слов творец,
Мой тихий голос предал вдруг проклятью?
Нет! То не он готовит мне конец
И не его коварные собратья.
Не сможет он, ни дух ему родной,
Чьи по ночам он слушал назиданья,
Похвастаться победой надо мной,
И не от них идет мое молчанье.

Но ты теперь живешь в его стихах,
И, обеднев, мой малый дар зачах.
Сонет 87
Прощай! Меж нас я не хочу сближенья -
Ведь для меня чрезмерно дорога ты.
Вручаю сам тебе освобожденье,
Ты предо мной ни в чем не виновата.
Тебя держать, презрев твое желанье?
Как мне принять такое подношенье?
Не стою я столь щедрого даянья -
Так отбери же запись на владенье.
Меня ль, себя ль оцениваешь ложно,
Но быть моей - ошибка и страданье.
Твой дивный дар принять мне невозможно
Возьми его назад без колебанья.
Тобой владел я в лестном сновиденье:
Король во сне ничто по пробужденье.
Сонет 88
Когда решишь расстаться ты со мной
И обольешь меня своим презреньем,
С тобою на себя пойду войной,
Твой приговор не оскорблю сомненьем.
Всех лучше зная суетный свой нрав,
Раскрою пред тобой свои пороки,
И ты, меня унизив и прогнав,
Себя покроешь славою высокой.
И выигрыш мне будет самому:
Ведь я к тебе привязан всей душою -
Коль рада ты позору моему,
То радостью твоей я счастлив вдвое.
Так я люблю! Стерплю и больше зла,
Чтоб только ты счастливою была.
Сонет 89
Ты скажешь, что покинут я тобой
Из-за моих пороков - соглашаюсь.
Коль скажешь: хром я, - стану я хромой,
Оправдываться даже не решаясь.
Ища разрыва нашего предлог,
Ты так не насмеешься надо мною,
Как сам себя я осмеять бы мог.
Чужим представлюсь, близость нашу скрою,
Не повстречаюсь на твоем пути,
Нежнейшее твое забуду имя,
Чтобы тебе вреда не нанести
Словами безрассудными своими.
Из-за тебя себя я обвинил:
Мне ненавистен, кто тебе не мил.
Сонет 90
Что ж, ненавидь, коль хочешь! Но сейчас,
Сейчас, когда грозит мне злобой небо.
Согни меня, с судьбой объединясь,
Но лишь бы твой удар последним не был.
Ах, если сердцем я осилю зло,
Ему немедля ты явись на смену.
Чтобы за бурной ночью не пришло
С дождями утро, - доверши измену
И уходи! Но только не тогда,
Когда все беды наигрались мною.
Уйди сейчас, чтоб первая беда
Была страшней всех посланных судьбою.
И после жесточайшей из утрат
Другие легче станут во сто крат.
Сонет 91
Тот чванится умом, тот родословной,
Тот модным платьем, что висит на нем,
Тот золотом, тот силой полнокровной,
Тот соколом иль псом, а тот конем.

Так каждый обретет свою отраду,
В чем видит наслаждения предел.
Но мне ничтожных радостей не надо, -
Я радостью особой овладел.
Твоя любовь - она царей знатнее,
Богатств богаче, платьев всех пышней.
Что конь и пес и сокол перед нею?!
Тебя имея, всех я стал сильней!
Одна беда - ты можешь все отнять,
И всех беднее стану я опять.
Сонет 92
Как ни стремись укрыться вновь и вновь, -
Пока я жив, ты мне обречена.
Но длится жизнь не дольше, чем любовь, -
Ведь от любви зависима она.
Я не боюсь твоих обид - больших,
Когда от малой рвется жизни нить.
Чем быть в плену у прихотей твоих,
Во много лучше, как сейчас, мне жить.
Меня изменой не сгубить тебе
Вся жизнь моя на лезвии измен.
Как счастлив я во всей своей судьбе:
Люблю я - счастлив, и умру - блажен.
Но нет красы на свете без пятна:
А вдруг ты и сейчас мне неверна!
Сонет 93
Что ж, буду жить и думать - ты верна.
Как рогоносец. . . За любовь сочту я
Лишь тень любви, хоть призрачна она,
Твой взор со мной, а сердца я не чую.
Твои глаза не выкажут вражды,
И в них я не замечу перемены.
Пусть у других лицо хранит следы
Коварства, лицемерия, измены,
Но властью неба на твои черты
Наложена приветливости маска.
И что бы в сердце ни таила ты -
В глазах твоих всегда сияет ласка.
Как в яблоке, что Ева сорвала,
В красе твоей таится много зла.
Сонет 94
Кто властен был, не поражает властью,
Кто воли не дает своим громам,
Кто холоден, других сжигая страстью,
И трогая других, не тронут сам, -
Тот дар небес наследует по праву,
Богатств своих он не растратит зря.
Обличьем, станом - царь он величавый,
Другие - лишь прислужники царя.
Цветок собою украшает лето,
Хотя цветет не ведая того.
Но если гнилью ткань его задета,
То сорная трава милей его.
Чем выше взлет, тем гибельней паденье;
Зловонней плевел лилии гниенье!
Сонет 95
Ты делаешь прелестным и порок,
Пятнающий твой нежный юный цвет.
Он, словно червь, прокравшийся в цветок.
Но как богато грех твой разодет!
Язык, чернящий день веселый твой,
Злословье, что тебя обволокло,
Хваля тебя, любуется тобой,
При имени твоем светлеет зло.
Какой чертог воздвигнут для грехов,
Задумавших в тебе найти приют.
На них лежит красы твоей покров,
Ни пятнышка там взоры не найдут.

Но ты должна свой дивный дар беречь:
В руках неловких тупится и меч.
Сонет 96
Одни твердят, что молодость - твой грех,
Другие же - что в ней все обаянье;
Но молодостью ты прельщаешь всех
И превращаешь грех в очарованье.
Алмазом станет камешек простой,
Блестя в кольце на пальце у царицы.
Вот так и у тебя - порок любой
В чарующую прелесть превратится.
Немало бы похитил волк овец,
Когда б он мог прикинуться овцою;
Немало бы пленила ты сердец,
Когда бы всей блеснула красотою.
Не делай так, - ведь для моей любви
И честь твоя, и ты - свои, свои!
Сонет 97
С зимою схожа та пора была,
Когда в разлуке жили мы с тобой.
О, что за стужа! О, сырая мгла!
Что за декабрь, пустынный и нагой!
А были солнцем эти дни полны,
И не спеша шла осень по траве,
Неся в себе обильный плод весны,
Подобная беременной вдове.
Но я гляжу на это все скорбя -
Какой сиротский, безотцовский двор. . .
Нет лета для меня, где нет тебя,
Где нет тебя, и птиц безмолвен хор,
А если и раздастся звук глухой,
То блекнет лист от страха пред зимой.
Сонет 98
С тобою разлучился я весной,
Когда апрель, гордясь своим нарядом,
Весь мир овеял юностью хмельной,
И сам Сатурн плясал, смеясь, с ним рядом.
Но ни цветов пестреющий узор,
Ни аромат, ни звонких пташек трели
Не оживили мой спокойный взор
И летней сказкой сердца не согрели.
Я не пленился свежестью лилей,
Не восхвалял румянца розы красной,
Ведь их краса - лишь тень красы твоей,
И только потому они прекрасны.
Во мне зима; тебя со мною нет,
И блеск весны лишь отсвет, а не свет.
Сонет 99
Весеннюю фиалку я журил:
"Воровочка, откуда ароматы,
Как не из уст того, кто так мне мил?
А пурпур щек твоих - его взяла ты
У друга моего из алых жил!"
Я лилию судил за кражу рук,
А майоран - за локонов хищенье.
Заставил розу побледнеть испуг,
Другая покраснела от смущенья,
Украла третья кровь и молоко
И подмешала к ним твое дыханье.
Но червь в нее забрался глубоко
И до смерти источит в наказанье.
И сколько б я цветов ни видел тут -
Все у тебя красу свою крадут.
Сонет 100
Где, Муза, ты? Безмолвствуешь, забыв
Того, кому обязана ты славой?

Иль низким песням отдан твой порыв?
Иль прельщена дешевою забавой?
Неверная, вернись и снова пой,
Восполни время, прожитое даром,
Пой для того, кто ценит голос твой,
Кто стих наполнит силой, чувством, жаром.
Встань и всмотрись в лицо любви моей,
И если есть на нем морщин сплетенье,
То ты коварство осени осмей,
Предай его всеобщему презренью.
Прославь любовь и время обгони,
Его косы удары отклони!
Сонет 101
О, Муза, нерадивая! Зачем
Не хочешь ты слить правду с красотою?
Любимый обладает этим всем -
Прославь его и стань славнее вдвое.
Ты скажешь мне: "Ведь правде не нужна
Прикрас услуга - так она правдивей,
А красота сама собой сильна -
Красивое без примеси красивей".
И потому ты хочешь быть немой?
Нет, этим ты не извинишь молчанья.
Он должен жить и в урне гробовой,
И ты увековечь о нем преданье.
Исполни долг свой, Муза, - сохрани
Его таким, каков он в наши дни.
Сонет 102
Люблю сильней - хотя слабее с виду,
Люблю щедрей - хоть говорю скупей.
Любви своей наносим мы обиду,
Когда кричим на все лады о ней.
Любовь у нас цвела весенним цветом,
И пел тогда я в сотнях нежных строк,
Как соловей, чьи трели льются летом
И умолкают, лишь наступит срок,
Не потому, что лето оскудело,
Что ночь не так прекрасна и чиста.
Но музыка повсюду зазвенела,
А став обычной, гибнет красота.
И я на губы наложил печать -
Тебе не буду песней докучать,
Сонет 103
Так оскудела Муза наша вдруг,
Что предпочла остаться без похвал,
Тебя простым изобразив, мой друг,
Без гимнов всех, что я тебе слагал.
Меня ты не брани, что я притих.
Сам в зеркале увидеть можешь лик,
Чью красоту не передаст мой стих,
Чьей прелестью подавлен мой язык.
И я боюсь свершить жестокий грех,
Испортив совершенство красоты;
Нет в мире для меня иных утех,
Как передать в стихах твои черты.
Но зеркало представит твой портрет
Правдивее, чем жалкий мой сонет.
Сонет 104
Ты для меня не постареешь ввек.
Каким ты был в день первой нашей встречи,
Таков ты и сегодня. Трижды снег
Убор тех лет срывал в жестокой сече,
Три осени сменили три весны,
Убив их свежесть вялой желтизною,
И три апреля были сожжены, -
А ты цветешь все тою же красою.
Как стрелки часовой не виден ход,
Так не заметно прелести теченье.

И блеск твой дивный также уплывет,
Хоть глаз не уследит его движенья.
Так знай: от многих отлетел их цвет,
Когда и не являлся ты на свет.
Сонет 105
Моя любовь не идолам служенье.
Любимого не называй божком
За то, что все хвалы и песнопенья
Всегда ему и лишь о нем одном.
Сегодня нежен, завтра он нежнее
И в прелести своей неизменим,
Мои стихи полны одною ею,
Не заменяя свой напев иным.
"Добр, чист, красив" - вот все их содержанье,
"Добр, чист, красив" - на все лады пою.
Трех этих тем безмерны сочетанья,
Им отдал я поэзию свою.
"Добр, чист, красив" - их часто встретишь врозь,
Но вместе все - в тебе одном сплелось.
Сонет 106
Когда в старинных рукописях вдруг
Встречаю песни трубадуров страстных,
И славит в них стихов чудесный звук
Умерших дам и рыцарей прекрасных,
То вижу я, что красоту любя,
- Чело, уста, и очи, и ланиты -
Хотело их перо воспеть тебя.
В ком это все так нераздельно слито.
Да, наши дни пророчил их напев,
Провидело тебя поэтов чувство,
Но образ твой в веках не разглядев,
Бессильным оказалось их искусство.
Ведь и у нас, - с кем вместе дышишь ты, -
Не хватит слов воспеть твои черты.
Сонет 107
Ни трепет мой, ни всех миров пророк,
Глаголящий о тайне бесконечной,
Не скажут мне, какой отпущен срок
Моей любви и тленной, и не вечной.
Луна пережила затменья гнев -
И маги над собой трунят стыдливо,
Кончаются сомненья, отмерев, -
И мир навек простер свои оливы.
И пьет любовь живительный бальзам,
И смерть сама отныне мне подвластна.
Бессмертье суждено моим стихам,
А ей - повелевать толпой безгласной.
Ты памятник найдешь себе в стихах,
Когда гербы и гробы станут прах.
Сонет 108
Что есть в мозгу достойное чернил,
Чем чувств своих не выразил уже я?
Что нового тебе я б сообщил,
Сказав, что ты всех краше и нежнее?
Нет, друг мой, ничего! Но хоть стары
Слова молитв, все нам они родные.
"Ты - мой, я - твой", - твержу я с той поры,
Когда с тобой я встретился впервые.
Бессмертную любовь не устрашит
Ни пыль времен, ни лет прошедших бремя;
Она не убоится их обид
И сделает своим слугою время,
И будет, как и в юности, жива,
Хоть мертвой огласит ее молва.
Сонет 109

Не говори, что в сердце этом ложь.
Пусть жар его в разлуке стал слабей,
Но разве от души своей уйдешь?
Моя душа - она в груди твоей.
В ней кровь любви. И по каким краям
Я б ни бродил, но приходя домой,
С собою воду приносил я сам,
Чтоб душу мог омыть перед тобой.
Пусть был я слаб, пусть покорялся я
Своим страстям, но никогда не верь,
Что потеряла честь душа моя,
Твое добро отринула теперь.
Не нужен мне ничтожный этот свет,
Мне нужен ты о, нежной розы цвет!
Сонет 110
Все правда, все! Блуждая тут и там,
В шута я превратился площадного;
Все, чем я жил, я кинул всем ветрам,
И старую любовь сквернил я новой.
И правда то, что был я груб и зол,
На искренность поглядывал с презреньем.
Но юность сердца я опять нашел,
Любимую увидел новым зреньем.
Теперь конец! Я быть твоим хочу,
Себя увлечь страстям я не позволю,
Старинной дружбы я не омрачу,
Ты - бог любви, твоей я предан воле.
Преддверием небес отныне будь -
Прими меня на любящую грудь!
Сонет 111
О за меня фортуну разбрани,
Она виною всех моих страданий.
Так ею исковерканы все дни,
Что я завишу от людских деяний.
Вот почему судьба моя жалка,
И ремесла отмечен я печатью,
Как краскою красильщика рука.
О сделай так, чтоб чистым стал опять я!
Из трав любых готов я пить отвар,
Приму и желчь и уксус терпеливо,
Готов снести тягчайшую из кар
И не считать ее несправедливой.
Лишь пожалей меня, мой милый друг,
И жалостью излечишь мой недуг.
Сонет 112
Твоя любовь и доброта сотрут
С меня клеймо всеобщего злословья.
Что мне с того - бранят меня иль чтут, -
От всех я защищен твоей любовью.
Ты для меня - весь мир, и лишь из уст
Твоих приму хвалу иль одобренье.
Коль нет тебя, - мир холоден и пуст,
Лишь ты даешь моей душе движенье.
В немую бездну я забросил слух,
К хвале и клевете я равнодушен,
К их голосам, как уж, я буду глух (1)
И только чувству стану я послушен.
Так помыслы мои полны тобой,
Что вымер для меня весь круг земной.

---

(1) По старинным поверьям, уж лишен слуха. (Примечание переводчика).
Сонет 113
С тех пор как разлучились мы с тобой,
Из глаза в душу перенес я зренье,
И бедный глаз мой стал полуслепой,
Его переменилось поведенье.

Пусть предо мною птицы иль цветы,
Иль облака воздушные узоры, -
Душой же эти я ловлю черты,
И образы не те вбирают взоры.
Пусть перед ними горы иль моря,
Прекрасные иль мерзостные лица,
Воркун иль ворон, сумрак иль заря -
К иному глух, тобой лишь поглощен,
Правдивый дух мой ложью восхищен.
Сонет 114
Не то мой дух, гордясь твоей хвалой,
Отравлен лестью - всех царей отравой;
Не то любовью взор обучен мой
Науке чудотворной и лукавой -
Алхимии, которая творит
Из мерзкого урода херувима,
Химерам придает твой милый вид,
Своим лучом коснувшись их незримо, -
Не ведаю. Виной, наверно, лесть.
Теперь по-царски дух упьется ею.
Ведь знает глаз, что духу преподнесть,
И приготовит чашу повкуснее.
Пусть в чаше яд, но глаз искупит грех
Тем, что его он выпьет раньше всех.
Сонет 115
О, как я лгал, когда в стихах твердил,
Что не могу любить тебя нежнее.
Мой жалкий ум тогда не ведал сил,
Огонь любви взметающих сильнее.
Случайностей я видел миллион:
Они нарушат клятвы и решенья,
Ославят прелесть, выгонят закон,
И твердый дух толкнут на преступленье.
Зачем, увы, их власти устрашась,
Я не сказал: "Люблю тебя безмерно?!"
Сомненьям отдавал свой каждый час,
Не понимал, что верно, что неверно?
Любовь - дитя. Зачем же ей расти
Я не позволил, преградив пути?!
Сонет 116
Помехой быть двум любящим сердцам
Я не хочу. Нет для любви прощенья,
Когда она покорна всем ветрам
Иль отступает, видя наступленье.
О нет! Любовь - незыблемый маяк,
Его не сотрясают ураганы;
Любовь - звезда; ее неясен знак,
Но указует путь чрез океаны.
И не игрушка времени она,
Хоть серп его и не проходит мимо.
Недель и дней ей смена не страшна -
Она в веках стоит неколебимо.
А если не верны стихи мои -
То я не знал ни песен, ни любви.
Сонет 117
Вини меня, что забывал не раз
Я дань платить душе твоей прекрасной,
Не вспоминал любви бесценной, нас
Связавшей навсегда в союз согласный,
Что суетным и темным душам сам
Твои дары я роздал беззаботно,
Что подставлял свой парус всем ветрам,
От милых взоров уносясь охотно.
Проступки и ошибки запиши,
Дурную волю вспомни, не жалея,
Но наводить свой выстрел не спеши
И ненавистью не казни своею.

Одним могу себя я оправдать:
Хотел любовь я этим испытать.
Сонет 118
Как возбудить желая аппетит,
Употребляют острые приправы,
Иль для того, чтоб был недуг убит,
Глотают очистительные травы, -
Так к травам взор я также обратил,
Твоей пресытясь сладостной любовью;
Страдая лишь одним избытком сил,
Искал я облегченья в нездоровье.
Таков любви увертливый прием:
Решая сам, что для нее полезней,
Придумал я недуги, а потом
Лечил здоровье мнимою болезнью.
Но коль тебя болеть заставил рок,
Лекарство - яд, как учит мой урок.
Сонет 119
Каких я зелий не пивал подчас
Из слез Сирен в смешеньи с горьким ядом!
Сменял надежды страхами не раз
Проигрывал, хоть выигрыш был рядом!
Каких я только не наделал бед,
Себя вообразив на гребне счастья!
Какой в глазах сверкал безумный бред
Горячечной неукротимой страсти!
О благо зла! Взойдет из горя вновь
Былая прелесть краше и прелестней,
И расцветет погибшая любовь
Величественней, ярче и чудесней.
Так я вернулся к счастью через зло -
Богаче стать оно мне помогло.
Сонет 120
Я не ропщу, что от тебя пришлось
Принять мне столько скорби и печали,
Что я согнулся, изнемог от слез -
Ведь не из меди нервы, не из стали.
И если так же от обид моих
Страдал и ты, - нет горшего страданья.
А для себя я даже не постиг,
Как были глубоки мои терзанья.
О почему печали нашей мрак
Нам не дал вспомнить горечь отчужденья?
И почему замедлили мы так
Друг другу принести бальзам смиренья?
Былых ошибок в сердце не храня,
Как я тебя, так ты прости меня.
Сонет 121
Уж лучше быть, чем только слыть дурным,
Упрекам подвергаться понапрасну.
Ведь даже радость превратится в дым,
Когда не сам признал ее прекрасной.
Бесстыдным неприязненным глазам
Не опозорить буйной крови пламя.
Суду шпионов - худших, чем я сам,
Желанных мне пороков не предам я.
Я - это я! Глумяся надо мной,
Они изобличат свои проступки.
Да, я прямой, а мой судья - кривой,
И не ему судить мои поступки.
Ведь по себе он рядит обо всех:
Все люди грешны, всеми правит грех.
Сонет 122
Твой дар, дневник, я мозгом заменил;
Неизгладимы в нем воспоминанья,
Он сбережет прочнее всех чернил
Твои черты навек, без увяданья.

Пока мой мозг и сердце будут жить,
Пока самих их не коснется тленье,
Я буду память о тебе хранить,
И не изгладит образ твой забвенье.
Всего не впишешь в бедный твой дневник,
Моя ж любовь без бирок сохранится:
Ее хранит души моей тайник,
И я готов вернуть твои страницы.
Любви тогда лишь памятка нужна,
Когда не верит памяти она.
Сонет 123
Не хвастай, Время, будто я разбит:
И новое, казалось бы, величье,
И гордость подновленных пирамид
Лишь новый образ старого обличья.
Наш краток век, и мы твоим старьем
Любуемся, как выдумкой чудесной,
И верим, что его мы создаем, -
А ведь оно давным-давно известно.
Твои скрижали, как и ты, смешны.
И то, что есть, и то, что было, ложно.
Спешишь придумать сказки старины,
Но в эти бредни верить невозможно.
Лишь в том клянусь, что буду верен я,
Как ни пугай меня коса твоя.
Сонет 124
Будь дочерью Фортуны и царя
Моя любовь, - была б она без прав,
Попала бы - из милости иль зря -
В букет цветов иль в ворох сборных трав.
Но нет! Ее не случай породил;
Ей приторная роскошь не страшна,
И не опасны взрывы рабьих сил,
Которым милы наши времена.
Она чужда бессмысленной грызне,
Где, что ни час, царит закон иной,
Она стоит поодаль, в стороне,
Где не грозят ни ливни ей, ни зной.
И пусть получат те глупцы урок,
Чья смерть добро, чья жизнь - сплошной порок.
Сонет 125
Зачем нужна мне показная честь,
Чтоб балдахин носили надо мною?
И для чего посмертной славы лесть,
Когда непрочны так ее устои?
Не знаю разве, как последний грош
От жадности терял искатель счастья?
Как добрый вкус вдруг станет нехорош
И позабыт затейной ради сласти?
Но мне позволь тебе служить любя,
Свой скудный дар вручить с благоговеньем,
Ты ж сердцу моему отдай себя,
Вознагради ответным приношеньем.
Прочь, клеветник! Чем злей ты и грубей,
Тем над душой ты властвуешь слабей.
Сонет 126
О, милый мальчик! Времени косы
Не убоясь, ты взял его часы.
И вот, цветя и набираясь сил,
Поклонников своих ты подкосил.
А если мать-Природа не дает
Лететь тебе безудержно вперед,
Она тебя оберегает тем -
Чтоб время не смело тебя совсем.
Но берегись! Капризна, неверна,
Не станет вечно клад хранить она,
И - будет день тот близок иль далек -
Наступит, наконец, расплаты срок.

Сонет 127
Когда-то не считался черный цвет
Красивым даже в женщине прекрасной.
Красавиц смуглых ныне полон свет -
К чему же унижать красу напрасно?
С тех пор как пошлость дерзко начала
Подкрашивать уродство как угодно,
Ни имени нет больше, ни угла
У красоты - изгнанницы безродной.
Поэтому моей любимой взгляд
И цвет волос с крылом вороньим схожи,
Как будто носят траурный наряд
По тем, кто осквернил природу ложью.
Они прекрасны. И твердят уста,
Что черною должна быть красота.
Сонет 128
Когда, бывало, музыкой своею
Ты, музыка моя, пленяла нас,
И чуткий слух мой звуками лелея,
Мелодия под пальцами лилась, -
Как ревновал я к клавишам летучим,
Срывавшим поцелуи с нежных рук;
Краснели губы в оскорбленье жгучем,
Свою добычу упустивши вдруг.
Завидуя таким прикосновеньям,
Хотели б губы клавишами стать,
И, обменявшись с ними положеньем,
От этих пальцев тонких замирать.
Когда ты клавишам приносишь рай, -
Так пальцы им, а губы мне отдай.
Сонет 129
Растрата духа - такова цена
За похоть. И коварна, и опасна,
Груба, подла, неистова она,
Свирепа, вероломна, любострастна.
Насытившись, - тотчас ее бранят;
Едва достигнув, сразу презирают.
И как приманке ей никто не рад,
И как приманку все ее хватают.
Безумен тот, кто гонится за ней;
Безумен тот, кто обладает ею.
За нею мчишься - счастья нет сильней,
Ее догнал - нет горя тяжелее.
Все это знают. Только не хотят
Покинуть рай, ведущий прямо в ад.
Сонет 130
Ее глаза не схожи с солнцем, нет;
Коралл краснее алых этих губ;
Темнее снега кожи смуглый цвет;
Как проволока, черный волос груб;
Узорных роз в садах не перечесть,
Но их не видно на щеках у ней;
И в мире много ароматов есть
Ее дыханья слаще и сильней;
В ее речах отраду нахожу,
Хоть музыка приятнее на слух;
Как шествуют богини, не скажу,
Но ходит по земле, как все, мой друг.
А я клянусь, - она не хуже все ж,
Чем те, кого в сравненьях славит ложь.
Сонет 131
И ты, как все красавицы, тиран,
Безжалостна в своей красе надменной,
Хоть знаешь ты, что я тобою пьян.
Что сердца моего ты клад бесценный.

Пусть многие - я буду прям с тобой -
Твердят, что ты не стоишь поклоненья.
Я не решаюсь вызвать их на бой,
Но для себя держусь иного мненья.
Я поклянусь, и пусть на целый свет
Свидетельствует мой влюбленный голос,
Что ничего прекрасней в мире нет,
Чем смуглое лицо и черный волос.
Не то беда, что ты лицом черна;
В поступках черных, в них твоя вина!
Сонет 132
Люблю твои глаза. Они, увидя,
Как сердцем ты неласкова со мной,
Мне соболезнуют в моей обиде,
Оделись в траур и глядят с тоской.
Ни утреннее солнце в час рассвета
Так не украсит неба тусклый мрак,
Ни блеск горящей вечером планеты
Не освещает тихий запад так,
Как лик твой красят траурные взоры.
О, если траур так идет к тебе,
То пусть и сердце в скорбные уборы
Оденется, склонясь к моей мольбе.
И я скажу: Да, красота черна!
Лишь тот красив, кто черен, как она.
Сонет 133
Будь проклята душа, что нанесла
Удар и мне, и другу моему!
Ей мало мне содеянного зла -
И друг мой брошен в эту же тюрьму.
Похитил у меня твой хищный взор
Меня, тебя, мое второе я.
Меня, тебя, его присвоил вор -
Мучительна втройне судьба моя.
Запри меня в груди своей стальной,
Но сердце друга мне отдай в залог.
Его оберегу, как часовой, -
И твой надзор не будет столь жесток.
Но что тебе желание мое?!
Я - пленник твой, и все во мне - твое!
Сонет 134
Да, да, он твой, и все теперь твое,
И я в руках твоей всесильной власти.
Пусть будет так. Лишь отпусти мое
Второе я - любовь мою и счастье.
Но ты не хочешь и не хочет он -
Ведь ты жадна, а друг мой благороден.
Порукою своей закрепощен,
Из-за меня не будет он свободен.
По векселю на красоту свою
Все получить желаешь ты с лихвою.
Я ростовщице друга предаю,
Потерян он - и я тому виною.
Я ни себя, ни друга не верну -
Хоть уплатил он, все же я в плену.
Сонет 135
Как и у всех, есть у тебя желанья.
Твое "желанье" - сила, мощь и страсть.
А я во всем - твое лишь достоянье
Твоих желаний крошечная часть.
Желаньем безграничным обладая,
Не примешь ли желанья моего?
Неужто воля сладостна чужая,
Моя же не достойна ничего?
Как ни безмерны воды в океане,
Он все же богатеет от дождей.
И ты "желаньем" приумножь желанья,
Моим "желаньем" сделай их полней.

И, никому не причинив страданья,
Желанья всех ты слей в моем желанье.
Сонет 136
Что близки мы, душа твоя гневна.
Но ты скажи, что я "желанье", "воля" (1).
А воле воля - знают все - нужна,
Исполни ж эту волю поневоле.
Наполнит "воля" храм любви твоей
Твоею волей и моей ответной.
В больших пространствах действовать вольней,
Число один средь многих незаметно.
Так пусть же буду я таким числом -
В толпе безвестный, но тебе известный.
Один - ничто; но все мне нипочем,
Коль для тебя я нечто, друг прелестный.
Ты только полюби мое названье,
А с ним меня: ведь - я твое "желанье".

---

(1) Имя поэта - Will - пишется и произносится так же, как will -
"желанье", "воля", на чем построен и сонет 136. (Примечание переводчика.)
Сонет 137
Любовь - слепец, что натворила ты?
Глаза хоть смотрят, но не различают,
Хоть видят, но не видят красоты,
И худшее за лучшее считают.
Когда пришлось им якорь бросить вдруг
В заливе, переполненном судами,
Зачем из них ты выковала крюк
И прикрепила сердце к ним цепями?
Зачем же сердце приняло трактир
За уголок уютный, безмятежный?
Зачем глаза обманывают мир
И придают пороку облик нежный?
Глаза и сердце сбилися с пути,
Теперь от лжи им больше не уйти.
Сонет 138
Когда она клянется, что свята,
Я верю ей, хоть знаю - ложь сплошная.
Пусть мнит она, что я в мои лета
Неопытен и хитростей не знаю.
Хочу я думать, что она права,
Что юности не будет завершенья;
По-детски верю я в ее слова,
И у обоих правда в небреженье.
Зачем она не скажет, что хитрит?
Зачем скрываю возраст свой теперь я?
Ах, старость, полюбив, лета таит,
А лучшее, что есть в любви, - доверье.
Так я лгу ей, и лжет она мне тоже,
И льстим своим порокам этой ложью.
Сонет 139
Не требуй оправданья для обмана,
Прощенья нет жестокости твоей.
Не взглядом - словом наноси мне раны,
Не хитростью, а силой силу бей.
Признайся мне открыто в новой страсти,
Но не гляди так нежно на него
И не лукавь - твоей могучей власти
Не выставлю напротив ничего.
Иль думать мне, что ты, меня жалея,
Спасая от врагов - от глаз своих,
Их от меня отводишь поскорее,
Чтоб бросить их на недругов других?
Не делай так: сраженных не щадят.
Уж лучше пусть добьет меня твой взгляд.

Сонет 140
В жестокости благоразумна будь,
Не мучь немого моего терпенья,
Не то слова найдут на волю путь
И выскажут всю глубину мученья.
Не любишь ты - но сделай хоть бы вид,
Что ты меня даришь своей любовью.
Так на смерть обреченному твердит
Разумный врач о жизни и здоровье.
В отчаянье придя, сойду с ума,
Начну тебя хулить без всякой меры.
А свет дурен и - знаешь ты сама -
Готов принять злословие на веру.
Чтоб избежать зловредной клеветы,
Со мною будь, хоть не со мною ты.
Сонет 141
Нет, не глазами я люблю тебя -
Глазам заметны все твои изъяны.
Отвергнутое зреньем полюбя,
Тобою сердце бредит беспрестанно.
Твой голос не пленил моих ушей,
И не хотят услышать приглашенья
На сладострастный пир души твоей
Ни вкус, ни осязание, ни зренье.
Но все пять чувств и разум заодно
Спасти не могут сердце от неволи.
Моя свобода - тень, а я давно
Немой вассал твоей надменной воли.
Одной лишь мыслью утешаюсь я:
Пусть ты - мой грех, но ты же - мой судья.
Сонет 142
Любовь - мой грех, а чистота твоя
Лишь ненависть к любви моей порочной.
Но ты сравни обоих нас - и я
Не худший буду в этой ставке очной.
И не твоим устам меня карать:
Они осквернены такой же ложью,
Как и мои, когда, как алчный тать,
Я похищал добро чужого ложа.
Любовь моя к тебе не больший грех,
Чем и твои любовные влеченья.
Взрасти же в сердце жалость - и у всех
Ответное пробудишь сожаленье.
Но если ты глуха к чужой мольбе,
Тогда не будет жалости к тебе.
Сонет 143
Взгляни ты на хозяйку, как она,
Стремясь поймать удравшего цыпленка,
Погоней этой так увлечена,
Что забывает своего ребенка.
Бедняжка порывается за ней,
Заходится от крика и рыданья,
Она ж, охотой занята своей,
Малютку оставляет без вниманья.
Не так ли вдаль всегда летишь и ты,
А я, дитя, плетуся за тобою?
О, излови скорей свои мечты
И снова стань мне матерью родною.
Пойми, молю и будь опять со мной,
И поцелуем плач мой успокой.
Сонет 144
Два духа, две любви всегда со мной -
Отчаянье и утешенье рядом:
Мужчина, светлый видом и душой,
И женщина с тяжелым, мрачным взглядом.

Чтобы меня низвергнуть в ад скорей,
Она со мною друга разлучает,
Манит его порочностью своей,
И херувима в беса превращает.
Стал бесом он иль нет, - не знаю я. . .
Наверно стал, и нет ему возврата.
Покинут я; они теперь друзья,
И ангел мой в тенетах супостата.
Но не поверю я в победу зла,
Пока не будет он сожжен до тла.
Сонет 145
С уст, созданных любви рукой,
"Я ненавижу" сорвалось.
И сердце стиснуто тоской,
Печалью горькой налилось.
Увидя скорбь мою, она
Свой разбранила язычок,
И, сострадания полна,
Сменила на привет попрек.
"Я ненавижу" - да, но вот
Слова иные вдруг звучат,
Как вслед за ночью день идет,
Ее с небес свергая в ад.
"Я ненавижу", - и любя
Меня спасает: "не тебя".
Сонет 146
Душа моя, игрушка буйных сил
И средоточье плоти этой бренной,
Когда твой дом тебе внутри не мил,
Зачем извне ты украшаешь стены?
Зачем, наняв его на краткий срок,
На жалкую обитель тратишь средства?
Кормить червей дала себе зарок?
Оставить тело хочешь им в наследство?
Оно - твой раб; за счет его живи,
Свои богатства множь его ценою,
Божественную будущность лови,
Не дорожи непрочною красою.
У жадной Смерти этим вырвешь нож,
И, Смерть убив, бессмертье обретешь.
Сонет 147
Любовь моя - болезнь, что все сильней
Тоскует по источнику страданья,
И тянется к тому, что вредно ей,
Чтоб утолить нелепые желанья.
Рассудок - врач лечил любовь мою,
Но, увидав к себе пренебреженье,
Покинул нас, - и вот я сознаю,
Что нет теперь от страсти исцеленья.
Рассудка нет - и мне спасенья нет.
Безумствую неистовый, несчастный;
Слова мои и мысли - дикий бред,
Ни разуму, ни правде не причастный.
Как мог я мнить, что ты светла, ясна?
Как ад черна ты, и как ночь мрачна.
Сонет 148
О горе мне! Любовью искажен,
Мой взор воспринимает все превратно.
Но если верен и не ложен он,
Тогда рассудка истина невнятна.
Когда красиво то, чем грезит взгляд,
Как может свет считать, что некрасиво?
А если нет - тогда на мир глядят
Глаза любви ошибочно и криво.
Да разве будет безупречным взор,
Измученный тревогой и слезами?
Ведь даже солнце слепо до тех пор,
Пока покрыто небо облаками.

Любовь лукава: слезы ей нужны,
Чтобы не видел глаз ее вины.
Сонет 149
Как можешь ты твердить, что я не твой?
Ведь от себя я сам тебя спасаю.
Себя забыв, не о тебе ль одной
Забочусь я, обидчица родная?
Дружу ль я с теми, кто тебе не мил?
Иль недругам твоим я шлю приветы?
А если я порой тебя гневил,
То не казнил ли сам себя за это?
Сыщу ль в себе заслуги, доблесть, честь,
Чтоб прекратить смиренное служенье?
Ведь лучшее, что только в мире есть, -
Повиноваться глаз твоих движенью.
Но ясен мне вражды твоей закон:
Ты любишь зрячих - я же ослеплен.
Сонет 150
Откуда ты взяла такую власть,
Чтоб покорить ничтожностью меня,
И научить на взор покровы класть,
И лгать, что свет не украшенье дня?
Где снадобье такое достаешь,
Что в добродетель превращаешь грех,
Порок рядишь в пленительную ложь
И делаешь милей достоинств всех?
Себя любить принудила ты чем?
Ведь нужно презирать, а не любить!
Пусть ту люблю я, кто противна всем,
Но не тебе за то меня хулить.
Когда достойна ты любви моей,
Достоин я взаимности твоей.
Сонет 151
Любовь юна - ей совести мученья
Неведомы, хоть ею рождены.
Так не кори меня за прегрешенья,
Чтоб не было и на тебе вины.
Ты в грех измены вовлекаешь тело,
Я душу вовлекаю в этот грех.
Душе послушна, плоть решает смело,
Что ей в любви всегда готов успех.
При имени твоем восстав надменно,
Она свою осуществляет власть,
Чтобы потом покорно и смиренно
Перед тобой рабом послушным пасть.
Не упрекай, что совесть мне чужда:
Восстать и пасть я рад в любви всегда.
Сонет 152
Бесчестен я, к тебе любовь питая;
Меня любя, бесчестна ты вдвойне:
Супружеские клятвы нарушая
И на вражду сменив любовь ко мне.
Но мне ль судить тебя за прегрешенья?
Я сам грешил не два, а двадцать раз.
Поклялся я раскрыть твое паденье,
И клятву эту преступил тотчас.
Я грешен тем, что клялся - ты прекрасна,
И нет любви сильнее и нежней.
Я ослеплял глаза свои всечасно,
Чтоб не видать порочности твоей.
Божился я: ты чище, лучше всех,
И эта ложь - мой самый тяжкий грех.
Сонет 153
Спит Купидон, отдвинув факел свой.
Тут нимфа, шаловливая богиня,
Вдруг погрузила факел роковой
В холодный ключ, бежавший по долине.

От этого священного огня
Ключ приобрел целебный жар навеки.
И тянутся к нему день ото дня
Убогие, недужные, калеки.
Но ухитрился факел свой божок
Зажечь опять - от глаз моей любимой,
И для проверки сердце мне обжег.
К источнику бегу, тоской томимый. . .
Но от огня лекарство не в ключах,
А там же, где огонь, - в ее очах.
Сонет 154
Уснул однажды мальчик Купидон,
Беспечно бросив факел свой заветный.
Увидя этот безмятежный сон,
К божку подкрались нимфы незаметно,
И лучшая из девственниц-подруг
Похитила губительное пламя -
И возбудитель сладострастных мук
Обезоружен был ее руками.
Горящий факел брошен был в ручей,
И в нем вода, нагревшись до кипенья,
Целительною стала для людей.
Но я влюблен - и нет мне исцеленья.
Согреться может от любви вода,
Любви ж не охладить ей никогда.
Вильям Шекспир.
Восемь сонетов (пер.Б.Лейви)

---

Перевод Б. Лейви
OCR: Максим Бычков

---

¶Сонет I§
Существ Всесильных молит всяк и ждет
Во дар бессмертья розе красоты;
Но спелое со временем гниет.
Потомок, будь готов запомнить ты:
Влюбленные во свет своих зениц,
Пестующие страсть самосожженьем,
Голодные во щедрости житниц
Враги себе, себя гноят мученьем.
И свежесть мира, света украшенье,
Весны постылой вестник лишь один,
Коль в коконе оставит вдохновенье,
То циником пробудет до седин.
Несчастье Мира, иль иначе милуй,
Плоды Вселенной жрет в своей могиле.
¶Сонет II§
Лишь сорок зим заснежат белым брови,
А свежесть борозды морщин изранят,
Краса, спесивое бурленье юной крови,
Как мертвый куст, уж вновь цвести не станет.
И когда спросят где краса ютится,
И где богатства похотливых дней,
Коль скажешь то в глазах твоих таится,
Нельзя никак себе польстить пошлей.
Насколько лесть полезна красоте?
Ведь так легко ответить не таясь:
"Пусть юность ей владеет в полноте;
Мой вышел срок: уж старость занялась."
Но старости рубить сплеча претит:
Кровь холодна у ней, ей снится что кипит!
¶Сонет III§
Глянь в зеркало и молви отраженью:
"Себя менять пришла уже пора."
Кто не спешит в дорогу к обновленью,
Тот мчится по дороге во вчера.

Безухий плод у девы на сносях
Уж злостью, глупый, пышет к узам брака,
Могильным камнем встанет на костях
Потомства, невосставшего из мрака.
Он зеркало той девы; в нем она
Пытается узреть свой юный лик,
Нетерпеливой жадности полна
Явить красу былую хоть на миг.
Коль жить ему, не миновать забвенья,
И помянут едва ль при погребеньи.
¶Сонет IV§
Влюбленность бескорыстная, в чем толк
Себя губить, красы наследник кровный?
Тебя лишь боги отпускают в долг
Сердцам, не испытавшим жар любовный.
Ты почему, о скряга, извратил
Дары богов, что должен был посеять?
Зачем, ростовщик щедрый, погубил
То, что хранить был должен и лелеять?
Ведя торговлю лишь с самим собой,
Себя ты безысходно обманул:
На вечный уж пора идти покой,
А долг свой старый так и не вернул.
С красой нетронутой тебя бы схоронить,
Она ж, растрата, здесь тебя казнить.
¶Сонет VII§
Глянь как с Востока благородный луч
Под веком солнца светом землю жжет,
И служит тем, кто мудр и могуч,
И дань явленью мира отдает.
Вот горную вершину покоряет,
Полжизни пройдено, а он все так же млад.
И смертные боготворя внимают
Его шагам, что золотом горят.
Когда с зенита, все утратив силы,
Уж стар и слаб, плетется он к земле,
Отведен взгляд тот, что мерцал уныло
Любовной тенью на его челе.
Так ты, спешащий к середине лет,
Забудь о смертных, коль потомства нет.
¶Сонет VIII§
О почему на грусть тебя наводят
Музыки страстной радостные звуки?
Влюбленные друг с друга глаз не сводят,
А не постылости нежданной терпят муки.
И коль тебе святые консонансы
Гармонии любовной не по нраву,
Лишь душу тронут редкие нюансы
Той мессы, что двоим слыхать по праву.
Отметь струну - то будет за отца,
Другая за младенца пусть играет,
А третья - мать; Их песнь пусть без конца
Тебе одно и то же повторяет.
Быть может песню эту ты усвоишь:
"Один, как перст, ты ничего не стоишь."
¶Сонет XXVII§
Работой утомлен, иду к постели
Немедля, чтобы членам отдых дать.
Но только я забудусь еле-еле,
Уж пробудилась мысль моя опять.
Мои все думы у твоих границ
Паломники любви и страстных слов,
Все векам не дают прикрыть зениц
Во тьме глухой, привычной для слепцов.
Не исчезай, виденье чистоты!
Тебя желанней нет, иль ты не знаешь:
Как перл горишь на фоне темноты
И светом жизнь от смерти ограждаешь.

Нам жизнь, увы, покоя не сулит:
Днем - тело, ночью - мысль моя не спит.
¶Сонет XC§
Коль ненавидеть, ненавидь теперь.
Коль я уже под мира каблуком,
Уйди и победителю доверь
Судьбу свою и чувства целиком.
Коль насквозь сердце острием продето,
Уж по второму разу не убить.
Пусть ночь не даст дождливому рассвету
По чьей-то воле дважды кровь пролить.
Коль бросишь ты меня, не завершай
Чреды несчастий, сотворивших зло.
Исчезни первой, дай увидеть край
Отчаянья, что жизнью принесло.
Любые беды будут мне терпимы
В сравнение с потерею любимой.
Уильям Шекспир.
Сонеты (перевод: Н.В.Гербель)

---

OCR: Максим Бычков

---

перевод Н. В. Гербеля. (поэт и
издатель середины - конца XIX века)
кроме 11 - перевод В. С. Лихачева,
12, 13, 22, 25, 40, 42, 63, 66, 71, 78,
95, 104 - перевод М. И. Чайковского,
31, 38 - перевод К. К. Случевского,
35 - перевод В. В. Бера,
55, 57-61 - перевод В. Я. Брюсова,
97 - перевод Ф. А. Червинского,
130 - перевод И. А. Мамуны
¶1§
Потомства от существ прекрасных все хотят,
Чтоб в мире красота цвела - не умирала:
Пусть зрелая краса от времени увяла -
Ее ростки о ней нам память сохранят.
Но ты, чей гордый взор никто не привлекает,
А светлый пламень сам свой пыл в себе питает,
Там голод сея, где избыток должен быть -
Ты сам свой злейший враг, готовый все сгубить.
Ты, лучший из людей, природы украшенье,
И вестник молодой пленительной весны,
Замкнувшись, сам в себе хоронишь счастья сны.
И сеешь вкруг себя одно опустошенье.
Ты пожалей хоть мир - упасть ему не дай
И, как земля, даров его не пожирай.
¶2§
Когда, друг, над тобой зим сорок пролетят,
Изрыв твою красу, как ниву плуг нещадный,
И юности твоей убор, такой нарядный,
В одежду ветхую бедняги превратят,-
Тогда на тот вопрос, с которым обратятся:
"Скажи, где красота, где молодость твоя?"-
Ужель ответишь ты, вину свою тая,
Что в мраке впалых глаз твоих они таятся?
А как бы ты расцвел, когда б им не шутя
Ответить вправе был спокойно и с сознаньем:
"Вот это мной на свет рожденное, дитя
Сведет мой счет и мне послужит оправданьем".

Узнал бы ты тогда на старости любовь,
Способную согреть остынувшую кровь.
¶3§
Подумай, в зеркале увидев образ свой,
Что должен он в другом созданье возродиться;
А если нет, то мир обманут был тобой
И счастья мать одна через тебя лишится.
Кто б пренебречь дерзнул любовию твоей
Из дев, как ни была б собой она прекрасна,
И грудь могла ль ее так сделаться бесстрастна,
Чтоб захотеть сойти в могилу без детей?
Ты матери своей хранишь изображенье -
И видит вновь она в тебе свою весну.
Ах, так и ты, склоня взор к старости окну,
Увидишь и вкусить вновь юности волненье!
Но если хочешь быть забытым, милый мой,
Умри холостяком, а с ним и образ твой.
б
Не дай зиме убить весны все совершенства
В себе, пока она плода не принесла!
Создай себе фиал и подари блаженство
Своею красотой, пока не умерла!
Тебя ростовщиком не назовут за это,
Затем что этот долг все платят без труда.
Ты образ свой создашь для счастья и привета,
А если десять с ним - и это не беда.
И каждый в десять раз тебя счастливей будет,
Произведя на свет по десять раз тебя -
И смерть вражду к тебе надолго позабудет,
Увидя, сколько раз ты повторил себя.
Ты слишком уж красив и мил душе моей,
Чтоб пищей смерти быть, наследьем стать червей.
¶7§
Когда светило дня вздымает на востоке
Свой лучезарный лик - восторг у всех в глазах
И каждый на своем приветствует пороге
Приход его, пред ним склоняяся во прах.
Вступив на высоту небесного восхода,
Как юноша, за грань успевший перейти,
Оно еще влечет к себе глаза народа,
Следящего его в благом его пути.
Когда ж оно во прах склоняется к закату,
Как мир под гнетом лет и бременем труда,
Холодные к его померкнувшему злату,
Лукавые глаза глядят уж не туда.
Так, полдень пережив, и ты, друг, как руина,
Склонишься в прах, когда иметь не будешь сына.
¶8§
Ты музыка, чего ж с печалью ей внимаешь?
Прекрасному нельзя с прекрасным враждовать;
Зачем же любишь то, что с грустию встречаешь,
И с радостью спешишь все злое воспринять?
Когда гармония согласных звуков хора
В их сочетанье слух твой может оскорбить,
То это потому, что в нем есть тон укора:
Зачем ты все одним предпочитаешь быть.

Заметь, что две струны, касаяся друг друга,
Как мирная семья, в согласии живут,
Где мать, отец и сын, не выходя из круга,
Один прекрасный звук согласно издают.
И песня их без слов твердит тебе и всем:
"Оставшись холостым, останешься ничем!"
¶9§
Ужель затем, чтоб взор вдовы не омрачился,
Ты одиноко век провесть желаешь свой -
Желаешь, чтоб твой прах такою же слезой,
Как хладный прах жены бесплодной, оросился?
И, сделавшись вдовой бездетною твоей,
Мир будет о твоем бесплодии терзаться;
Тогда как ддя вдовы способны представляться
За мужнины глаза - глаза ее детей.
Все то, что тратит мот, лишь место изменяетИ
мир все траты те берет себе в удел!
Но трата красоты имеет свой предел:
Не трогая, он тем ее уничтожает.
Нет к ближнему любви в груди холодной той,
Что поступает так безжалостно с собой!
¶8§
Ты музыка, чего ж с печалью ей внимаешь?
Прекрасному нельзя с прекрасным враждовать;
Зачем же любишь то, что с грустию встречаешь,
И с радостью спешишь все злое воспринять?
Когда гармония согласных звуков хора
В их сочетанье слух твой может оскорбить,
То это потому, что в нем есть тон укора:
Зачем ты все одним предпочитаешь быть.
Заметь, что две струны, касаяся друг друга,
Как мирная семья, в согласии живут,
Где мать, отец и сын, не выходя из круга,
Один прекрасный звук согласно издают.
И песня их без слов твердит тебе и всем:
"Оставшись холостым, останешься ничем!"
¶9§
Ужель затем, чтоб взор вдовы не омрачился,
Ты одиноко век провесть желаешь свой -
Желаешь, чтоб твой прах такою же слезой,
Как хладный прах жены бесплодной, оросился?
И, сделавшись вдовой бездетною твоей,
Мир будет о твоем бесплодии терзаться;
Тогда как для вдовы способны представляться
За мужнины глаза - глаза ее детей.
Все то, что тратит мот, лишь место изменяетИ
мир все траты те берет себе в удел!
Но трата красоты имеет свой предел:
Не трогая, он тем ее уничтожает.
Нет к ближнему любви в груди холодной той,
Что поступает так безжалостно с собой!
¶10§
Признайся мне, что ты не любишь никого,
Когда и о себе заботишься так мало!
Не мало дев вилось близ сердца твоего,
Но сердце для любви твое не расцветалоЗатем
что злобы ты исполнен до того,
Что сам готов вступить с самим собой в сраженье,
Об удаленье в тень стараяся всего,
Чего б ты должен был искать восстановленья.

Опомнись, чтоб и я мог мысли изменить!
Ужель жилище зла прекраснее любови?
Ты так красив - сумей настолько ж добрым быть
И не давай в себе бурлить напрасно крови!
Подобие свое создай хоть для меня,
Чтоб красота жила в тебе иль близ тебя.
¶11§
Как вянуть будешь ты день ото дня, так будешь
День ото дня цвести ты в отпрыске своем;
Ту кровь, что в юности отдать себя принудишь,
Своею назовешь, сам ставши стариком.
Вот в чем и разум наш, и красота, и сила;
А вне - безумие, бессилье, вечный мрак:
Тогда и время бы свой ход остановило,
И род людской тогда невдолге бы иссяк.
Кто на земле рожден не для продленья рода,
Уродлив, груб, суров,- тот гибни без следа;
Но, видя, как щедра к избранникам природа,
Дары ее сберечь ты должен навсегда:
На то в тебе и знак ее печати явлен,
Чтоб миру в оттисках был подлинник
оставлен.
¶12§
Звучит ли бой часов и время гонит,
Иль вянет лепесток за лепестком,
Гляжу ль, как бодрый день во мраке тонет,
Как черный локон смешан с серебром,-
Когда я вижу рощу оголенной,-
Бывало, в зной, убежище для стад -
Как зелень лета старец убеленный,
Скосив стогами, полагает в ряд,-
Тогда меня всегда вопрос терзает:
Неужли чудный облик твой умрет,
Раз красота здесь так же скоро тает,
Как перед нею новая растет?
Косы времен не одолеешь ты,
Не передав потомству красоты.
¶13§
О если б мог ты быть всегда самим собой!
Но ты принадлежишь себе, покамест дышишь,
И, смерти чуть шаги зловещие услышишь,
Другому передать обязан образ свой.
Тогда лишь красота, которой обладаешь,
С тобою не умрет - и, превратившись в прах,
В потомстве снова ты звездою заблистаешь,
Когда твой образ вновь воскреснет в их чертах.
Кто пасть такому даст прекрасному жилищу,
Когда его еще возможно поддержать,
Чтоб силе вьюг оно могло противостать
И холоду времен, присущему кладбищу?
Тот, кто небережлив! Ведь ты, друг милый
мой,
Имел отца - так пусть и сын то ж скажет твой!
¶14§
Я не из звезд свои познанья почерпаю,
Хотя науку звезд я несколько и знаю,
Но только не затем, чтоб голод предвещать
Иль приближенье бурь по ним предузнавать;
И о висящих злом над кем-нибудь невзгодах
Не в состоянье я его предупредить,
И что б ни ждало нас в бегущих встречу годах,
Я не могу того властителям открыть.

Все знание мое в глазах твоих, с тобою -
И в этих лишь звездах сумел я прочитать,
Что будут красота и правда процветать,
Когда оставишь ты потомство за собою.
Иначе предскажу тебе я, милый мой,
Что в гроб с тобой сойдут и правда с красотой.
¶15§
Когда я вижу, что все дышащее вкруг
Бывает лишь на миг прекрасно, милый друг,
Что только зрелищ ряд дает нам сцена мира,
Понятный лишь для звезд полночного эфира;
Когда я вижу, что под грозной твердью той,
Как злаки, люди вкруг родятся и плодятся,
Сначала к небесам, потом к земле стремятся
И исчезают вслед из памяти людской:
Тогда, в виду всех зол и суетности бренной,
Краса твоя сильней мне взоры поразит
И Времени - скупцу, грабителю вселенной -
Не дать бы лишь твой день в мрак ночи
превратить -
Я объявлю войну, подвигнутый тобою,
И отнятое вновь отдам тебе с лихвою.
¶16§
Зачем не сбросишь ты губительное бремя,
Которым так гнетет тебя седое Время?
Зачем не вышлешь, друг, в отпор на грозный
зов,
Ты нечто посильней, чем пук моих стихов?
Теперь уж ты достиг поры своей счастливой,
И много пышных клумб средь девственных садов
Украсить мог бы ты кошницею цветов,
Похожих на тебя, как твой портрет красивый.
Да, жизнь должна сама себя изображать,
Так как перо и кисть не могут приказать
Жить вечно на стене пред публикою грешной
Твой образ с стороны ни внутренней, ни внешней.
Ты сохранишь себя, отдавшися любя,-
И долго будешь жить, изобразив себя.
¶17§
Увы, мои стихи все презрят, позабудут,
Когда они полны твоих достоинств будут,
Хотя - то знает Бог - они лишь гроб пока,
Где скрыта жизнь твоя, хвалимая слегка!
Когда б я красоту твою воспеть был в силах
И перечислить все достоинства твои,
Потомок бы сказал: "Он лжет - поэт любви!
Таких нет между тех, чья участь - гнить в
в могиле!"
И перестанет мир листкам моим внимать,
Как бредням стариков болтливых, неправдивых.
И те хвалы, что лишь тебе принадлежат,
Сочтутся за мечты, за звуки стоп игривых.
Но если бы детей имел ты не во сне,
То ты в моих стихах и в них бы жил вдвойне.
¶18§
Как я сравню тебя с роскошным летним днем,
Когда ты во сто раз прекрасней, друг
прекрасный?

То нежные листки срывает вихрь ненастный
И лето за весной спешит своим путем;
То солнце средь небес сияет слишком жарко,
То облако ему туманит ясный зрак -
И все, что вкруг манит, становится неярко
Иль по закону злой природы, или такСлучайно;
но твое все ж не увянет лето
И не утратит то, чему нельзя не быть,
А смерть не скажет, что все в тень в тебе одето,
Когда в стихах моих ты вечно будешь жить.
И так, пока дышать и видеть люди будут,
Они, твердя мой гимн, тебя не позабудут.
¶19§
Закрой свой львиный зев, прожорливое Время,-
И пусть сама земля пожрет своих детей!
Лиши тигрицу гор стальных ее когтей
И Феникса сожги в крови его, как бремя!
В течении своем твори и разрушай
И делай, что на ум ни вспало бы порою,
И с миром, и с его увядшей красотою,
Но только одного проступка не свершай:
Не проводи на лбу, из всех на самом лучшем -
Лбу друга моего - злых черт своим пером;
Нетронутым оставь в пути его своем,
Чтоб образцом красы он мог служить в
грядущем.
Но если б ты его и превратило в прах,
Он будет юным жить всегда в моих стихах.
¶20§
Тебе девичий лик природой дан благою -
Тебе, что с ранних пор владыкой стал моим,
И нежный женский пыл, но незнакомый с тою
Податливостью злой, что так присуща им,
И боле страстный взор и менее лукавый,
Златящий все, на что бывает устремлен;
Но цвет лица - мужской, со всей своею славой,
Опасный для мужей и милый для их жен.
Ты б должен был, мой друг, быть женщиной
наружно,
Но злой природы власть, увы, тебе дала,
Мой ненаглядный, то, что вовсе мне не нужно,
И тем меж нами нить любви перервала.
Но если создан ты для женского участья,
То мне отдай любовь, а им - тревоги счастья.
¶21§
Я не похож на тех, чья Муза, возбуждаясь
К святому творчеству живою красотой
И в гордости своей самих небес касаясь,
Красавицу свою равняет то с луной,
То с солнцем золотым, то с чудными дарами,
Лежащими в земле, в глубоких безднах вод,
И, наконец, со всем, что вкруг нас и над нами
В пространстве голубом сияет и живет.
О, дайте мне в любви быть искренним - и верьте,
Что милая моя прекрасней всех других,
Рожденных женщиной; но как ее ни мерьте,
Все ж будет потемней лампад тех золотых,
Что блещут в небесах! Пускай другой добавит!

Ведь я не продаю - чего ж ее мне славить?
¶22§
Мне зеркало не скажет, что я стар,
Пока и ты, и юность тех же лет.
Но чуть в тебе погаснет вешний жар,
Я буду ждать, чтоб смерть затмила свет.
Ведь блеск твоей небесной красоты
Лишь одеянье сердца моего.
Оно в твоей, твое ж в моей груди,
Так как ему быть старше твоего?
Поэтому будь осторожен, милый,
И в сердце сердце буду холить я
Твое, ему все отдавая силы,
Как холит няня слабое дитя.
Не взять тебе его назад, оно
Не с тем, чтобы отнять, мне отдано.
¶23§
Как молодой актер - не редко что бывает -
Затверженную роль от страха забывает,
Иль пылкий человек, игралище страстей,
От силы чувств своих становится слабей:
Так точно и со мной! Излить речей любовных
Не смею я пред ней, не веруя в себя,-
И, страстно всей душой прекрасную любя,
Слабею и клонюсь в страданьях безусловных.
Так пусть стихи мои, как смелый проводник,
Предшествуют в пути словам моим безгласно
И молят о любви успешней, чем язык
Мой умолял тебя так часто и напрасно.
О, научись читать, что в сердце пишет страсть!
Глазами слышать лишь любви дано во власть.
¶24§
В художника мой глаз мгновенно превратился
И светлый образ твой на сердце начертил,
Причем портрету стан мой рамой послужил;
Художника ж талант в том ясно проявился,
Что поместил он твой законченный портрет
В жилище сердца так, что ясных окон свет
Ему глаза твои и блеск их затемнили.
Так вот как нам глаза прекрасно послужили:
Мои - твой образ мне представили живым,
Твои же - служат мне проводниками света,
Дающими лучам полудня золотым
Возможность увидать предмет любви поэта.
А все же одного глаза нам не дают:
Увидя, все поймут, но в душу не войдут.
¶25§
Пусть хвастают родством и почестями те,
Что увидали свет под счастия звездою;
Я ж счастье нахожу в любви - святой мечте,
Лишенный благ иных Фортуной молодою.
Любимцы королей, как нежные цветки,
Пред солнцем золотым вскрывают лепестки;
Но слава в них самих зарыта, как в могиле,-
И первый хмурый взгляд их уничтожить в силе
Прославленный в боях герой на склоне лет,
За проигранный бой из тысячи побед,
Бывает исключен из летописей чести
И теми позабыт, из-за кого лил кровь.

Я ж рад, что на мою и на твою любовь
Никто не посягнет в порыве злобной мести.
¶26§
Мой властелин, твое очарованье
Меня к тебе навеки приковало.
Прими ж мое горячее посланье.
В нем чти не ум, а преданность вассала.
Она безмерна, ум же мой убог:
Мне страшно, что не хватит слов излиться...
О, если бы в твоих глазах я мог,
Любовию согретый, обновиться!
О, если бы любовная звезда
Могла мне дать другое освещенье
И окрылила робкие уста,
Чтоб заслужить твое благоволенье!
Тогда бы смел я петь любовь мою -
Теперь же, в страхе, я ее таю.
¶27§
Усталый от трудов, спешу я на постель,
Чтоб членам отдых дать, дорогой утомленным;
Но быстро голова, дремавшая досель,
Сменяет тела труд мышленьем напряженным.
И мысли из тех мест, где ныне нахожусь,
Паломничество, друг, к тебе предпринимают,
И, как глаза свои сомкнуть я ни стремлюсь,
Они их в темноту впиваться заставляют.
Но зрение души твой образ дорогой,
Рассеивая мрак, являет мне пред очи,
Который придает, подобно солнцу ночи,
Ей красоту свою и блеск свой неземной.
Итак - мой остов днем, а ум ночной порою
Не могут получить желанного покою.
¶28§
Как возвратиться мог я бодрым и веселым,
Когда отягощен был путь трудом тяжелым
И тягости дневной не облегчала тень,
Когда день ночь теснил, а ночь томила деньИ
оба, меж собой враждуя, лишь зарями
Сближалися затем, чтоб угнетать меня,
Один - трудом дневным, другая же, скорбя,
Что я тружусь один,- слезами и мольбами.
Чтоб угодить, я дню твержу, что ты светла
И свет ему даешь, когда на небе мгла,
А ночи говорю, что взор твой позлащает
Глубь тьмы ее, когда в ней месяц потухает.
Так умножает грусть мне каждый новый день,
А ночь, сходя вослед, усиливает тень.
¶29§
Когда, гонимый злом, Фортуной и друзьями,
Оплакиваю я несчастие свое,
Стараюсь твердь смягчить напрасными
мольбами
И проклинаю все - себя и бытие;
Когда я походить желаю на благого,
Иметь его черты, иметь его друзей,
Таланты одного и доблести другого
И - недоволен всем, всей внешностью своей:
Тогда - хоть я себя почти что презираю -
При мысли о тебе, как ласточка с зарей,
Несущаяся ввысь над дремлющей землей,
Свой гимн у врат небес я снова начинаю,

Затем что, раз в любви явившись богачом,
Не поменяюсь, друг, я местом с королем.
¶30§
Когда, в мечты свои душою погруженный,
Я вспоминаю путь, когда-то мной пройденный,
Мне много вспоминать приходится потерь
И сгибшее давно оплакивать теперь.
Отвыкшие от слез глаза их вновь роняют
По дорогим друзьям, что мирно почивают -
И, плача о своих остынувших страстях,
Я сетую о злом оплаченных мечтах.
И я над чашей зол испитых изнываю
И в памяти своей, скорбя, перебираю
Печальный счет всего, что в жизни пережил,
Выплачивая то, что раз уж уплатил.
Но если о тебе при этом вспоминаю -
Всем горестям конец: я счастье обретаю.
¶31§
Твоя прияла грудь все мертвые сердца;
Их в жизни этой нет, я мертвыми их мнил;
И у тебя в груди любви их нет конца,
В ней все мой друзья, которых схоронил.
Надгробных пролил я близ мертвых много
слез,
Перед гробами их как дань любви живой!
Благоговейно им, умершим, в дань принес;
Они теперь в тебе, они живут с тобой.
И смотришь ты теперь могилою живой,
На ней и блеск, и свет скончавшихся друзей,
Я передал их всех душе твоей одной,
Что многим я давал, то отдал только ей.
Их лики милые в себе объединя,
Имеешь также ты своим - всего меня!
¶32§
О, если ты тот день переживешь печальный,
В который смерть меня в ком грязи превратит,
И будешь этот гимн просматривать прощальный,
Исшедший из души того, кто уж зарыт,-
Сравни его стихи с позднейшими стихами -
И сохрани его не ради рифм пустых,
Подбор которых так приятен для иных,
А ради чувств моих, измученных страстями.
Ты вспомни обо мне тогда - и возвести:
"Когда бы с веком мог талант его расти,
Любовь бы помогла создать ему творенья,
Достойные стоять всех выше, без сомненья;
Но так как он в гробу, певцы ж родятся вновь,
То буду всех читать: им - честь, ему - любовь".
¶33§
Как часто видел я прекрасную Аврору,
Когда златились вкруг луга, холмы и лес,
Покорные ее ласкающему взору,
И рдели ручейки алхимией небес.
Но тучам вслед, она покорно позволяла
Топтать в пути свое небесное лицо -
И, нисходя с небес, позорно укрывала
На западе во тьме лучей своих кольцо.

Увы, так и мое светило дня сначала
Победно надо мной горело и блистало,
Явившись лишь на миг восторженным очам!
Теперь же блеск его вновь туча затмевает.
Но страсть моя за то его не презирает:
Пусть меркнет солнце здесь, коль нет его и там!
¶34§
Зачем пророчить день такой прекрасный было
И приказать мне в путь пуститься без плаща,
Чтоб облако в пути чело мне омрачило
И взор лишило мой очей твоих луча?
Что пользы в том, что луч тот, выйдя из-за
тучи,
Следы дождя на мне способен осушить?
Не станет же никто хвалить бальзам пахучий,
Что и врачуя, боль не в силах уменьшить.
Так и в стыде твоем не будет исцеленья,
А сожаленье мне утрат не возвратит,
Затем что не найти в отмщенье облегченья
Тому, кто уж несет тяжелый крест обид.
Слеза ж твоя - жемчуг, уроненный любовью:
Она лишь искупить все может, словно кровью.
¶35§
К чему о сделанном твои мученья?
У розы есть шипы, в фонтанах тина,
Луна и солнце ведают затменья,
Червей таит бутонов сердцевина.
Все люди ошибаются - я с ними,
Искусно подбирая здесь сравненья;
Готов ошибки называть пустыми,
Чтоб оправдать и больше преступленья.
Я чувственность рассудком разбираю,
Ее врага в защитники зову я.
Так сам с собой я тяжбу начинаю,
А ненависть с любовью ждут, враждуя,
Как буду я, ограбленный тобою,
Мой милый вор, потворствовать разбою.
¶36§
Любовь, что нас с тобой в одно соединяет,
С тем вместе, милый друг, и резко разделяет -
И гибельный позор, что стал судьбой моей,
Приходится мне несть без помощи твоей.
К одной лишь стороне суждения не строги;
А в жизни нас с тобой ждут разные тревоги,
Которые, хоть в нас любви не истребят,
Но множества часов блаженства нас лишат.
Мне без того нельзя почтить тебя признаньем,
Чтоб грех мой на тебя - увы! - не пал стыдом,
А ты не можешь, друг, почтить меня вниманьем,
Чтоб не покрыть себя чудовищным пятном.
Я ж так люблю тебя, что мне уже мученье.
Услышать о тебе и слово в осужденье.
¶37§
Как сгорбленный отец огнем очей живых
Приветствует шаги окрепнувшего сынаАх,
так и я, чью жизнь разрушила судьбина,
Отраду нахожу в достоинствах твоих!
О, если красота, богатство, ум, рожденье,
Иль что-нибудь одно, иль все, что я назвал,
Воздвигли в ком-нибудь свой трон на удивленье,
А я привил к ним страсть, которой воспылал,

То я уж не бедняк, несчастный и презренный,
Покамест, облачен в покров их драгоценный,
Могу всех благ твоих владыкой полным быть
И частию твоей священной славы жить.
Все, что я вижу вкруг, иметь тебе желаю;
Когда ж получишь все - я блага все познаю.
¶38§
У музы ли моей не хватит для стихов
Предмета, если ты даруешь им дыханье,
Настолько чудное, что для простых листов
Бумаги тягостно такое содержанье?
О, благодарна будь себе, себе одной,
Когда в моих стихах ты что-нибудь отметишь,
И кто настолько нем, чтобы не петь со мной,
Когда сама, как мысль высокая, ты светишь?
Десятой музой будь, будь выше в десять раз
Тех старых девяти, знакомых всем поэтам,
И песни чудные внуши им в добрый час,
Чтобы не старились те песни в мире этом.
Пусть с музой слабою стяжал успех и я,
Здесь труд созданья мой, а слава вся твоя.
¶39§
Могу ли восхвалять достоинства твои,
Когда ты часть - меня и целое - любви?
Хваля себя, увы! я время лишь теряю,
А чествуя тебя, себя лишь прославляю.
Поэтому-то нам отдельно надо жить,
Чтоб наша не могла любовь единой быть
И чтоб я мог, когда вниманья удостоишь,
Воздать тебе хвалу, какой один ты стоишь.
Разлука! О, каким была б мученьем ты,
Когда б кровавых мук твоих не подслащала
Возможность посвящать любви свои мечты,
С которыми впросак и Время попадало.
Ты научаешь нас сливаться всех в одно,
Хваля того, кому вдали жить суждено.
¶40§
Все, все мои любви, да, все возьми!
Но станешь ли от этого богаче?
Верней моей не назовешь любви:
Она не больше станет от придачи.
Когда, любя, любовь мою возьмешь,
Я буду рад, что ею обладаешь:
Но больно, если сам себе ты лжешь,
По прихоти взяв то, что отвергаешь.
Прелестный вор! Прощаю я тебя,
Хоть ты украл все, что имел я, бедный.
Мы больше сокрушаемся, терпя
Зло от любви, чем от вражды победной.
О неги власть, где зло глядит добром,
Убей меня - не будешь ты врачом!
¶41§
Различные грешки, рожденные свободой,
Когда, расставшись, я не вижуся с тобой,
Не прочь сойтись ладком с твоею красотой,
Затем что идут вслед тебе соблазн с природой.
Ты юн - и потому способен быть прельщен;
Ты статен и красив - и будешь осажден;
А с женщиной сойдясь из тех, кто в свет
родится,
Непобежденным вспять едва ль кто
возвратится.

Но ты бы, милый друг, мог пощадить меня
И не давать страстям и юности мятежной
На путь тот направлять заблудшего себя,
Где должен будешь ты попрать две клятвы
нежных:
Ее - сразив ее своею, красотой,
И лживую свою, слукавивши со мной.
¶42§
Что ты ее имел - не в том беда!
Хотя, скажу, ее любил я нежно.
Но то, что ты ей сердцем отдался,
Тревожит скорбно сон мой безмятежный.
Изменники! Я так вас извиняю:
Ее любил ты, зная, что она
Моя: она ж тебя, мне изменяя,
В любовники взяла из-за меня.
Лишась тебя, я милой угождаю,-
Ее утратив, радую тебя:
Вы прибыли, я ж убыли считаю
И крест несу, что дали вы, любя.
Но счастье в том, что мы одно с тобою,
А значит, я один любим одною!
¶43§
Глаза мои, укрыв под веками себя,
Не никнут уж, сойдясь с немилым им
предметом,
Затем что смотрят лишь на чудную тебя -
И тьма ложится в прах и делается светом.
А ты, чья тень на тьму кидает тихий свет,
Как ярко б заблистал твой образ средь планет,
Когда и тень твоя, представ во мраке ночи,
Могла мне озарить невидящие очи!
И что за благодать была б для глаз моих
Увидеть образ твой в игре лучей дневных,
Когда и тень твоя, с неясными чертами,
Средь ночи и во сне мелькает пред глазами.
Когда ты не со мной, я вижу ночь во дне.
И ночь сияет днем, лишь явишься ко мне.
¶44§
Когда мое, как мысль, легко бы тело было,
Ничто бы в мире всем мне путь не преградило,
И вопреки всему - природе и судьбе -
Я с мира рубежа примчался бы к тебе.
Тогда, хотя б в тот миг стопы мои стояли
На вечных ледниках окраины земли,
Мгновенно бы меня желания умчали,
А вихри чрез моря к тебе перенесли.
Но мысль меня гнетет, что я - не мысль, и
следом
Носиться не могу, царица, за тобой,
А принужден водой и матерью-землей
С слезами ожидать конца грядущим бедамИ
ничего от двух стихий не получить,
За исключеньем слез, сужденных им точить.
¶45§
Другие ж две - огонь и воздух легкокрылый -
Всегда с тобой, где б твой ни находился
милый.
И бережно несут, легко, как тихий вздох,
Один - мои мечты, другой - мои желанья.

Когда же эти два крылатые созданья
Уходят - жизнь моя, сложась из четырех
Стихий, течет с двумя и, молча, до тех пор,
Склонясь на смертный одр, тоской на нем
томится.
Пока чета послов к одру не возвратится
И не вернется в грудь огонь, живящий взор.
Теперь они со мной, свершивши путь свой
дальний,
И шепчут, что огнем в ней бьет живая кровь.
Я радуюсь тому - и тотчас же шлю вновь
К тебе их, милый друг, разбитый и печальный.
¶46§
Глаза и сердце в бой вступают меж собою,
Чтоб разделить восторг твоею красотою.
Глаза мои хотят от сердца заслонить
Твой образ; сердце ж прав желает их лишить -
И говорит, что ты, мой друг, в нем обитаешь,
В убежище, куда не проникает глаз;
Глаза же говорят при этом каждый раз,
Что ты во всей красе в их блеске восседаешь.
Чтоб этот спор решить, приходится спросить
У мыслей, в сердце том живущих непрестанно,-
И мощный голос их спешит определить
Что сердцу, что глазам в тебе принадлежит:
"Глазам принадлежит наружное безданно,
А сердцу - право быть близ сердца постоянно".
¶47§
Блеск глаз и сердца бой склоняются друг к
другу,
И каждый оказать другому мнит услугу.
Когда глаза тебя стремятся увидать,
А сердце вздох в груди старается сдержать,-
Тогда глаза живут твоим изображеньем
И манят сердце вдаль, пленяя наслажденьем;
Иной же раз глаза играют роль гостей
У сердца и мечтой с ним тешатся своей.
Итак, благодаря портрету или страсти,
Ты, и вдали живя, живешь всегда со мной,
Затем что мыслей ты избегнуть не во власти,
Когда я с ними век, они ж всегда с тобой;
А если и уснут, то образ твой здесь будет
И - на восторг глазам и сердцу - их разбудит.
¶48§
Сбираясь в путь и свой бросая уголок,
Я осторожно все припрятал под замок,
Чтоб все, что покидал, нетронутым осталось
И от лукавых рук все время охранялось.
Тебя ж, в сравненье с кем сокровища -
ничто,
В ком блещет столько благ для сердца и для
взора
И не решится с кем равнять себя никто,
Я не могу укрыть от рук простого вора.
Я ни в какой тебя не заключал тайник,
За вычетом того, где твой не блещет лик,
Хоть знаю, что он здесь - в груди моей -
таится,
Откуда волен ты уйти и вновь явиться.

Но и оттуда, друг, возможность есть украсть,
Когда ты можешь влить и в добродетель
страсть.
¶49§
Ко времени тому, что шествует вперед,
Когда оно, мой друг, когда-нибудь настанет,
Когда твой хмурый взгляд в мои пороки канет
И ты своей любви сведешь последний счет;
Ко времени тому, когда пройдешь ты мимо,
Приветствуя меня лучами глаз твоих,
И страсть, свои плоды раздавшая незримо,
Найдет причину вновь для взглядов ледяных,-
Ко времени тому готовиться я стану,
Стараяся сознать все промахи вполне,
И сам же на себя всей силою восстану,
Чтоб право на твоей сияло стороне.
Ты волен хоть сейчас навек со мной
расстаться,-
Да и зачем тебе любить меня стараться?
¶50§
Мой друг, как тяжело свой .путь мне совершать,
Когда все то, чего душа моя желает -
Свершения пути - меня лишь заставляет,
Удобство и покой припомнивши, сказать:
"Как много миль тебя от друга отделяет!"
Под гнетом бед моих мой конь едва ступает,
Причем инстинкт ему как будто говорит,
Что всадник от тебя нисколько не спешит.
И шпоры, что порой мой гнев в него вонзает,
Не в силах ускорить тяжелый шаг его -
И он на них одним стенаньем отвечает,
Что для меня больней, чем шпоры для него,-
Затем что мне оно о том напоминает,
Что счастье - позади, а горе - ожидает.
¶51§
Любовь моя коню простит все замедленья,
Когда он от тебя потащится со мной.
К чему спешить туда, где нет моей родной?
Ведь. быстрота нужна нам лишь для
возвращенья.
Но как я извиню ленивого коня,
Когда и быстрота-медленье для меня,
Когда - хоть ветер мчи - коня я шпорить буду
И видеть быстроту и в крыльях позабуду?
Не перегнать коню фантазии моей,
Рожденной средь огня бушующих страстей
И мчащейся вперед стезею вдохновенья;
Но страсть моя простит коню все прегрешенья.
Когда ж так тихо он по доброй воле шел,
То, бросивши его, примчуся, как орел.
¶52§
Я - тот богач, чей ключ к сокровищам его
Ему ночной порой дорогу пролагает,-
Среди которых он не каждый день бывает,
Чтоб тем не притупить восторга своего.
И празднества затем свершаются так строго,
Что в каждом их году встречается не много.

Подобно жемчугам, заделанным в венце,
Иль ряду дорогих алмазов на кольце,
Иль выбору одежд, хранящихся до срока,
Храню и я тебя в душе своей глубоко,
И только иногда вскрываю свой тайник,
Чтоб сделать дорогим один особый миг.
Так возвеличься ж ты, чьи вид и. совершенства
Способны возбудить надежду на блаженство!
¶53§
Скажи мне, из чего, мой друг, ты создана,
Что тысячи теней вокруг тебя витают?
Ведь. каждому всего одна лишь тень дана,
А прихоти твои всех ими наделяют.
Лишь стоит взгляд один склонить на облик
твой,
Чтоб тотчас Адонис предстал тебе на смену;
А если кисть создаст прекрасную Елену,
То это будешь ты под греческой фатой.
Весну ли, лето ль - что поэт ни воспевает,
Одна - лишь красоту твою очам являет,
Другое ж - говорит о щедрости Твоей
И лучшее в тебе являет без затей.
Все, чем наш красен мир, все то в тебе таится;
Но с сердцем, верь, твоим ничто, друг, не
сравнится.
¶54§
О, красота еще прекраснее бывает,
Когда огонь речей в ней искренность являет!
Прекрасен розы вид, но более влечет
К цветку нас аромат, который в нем живет.
Пышна царица гор, лесов, садов и пашен,
Но и шиповник с ней померится на вид:
Имеет он шипы и листьями шумит
Не хуже, чем она, и в тот же цвет окрашен.
Но так как сходство их в наружности одной,
То он живет один, любуясь сам собой,
И вянет в тишине; из розы ж добывают
Нежнейшие духи, что так благоухают.
Так будешь жить и ты, мой друг, в моих стихах,
Когда твоя краса и юность будут - прах.
¶55§
Ни мрамору, ни злату саркофага,
Могущих сих не пережить стихов,
Не в грязном камне, выщербленном влагой,
Блистать ты будешь, но в рассказе строф.
Война низвергнет статуи, и зданий
Твердыни рухнут меж народных смут,
Но об тебе живых воспоминаний
Ни Марса меч, ни пламя не сотрут.
Смерть презирая и вражду забвенья,
Ты будешь жить, прославленный всегда;
Тебе дивиться будут поколенья,
Являясь в мир, до Страшного суда.
До дня того, когда ты сам восстанешь,
Во взоре любящем ты не увянешь!
¶56§
Восстань, любовь моя! Ведь каждый уверяет,
Что возбудить тебя трудней, чем аппетит,
Который, получив сегодня все, молчит,
А завтра - чуть заря - протест свой заявляет.

Уподобись ему - и нынче же, мой друг,
Скорей насыть глаза свои до пресыщенья,
А завтра вновь гляди и чувством охлажденья
Не убивай в себе любви блаженной дух.
Пусть промежуток тот на то походит море,
Что делит берега, куда с огнем во взоре
Является что день влюбленная чета,
Чтоб жарче с каждым днем соединять уста.
Иль уподобься ты дням осени туманным,
Что делают возврат весны таким желанным.
¶57§
Твой верный раб, я все минуты дня
Тебе, о мой владыка, посвящаю.
Когда к себе ты требуешь меня,
Я лучшего служения не знаю.
Не смею клясть я медленных часов,
Следя за ними в пытке ожиданья,
Не смею и роптать на горечь слов,
Когда мне говоришь ты: "До свиданья".
Не смею я ревнивою мечтой
Следить, где ты. Стою - как раб угрюмый
Не жалуясь и полн единой думой:
Как счастлив тот, кто в этот миг с тобой!
И так любовь безумна, что готова
В твоих поступках не видать дурного.
¶58§
Избави Бог, судивший рабство мне,
Чтоб я и в мыслях требовал отчета,
Как ты проводить дни наедине.
Ждать приказаний - вся моя забота!
Я твой вассал. Пусть обречет меня
Твоя свобода на тюрьму разлуки:
Терпение, готовое на муки,
Удары примет, голову склоня.
Права твоей свободы - без предела.
Где хочешь будь; располагай собой
Как вздумаешь; в твоих руках всецело
Прощать себе любой проступок свой.
Я должен ждать - пусть в муках изнывая,-
Твоих забав ничем не порицая.
¶59§
Быть может, правда, что в былое время -
Что есть-все было; нового здесь нет,
И ум, творя, бесплодно носит бремя
Ребенка, раньше видевшего свет.
Тогда, глядящие в века былые,
Пусть хроники покажут мне твой лик
Лет за пятьсот назад, в одной из книг,
Где в письмена вместилась мысль впервые.
Хочу я знать, что люди в эти дни
О чуде внешности подобной говорили.
Мы стали ль совершенной? иль они
Прекрасней были? иль мы те ж, как были?
Но верю я: прошедшие года
Таких, как ты, не знали никогда!
¶60§
Как волны набегают на каменья
И каждая там гибнет в свой черед,
Так к своему концу спешат мгновенья,
В стремленье неизменном - все вперед!
Родимся мы в огне лучей без тени
И к зрелости бежим; но с той поры
Должны бороться против злых затмений,
И время требует назад дары.

Ты, Время, юность губишь беспощадно,
В морщинах искажаешь блеск красы,
Все, что прекрасно, пожираешь жадно,
Ничто не свято для твоей косы.
И все ж мой стих переживет столетья:
Так славы стоит, что хочу воспеть я!
¶61§
Ты ль требуешь, чтоб я, открывши очи,
Их длительно вперял в тоскливый мрак?
Чтоб призрак, схож с тобой, средь ночи
Меня томил и мой тревожил зрак?
Иль дух твой выслан, чтобы ночью черной,
От дома далеко, за мной следить
И уличить меня в вине позорной,
В тебе способной ревность разбудить?
Нет! Велика любовь твоя, но все ж
Не столь сильна: нет! То -любовь моя
Сомкнуть глаза мне не дает на ложе,
Из-за нее, как сторож, мучусь я!
Ведь ты не спишь, и мысль меня тревожит,
Что с кем-то слишком близко ты, быть может!
¶62§
Глаза мои грешат излишком самомненья,
А также и душа, и чувства все моиИ
нет ни в чем тому недугу исцеленья,
Так корни в грудь вонзил глубоко он свои.
Я к своему ничье лицо не приравняю,
И ни на чей я стан не променяю свой;
Ну - словом - так себя высоко оценяю,
Что никого не дам и сравнивать с собой.
Но лишь порассмотрю, каков на самом деле,
Изломанный борьбой и сильно спавший в теле,
Я глупым это все и пошлым нахожу -
И вот что я теперь про то тебе скажу:
"Мой друг, в себе самом тебя я восхваляю
И красотой твоей себя же украшаю!"
¶63§
Придет пора, когда моя любовь,
Как я теперь, от времени завянет,
Когда часы в тебе иссушат кровь,
Избороздят твое чело и канет
В пучину ночи день твоей весны;
И с нею все твое очарованье,
Без всякого следа воспоминанья,
Потонет в вечной тьме, как тонут сны.
Предвидя грозный миг исчезновенья,
Я отвращу губящую косу,
Избавлю я навек от разрушенья
Коль не тебя, то черт твоих красу,
В моих стихах твой лик изобразив -
В них будешь ты и вечно юн, и жив!
¶64§
Когда я вижу вкруг, что Время искажает
Остатки старины, чей вид нас восхищает; .
Когда я вижу медь злой ярости рабой
И башни до небес, сравненные с землей;
Когда я вижу, как взволнованное море
Захватывает гладь земли береговой,
А алчная земля пучиною морской
Овладевает, всем и каждому на горе;

Когда десятки царств у всех нас на глазах
Свой изменяют вид иль падают во прах,-
Все это, друг мой, мысль в уме моем рождает,
Что Время и меня любви моей лишает -
И заставляет нас та мысль о том рыдать,
Что обладаешь тем, что страшно потерять.
¶65§
Когда земля, и медь, и море, и каменья
Не могут устоять пред силой разрушенья,
То как же может с ней бороться красота,
Чья сила силе лишь равняется листа?
Возможно ль устоять весеннему дыханью
В губительной борьбе с напором бурных дней,
Когда вершины скал и мощь стальных дверей
Противиться крылам времен не в состоянье?
О, злая мысль! Куда ж от Времени уйдет
Промчавшихся времен пленительнейший плод?
Кто даст отпор его губительному кличу
И в силах у него отнять его добычу?
Никто - иль чудо, друг, свершится над тобой
И будешь ты блистать в чернилах красотой!
¶66§
Томимый этим, к смерти я взываю;
Раз что живут заслуги в нищете,
Ничтожество ж - в веселье утопая,
Раз верность изменяет правоте,
Раз почести бесстыдство награждают,
Раз девственность вгоняется в разврат,
Раз совершенство злобно унижают,
Раз мощь хромые силы тормозят,
Раз произвол глумится над искусством,
Раз глупость знанья принимает вид,
Раз здравый смысл считается безумством,
Раз что добро в плену, а зло царит -
Я, утомленный, жаждал бы уйти,
Когда б тебя с собой мог унести!
¶67§
Зачем ему здесь жить, когда зараза с ним,
И скрашивать порок присутствием своим,
Давая тем греху возможность поживиться
И, с ним переплетясь, в одно соединиться?
Зачем копировать румянец щек его,
Фальшиво цвет живой их в мертвый превращая?
Что в цвете роз ему, красе родного края,
Когда в его щеках довольно своего?
Что жить ему, когда природа обеднела
И крови уж ему не может больше дать?
Он все был для нее - и жизнь, и благодать;
Она ж и пред лицом других благоговела.
И бережет его она, чтоб показать,
Какая прежде к ней сходила благодать.
¶68§
Его лицо есть дней минувших отпечаток,
Когда краса цвела и вяла, как цветы,
И ни на чьем челе не смел блистать остаток
Вновь созданной в тиши поддельной красоты;
Когда, отдав тела прожорливой могиле,
Не срезывали кос с головок золотых,
Чтоб на челе других они вторично жили
И пук чужих волос не радовал других.

В нем прежней красоты видна еще святыня,
Благая, без прикрас, как сердца благостыня,
Не мыслящая вновь весну себе купить
И обобрать других, одетым бы лишь быть.
И бережет его природа данью чувству,
Чтоб показать красу фальшивому искусству.
¶69§
Та часть тебя, что. мир способна озарять,
К себе, мой друг, восторг всеобщий привлекает
И всюду громко так твой образ прославляет,
Что даже злым врагам приходится молчать.
Итак, наружно ты увенчан похвалами;
Но те, что так тебя расхваливали сами,
Пытаются теперь проникнуть дали мглу
И прежнюю берут обратно похвалу.
Достоинство ума в деяньях познавая,
Они вперяют взор в тайник души твоей
И осуждают все, забыв про блеск очей
И запах сорных трав дыханью придавая.
Чего же запах твой не схож с твоей красой?
А потому, мой друг, что ты - цветок простой.
¶70§
Людская брань тебе не вменится в вину,
Затем что красота злословье возбуждает,
А подозренье вкруг румяных щек витает,
Как стая воронят, летящих в вышину.
Будь ты добра, мой друг,- и подтвердит злословье
Достоинства твои. Ведь хитрый червячок
Умеет заползти в прелестнейший цветок -
В тебе ж есть для того все нужные условья.
Да, ты пережила тревоги юных дней
И вышла из борьбы чиста и своевольна;
Но этого всего еще ведь не довольно,
Чтобы спасти тебя от зависти людей.
Когда бы ты к тому ж избегла подозренья,
То ты бы все сердца пленила, без сомненья!
¶71§
Когда умру, оплакивай меня
Не долее, чем перезвон печальный,
Что возвестит отход из мира зла
На пир червей, под камень погребальный.
При чтенье этих строк не вспоминай
Руки моей, писавшей их когда-то.
Я так люблю тебя! Мне лучше, знай,
Забытым быть тобою без возврата,
Чем отуманить облик твой слезой.
Задумавшись над строфами моими,
Не поминай, печальный, мое имя,
Любовь твоя пускай умрет со мной,
Чтоб злобный мир, твою печаль почуя,
Не осмеял бы нас, когда умру я.
¶72§
Чтоб свет не мог спросить прекрасную тебя,
За что ты чтишь мой прах, в гробу меня любя,
Ты лучше позабудь меня, небес созданье,
Затем что указать, увы! не в состоянье
Ты ничего во мне такого, что б могло
Мне озарить ясней померкшее чело
И больше хвал воздать, чем правда, что всех колет,
Не прибегая к лжи, могла б себе позволить.