Жанр: Стихи
Стихотворения 1936-1940 годов
Игорь Северянин
Стихотворения 1936-1940 годов.
КЛАССИЧЕСКИЕ РОЗЫ
Как хороши, как свежи были розы
В моем саду! Как взор прельщали мой!
Как я молил весенние морозы
Не трогать их холодною рукой!
1843 г. Мят лев
В те времена, когда роились грезы
В сердцах людей, прозрачны и ясны,
Как хороши, как свежи были розы
Моей любви, и славы, и весны!
Прошли лета, и всюду льются слезы...
Нет ни страны, ни тех, кто жил в стране...
Как хороши, как свежи ныне розы
Воспоминаний о минувшем дне!
Но дни идут — уже стихают грозы.
Вернуться в дом Россия ищет троп...
Как хороши, как свежи будут розы,
Моей страной мне брошенные в гроб!
/925
ЗАПЕВКА
О России петь — что стремиться в храм
По лесным горам, полевым коврам...
О России петь — что весну встречать,
Что невесту ждать, что утешить мать...
О России петь — что тоску забыть,
Что Любовь любить, что бессмертным быть.
И БУДЕТ ВСКОРЕ...
И будет вскоре весенний день,
И мы поедем домой, в Россию...
Ты шляпу шелковую надень:
Ты в ней особенно красива...
И будет праздник... большой, большой,
Каких и не было, пожалуй,
С тех пор, как создан весь шар земной,
Такой смешной и обветшалый...
И ты прошепчешь:
Мы не во сне?.,
Тебя со смехом ущипну я
И зарыдаю, молясь весне
И землю русскую целуя/
СТИХИ МОСКВЕ
Мой пзор мечтанья оросили:
Вновь — там, за башнями Кремля,
Неподражаемой России
Незаменимая земля.
В ней и убогое богато,
Полны значенья пустячки:
Княгиня старая с Арбата
Читает Фета сквозь очки...
А вот к уютной церковушке
Подъехав в щегольском
купэ
,
Кокотка оделяет кружки,
Своя в тоскующей толпе...
И ты, вечерняя прогулка
На тройке вдоль Москва-реки!
Гранитного ли переулка
Радушные особняки...
1 там, в одном из них, где стайка
Мечтаний замедляет лёт,
Московским солнышком хозяйка
Растапливает
невский лед
...
Мечты! вы — странницы босые,
Идущие через поля,—
Неповергаемой России
Неизменимая земля!
/925
НЕ УСТЫДИСЬ...
Не устыдись, склонив свои колени,
Благодарить в восторге небеса,
Что зришь еще один расцвет сирени
И слышишь птиц весенних голоса.
Земля цветет, вчера еще нагая,
Цветет душа, ее цветам внемля.
Нисходит в сердце радость всеблагая.
Ценней бессмертья — смертная земля!
Один лишь раз живя на этом свете
И ощущая землю только раз,
Забудь о судьбах будущих столетий:
Вся жизнь твоя — в лучах раскрытых глаз
ТАМ У ВАС НА ЗЕМЛЕ.
На планете Земле,— для ее населенья обширной,
Но такой небольшой созерцающим Землю извне,—
Где нет места душе благородной, глубокой и мирной,
Не нашедшей услады в разврате, наживе, войне;
На планете Земле, помешавшейся от самомненья
считающей все остальные планеты ничем,
^__________.„,,~*х^^ u./iurii~i и ничем,
Потому что на ней — этом призрачном перле творенья
Если верить легенде, был создан когда-то Эдем;
Где был распят Христос, жизнь отдавший за атом
вселенной,
Где любовь, налетая, скорбит на отвесной скале
В ужасе пред людьми — там, на вашей планете презренной,
Каково быть поэтом на вашей жестокой Земле?!.
КОГДА ОТГРЕМЕЛ БАРАБАН
Мне взгрустнулось о всех, кому вовремя я не ответг
На восторженность чью недоверчиво промолчал:
Может быть, среди них были искренние, и у этих,
Может быть, ясен ум и душа, может быть, горяча...
Незнакомцы мои положений и возрастов разных,
Завертело вас время в слепительное колесо!
Как узнать, чья нужда деловою была и чья — праздной?
Как ответить, когда ни имен уже, ни адресов?..
Раз писали они, значит, что-нибудь было им нужно:
Ободрить ли меня, ободренья ли ждали себе
Незнакомцы. О, друг! Я печален. Я очень сконфужен.
Почему не ответил тебе — не пойму, хоть убей!
Может быть, у тебя, у писавшего мне незнакомца,
При ответе моем протекла бы иначе судьба...
Может быть, я сумел бы глаза обратить твои к солнцу,
Если б чутче вчитался в письмо... Но — гремел барабан!
Да, гремел барабан пустозвонной столицы, и грохот,
Раздробляя в груди милость к ближнему, все заглушал...
Вы, писавшие мне незнакомцы мои! Видят боги,
Отдохнул я в лесу,— и для вас вся раскрыта душа...
НЕ БОЛЕЕ ЧЕМ СОН
Мне удивительный вчера приснился сон:
Я ехал с девушкой, стихи читавшей Блока.
Лошадка тихо шла. Шуршало колесо.
И слезы капали. И вился русый локон...
И больше ничего мой сон не содержал...
Но потрясенный им, взволнованный глубоко,
Весь день я думаю, встревоженно дрожа,
О странной девушке, не позабывшей Блока...
НА КОЛОКОЛА
НА КОЛОКОЛА
Ко всенощной зовут колокола,
Когда, в путь вышедшие на рассвете,
Мы различаем в далях монастырь.
Окончен лес, и пыльная бела
В полях дорога к церкви, где на третьей
Версте гора, вокруг которой ширь.
Там, за полями, на горе собор
В лучах печалящегося заката,
И не печальные ли купола?
Нам, проозеренный оставив бор,
Где встретилась с утра одна лишь хата,
Идти на нежные колокола.
У башенки зубчатого кремля,
Воздвигнутой над позаросшим скатом,
Свернув с пути, через калитку мы
Вступаем в монастырь. Его земля
Озарена печалящим закатом,
И в воздухе сгущенье белой тьмы.
Монашенки бесшумны и черны.
Прозрачны взоры. Восковые лики.
Куда земные дели вы сердца?
Обету — в скорби данному — верны,
Как вы в крови своей смирили клики?
Куда соблазн убрали из лица?
Достоевскому
Иль, может быть, покойницы на вид,
Иных живых вы, девушки, живее,
И молодость повсюду молода?
И в ночь, когда сирень зашевелит
Свой аромат и вас весной овеет,
Не ищете ли повод для стыда?..
МОЛИТВА
Благочестивого монастыря
Гостеприимство радостно вкушая,
Я говорю: жизнь прожита большая,
Неповторяемая на земле!
Все находимое порастерял
И вот, слезами взоры орошая,
Я говорю: жизнь прожита большая...
Проговорил — и сердцем обомлел:
Большая жизнь, но сколького не знал!
Мелькают страны, возникают лица
Тех, о которых некому молиться,
Кто без молитвы жил и постарел...
Чем дольше жизнь, тем явственней сигнал...
С кем из безвестных суждено мне слиться?
О всех, о ком здесь некому молиться,
Я помолюсь теперь в монастыре...
ЗЕМНОЕ НЕБО
Как царство средь царства, стоит монастырь.
Мирские соблазны вдали за оградой.
Но как же в ограде — сирени кусты,
Что дышат по веснам мирскою отрадой?
И как же от взоров не скрыли небес,—
Надземных и, значит, земнее земного,—
В которые стоит всмотреться тебе,
И все человеческим выглядит снова!
НА МОНАСТЫРСКОМ ЗАКАТЕ
Если закат в позолоте,
Душно в святом терему.
Где умерщвленье для плоти
В плоти своей же возьму?
Дух воскрыляю свой в небо...
Слабые тщетны мольбы:
Все, кто вкусили от хлеба,
Плоти навеки рабы.
Эти цветы, зти птицы,
Запахи, неба кайма,
Что теплотой золотится,
Попросту сводят с ума...
Мы и в трудах своих праздны,—
Смилуйся и пожалей!
Сам ты рассыпал соблазны
В дивной природе своей...
Где ж умерщвленье для плоти
В духе несильном найду?
Если закат в позолоте —
Невыносимо в саду...
ЧЕРНЫЕ, НО БЕЛЫЕ
Белоликие монахини в покрывалах скорбно-черных,
Что в телах таите, девушки, духу сильному покорных?
И когда порханье запахов в разметавшемся жасмине,
Не теряете ли истины в ограждающем Амине?
Девушки богоугодные, да святятся ваши жертвы:
Вы мечтательны воистину, вы воистину усердны!
Но ведь плотью вы оплотены, и накровлены вы кровью,—
Как же совладать вы можете и со страстью, и с любовью?
Соловьи поют разливные о земном — не о небесном,
И о чувстве ночи белые шепчут грешном и прелестном...
И холодная черемуха так тепло благоухает,
И луна, луна небесная, по-земному так сияет...
Как же там, где даже женщины, даже женщины — вновь
девы,
Безнаказанно вдыхаете ароматы и напевы?
Не живые ль вы покойницы? Иль воистину святые? —
Черные, благочестивые, белые и молодые!
ВСЕ ОНИ ГОВОРЯТ ОБ ОДНОМ
С. В" Рахманинову
Соловьи монастырского сада,
Как и все на земле соловьи,
Говорят, что одна есть отрада
И что эта отрада — в любви...
И цветы монастырского луга
С лаской, свойственной только цветам,
Говорят, что одна есть заслуга:
Прикоснуться к любимым устам...
Монастырского леса озера,
Переполненные голубым,
Говорят, нет лазурнее взора,
Как у тех, кто влюблен и любим...
Toila
ФОКСТРОТТ
Король Фокстротт пришел на землю править,
Король Фокстротт!
И я — поэт — его обязан славить,
Скривив свой рот...
А если я фокстроттных не уважу
Всех потрохов,
Он повелит рассыпаться тиражу
Моих стихов...
Ну что же, пусть! Уж лучше я погибну
Наверняка,
Чем вырваться из уст позволю гимну
В честь дурака!
СЛОВО БЕЗБРЕЖНОЕ
Не надо наименованья
Тому, что названо давно...
Но лишь весеннее дыханье
Ворвется — властное — в окно,
Чей дух избегнет ликованья?
Чье сердце не упоено?
Весна! Ты выращена словом,
Которому душа тесна,
Зеленым, голубым, лиловым
Повсюду отображена.
Ты делаешь меня готовым
На невозможное, весна!
ТАЙМЕНЬ
ДЕСЯТЬ ЛЕТ
Ночью выплыла из Байкала
И, поближе держась к кайме
Нижних скал (не меня ль искала?),
Ангарою пошла таймень.
К Ледовитому океану
В неприснившиеся края
Увлекла (это все по плану!)
Малахитовая струя.
Перерезала путь фаланге
Лодок с рыбой, плывущих в порт,
Посетила в пути Архангельск
И в Норвежский зашла фиорд.
Только — долго ли там, коротко ль,
Много странного пережив,
Утомленная рыба кротко
Финский выискала залив.
И в ту речку, где я весною
Постоянно, она вплыла,
И ту удочку, что со мною
Неизменно, она нашла...
Там я выудил в предвесенний
Бодрый, солнечный, тихий день
В силу высших предназначений
Мне ниспосланную тай-мень.
Десять лет — грустных лет! — как заброшен в приморскую
глушь я.
Труп за трупом духовно родных. Да и сам полутруп.
Десять лет — страшных лет! — удушающего равнодушья
Белой, красной — и розовой! — русских общественных
групп.
Десять лет — тяжких лет! — обескрыливающих лишений,
Унижений щемящей и мозг шеломящей нужды.
Десять лет — грозных лет! — сатирических строф по
мишени
Человеческой бесчеловечной и вечной вражды.
Десять лет — странных лет! — отреченья от многих
привычек,
На теперешний взгляд,— мудро-трезвый,— ненужнодурных...
Но зато столько ж лет рыб, озер, перелесков и птичек
И встречанья у моря ни с чем не сравнимой весны!
Но зато столько ж лет, лет невинных, как яблоней белых
Неземные цветы, вырастающие на земле,
И стихов из души, как природа, свободных и смелых,
И прощенья в глазах, что в слезах, и — любви на челе!
В ПУТИ
Иду, и с каждым шагом рьяней
Верста к версте — к звену звено.
Кто я? Я — Игорь-Северянин,
Чье имя смело, как вино!
И в горле спазмы упоенья,
И волоса на голове
Приходят в дивное движенье,
Как было некогда в Москве...
Там были церкви златоглавы
И души хрупотней стекла.
Там жизнь моя в расцвете славы,
В расцвете славы жизнь текла.
Вспененная и золотая!
Он горек, мутный твой отстой.
И сам себе стихи читая,
Версту глотаю за верстой!
4 августа 1928
Тойла
ОРХИДЕЯ
Изменить бы! Кому? Ах, не все ли равно!
Предыдущему. Каждому. Ясно.
С кем? И это не важно. На свете одно
Изменяющееся прекрасно.
Одному отдаваясь, мечтать о другом —
Неиспробованном, невкушенном,
Незнакомом вчера, кто сегодня знаком
И прикинется завтра влюбленным...
Изменить — и во что бы ни стало, да так,
Чтоб почувствовать эту измену!
В этом скверного нет. Это только пустяк.
Точно новое платье надену.
И при этом возлюбленных так обмануть,
Ревность так усыпить в них умело,
Чтобы косо они не посмели взглянуть,—
Я же прямо в глаза бы посмела!
Наглость, холод и ложь — в этом сущность моя.
На страданья ответом мой хохот.
Я красива, скользка и подла, как змея,
И бездушно суха, как эпоха.
22 декабря 1928
ТАК ВОЗНИКАЮТ СТИХИ
КАК ХОРОШО...
За утренним сидим мы чаем,
Идем ли к морю на песок,
Друг друга часто огорчаем
И горько серебрим висок.
Хотя любовь цветет сиренью
И крепче выдержанных вин,
Ты предаешься подозренью,
В моих поступках ищешь вин...
Напрасно! Если я с тобою,
Не все ли, друг, тебе равно,
Исполнен ли я Голубою
Иль с Розовой живу давно?..
К чему же вечно уверенья?
Но грустно мне, что, может быть,
Чтоб жизнь вдохнуть в стихотворенье,
Я должен что-то умертвить...
Как хорошо, что вспыхнут снова эти
Цветы в полях под небом голубым!
Как хорошо, что ты живешь на свете
И красишь мир присутствием своим!
Как хорошо, что в общем вешнем шуме
Милей всего твой голос голубой,
Что, умирая, я еще не умер
И перед смертью встретился с тобой!
ЧЕГО-ТО НЕТ...
ОЗЕРО КОНЗО
Мне хочется уйти куда-то,
В глаза кому-то посмотреть,
Уйти из дома без возврата
И там — там где-то — умереть.
Кому-то что-то о поэте
Споют весною соловьи.
Чего-то нет на этом свете,
Что мне сказало бы:
Живи!..
1928
На озере Конзо, большом и красивом,
Я в лодке вплываю в расплавленный зной.
За полем вдали монастырь над обрывом,
И с берега солнечной пахнет сосной.
Безлюдье вокруг. Все объято покоем.
Болото и поле. Леса и вода.
Стрекозы лазурным проносятся строем.
И ночи — как миги, и дни — как года.
С столбам подплываю, что вбиты издревле
В песчаное, гравием крытое дно.
Привязываюсь и мечтательно внемлю
Тому, что удильщику только дано:
Громадные окуни в столбики лбами
Стучат, любопытные, лодку тряся,
И шейку от рака хватают губами:
Вот всосан кусочек, а вот уж и вся.
Прозрачна вода. Я отчетливо вижу,
Как, шейку всосав, окунь хочет уйти.
Но быстрой подсечкой, склоняясь все ниже,
Его останавливаю на пути.
И взвертится окунь большими кругами,
Под лодку бросаясь, весь — пыл и борьба,
Победу почувствовавшими руками
Я к борту его, и он штиль всколебал...
Он — в лодке. Он бьется. Глаза в изумленьи.
Рот судорожно раскрывается: он
Все ищет воды. В золотом отдаленьи
Укором церковный тревожится звон...
И солнце садится. И веет прохлада.
i плещется рыбой вечерней вода.
и липы зовут монастырского сада,
Где ночи — как миги, и дни — как года...
СОСНЫ ЕЕ ДЕТСТВА
Когда ее все обвиняли в скаредности,
в полном бездушьи, в
себе на уме
,
Я думал:
Кого кумушки не разбазарят?
Нести чепуху может всякий суметь
.
Но когда ее муж-проходимец, пиратствуя,
Срубил двухсотлетние три сосны
в саду ее детства и она не препятствовала,
Я понял, что слухи про нее верны.
ТЯГА НА ЮГ...
ТИШЬ ДВОЯКАЯ
Не старость ли это,— не знаю, не знаю,—
Быть может, усталость — души седина,
Но тянет меня к отдаленному краю,
Где ласковей воздух и ярче волна.
Мне хочется теплого и голубого,
Тропических фруктов и крупных цветов,
И звончатой песни, и звучного слова,
И грез без предела, и чувств без оков.
Я Север люблю, я сроднился с тоскою
Его миловидных полей и озер.
Но что-то творится со мною такое,
Но что-то такое завидел мой взор,
Что нет мне покоя, что нет мне забвенья
На родине тихой, и тянет меня
Мое пробудившееся вдохновенье
К сиянью иного — нездешнего — дня!
Высокая стоит луна.
Высокие стоят морозы.
Далекие скрипят обозы.
И кажется, что нам слышна
Архангельская тишина.
Она слышна,— она видна:
В ней всхлипы клюквенной трясины
В ней хрусты снежной парусины,
В ней тихих крыльев белизна —
Архангельская тишина...
В ЭТОТ МАЙ
Был май. На подстриженной Стрелке
Уже продавали фиалки.
Детишки играли в горелки,
И нежились горизонталки.
И шины колясок хрустели,
Прижатый тревожили гравий.
Был май, и на майской пастели
Все было в Островской оправе.
Белесо ночела столица
За Невками и за Невою.
И были обвеяны лица
Сиренью в тот май неживою,,.
Болотной, чахоточной, белой
Обвеяны были сиренью.
Дышали уста Изабеллой —
Чуть терпкой, чуть тленною ленью...
Была обреченность и гибель^
В глазах, в островах, в белой жути.
И в каждой-то каменной глыбе
Был сказ о последней минуте.
Угаслыми были горелки
И зяблыми горизонталки
В тот май полумертвый на Стрелке,
Где мертвыми стали фиалки..
.1929
БЫВАЮТ ДНИ...
Ьывают дни: я ненавижу
Свою отчизну — мать свою.
Бывают дни: ее нет ближе,
Всем существом ее пою.
Все, все в ней противоречиво,
Двулико, двуедино в ней,
И дева,— веряптая в диво
Надземное,— всего земней.
Как снег — миндаль. Миндальны зимы,
Гармошка — и колокола.
Дни дымчаты. Прозрачны дымы.
И вороны — и сокола.
Слом Иверской часовни. Китеж.
И ругань-мать, и ласка-мать...
А вы-то тщитесь, вы хотите
Ширококрайнюю объять!
Я — русский сам, и что я знаю?
Я падаю. Я в небо рвусь.
Я сам себя не понимаю,
А сам я — вылитая Русь!
Ночь под 1930-й год.
ПЕСЕНКА О НАСТОЯЩЕМ
ТЫ ВЫШЛА В САД...
Веселую жизнь проводящим,
Живущим одним Настоящим,
Я песенку эту пою...
Не думайте вовсе о завтра,—
Живите, как песенки автор,
Сжигающий душу свою...
На свалку политику выбрось
И, ружья любого калибра
Сломав, всем объятья раскрой.
Так думай, так действуй, так чувствуй,
Чтоб сердце изведало усталь
От силы желаний порой!
Подумай, ведь только полвека
Отпущено на человека,
Вся жизнь твоя — лет пятьдесят...
Заботами краткой не порти,
Живи, как проказливый черткк:
Хвосты у чертей не висят!..
Так что же ты нос свой повесил?
Будь смел, будь находчив, будь весел,
Бездумен, как ангел в раю...
Веселую жизнь проводящим,
Живущим одним Настоящим,
Я песенку эту пою!
Тuoilla
17 октября
Ты вышла в сад, и ты идешь по саду,
И будешь ты до вечера в саду.
Я чувствую жестокую досаду,
Что я с тобой по саду не иду.
О, этот сад! Он за морскою далью...
Он за морскою далью, этот сад...
Твои глаза, налитые печалью,
Ни в чьи глаза — я знаю — не глядят.
Я вижу твой, как мой ты видишь берег,
Но — заколдованы на берегах —
Ты не придешь кормить моих форелек,
Д я — понежиться в твоих цветах.
Что море нам! Нас разделяют люди,
И не враги, а — что страшней — друзья.
Но будет день — с тобой вдвоем мы будем
Затем что нам не быть вдвоем нельзя!
ЗНАКОМЫ МНЕ...
Знакомы с детства мне великие созданья
-Земных художников в надземном звездном
И вы, гуманные, высокие заданья,
Знакомы мне...
И таинства лесов, утопленных в луне
И просветленных вод озерных трепетанья
И брат мои — соловей, поющий о весне
-Знаком и ты, восторг любовного свиданья
как финал — всегда печаль наедине.
Очаровательные разочарованья
Знакомы мне...
ГОЛУБОЙ ЦВЕТОК
Зсех женщин все равно не перелюбишь
Ьсего вина не выпьешь все равно
Неосторожностью любовь погубишьРаз
жизнь одна, и счастье лишь одно.
Не разницу характеров, а сходство
Ь подруге обретенной отмечай
Побольше верности и благородства
-ам и счастлив будешь невзначай...
Не крылья грез - нужней земному ноги
^ полетами, бескрылый, не спеши
Не лучше ли, чем понемногу многим,
[емногои много уделить души?
В желаньи счастья — счастье. П
Сошлись. Живут. Не в этом ли су
На голубой цветок обрек Новалис
rty что ж: и незабудка голуба...
26 июня 1931
МЕСТА.,
Они тобой проникнуты, места,
С тех пор, как ты уехала отсюда:
Вот, например, у этого куста
Таились от людского пересуда.
Вот, например, по этому пути,
В очарованьи платьица простого,
Ты в замок шла обычно от пяти,
Да, от пяти до полчаса шестого.
Вот, например, растущий на лугу
Поблекший чуть, голубенький цикорий
На нем гадала ты.
Я не солгу
,—
Он лепетал в прощающем укоре.
Здесь все пропитано насквозь,
И здесь слова такие возникали,
Что, если б влить в бокал их удалось,
Они вином заискрятся в бокале!
2 сентября 1933
ЗДЕСЬ — НЕ ЗДЕСЬ
Я здесь, но с удочкой моя рука,
Где льет просолнеченная река
Коричневатую свою волну
По гофрированному ею дну.
Я здесь, но разум мой..." он вдалеке
На обожаемой моей реке,
Мне заменяющей и все и вся,
Глаза признательные орося...
Я здесь, не думая и не дыша...
А испускающая дух душа
На ней, не сравниваемой ни с чем,
Реке, покинутой... зачем? зачем?
14 октября 1935
Таллин
ГАРМОНИЯ КОНТРАСТОВ
ГИМН ВОКЗАЛУ
Летишь в экспрессе — жди крушенья!
Ткань доткана —что х;, в клочья рви
Нет творчества без разрушенья —
Без ненависти нет любви.
Познал восторг — познай страданье.
Раз я меняюсь — я живу.
Застыть пристойно изваянъю,
А не живому существу!
14 октября 1935
Таллин
Даже странно себе представить,
На кирпичный смотря забор,
Что, оставив плевок заставе,
Можно в черный умчаться бор.
В бор, где вереск, грибы да белки,
Воздух озера молодой
И ручьи, что чисты и мелки,
Влагой бьющие золотой.
Шеломящие мозг подводы
На булыжниках городских,—
Тишины моей антиподы,—
Боже, как я устал от них!
Город душу обрек страданью,
Город душу мою связал.
Потому нет прекрасней зданья
В каждом городе, чем вокзал!
31 октября 1935
Таллин
ГОЛУБИ
Непередаваемая грусть в душе моей
В этом старом городе, полном голубей:
Ничего-то птичьего в этой птице нет,—
Сколько безразличного! Ни мотоциклет,
Ни фигура варварски-грохотных подвод,
Ни почти ступающий ка хвост пешеход__
Не пугают голубя: он невозмутим,
Он огорожанился, стал совсем ручным,
И на птицу гордую больше не похож,—
Что-то в нем куриное, чем его проймешь!
Больше не тоскует он о глухих лесах,
Не парит презрительно в вольных небеса:
Как напоминает он человека мне:
Птица электричество предпочла луне!
Поселилась в городе, смрадном и гнилом,
Разучилась действовать данным ей крыло?.
Оттого-то в городе, полном голубей,
Непередаваемая грусть в душе моей!
6 ноября 1935
Таллин
ОДНА ВСТРЕЧА
О'пушкинской мне говорит Татьяне
^снувшеи уходящее лицо!
И остерегся бы (мы с ней в романе!)
Пред нею стать невольно подлецом.
Она уютно незамысловата,
Обезоруживающе проста.
Целую я растроганно и свято
i-e покорствующие уста.
* своих противоречьях гармонична
' низостях невинных высока
В своей обыденности необычна'
Она ведь та, кого я так ласкал!
Вот так ручей щебечет на поляне,
A i 'глядишь — его почти и нет
U пушкинской напомнила Татьяне
Мне эта встреча на отлете лет.
Таллин. 1935
:
НАКАНУНЕ ВЕСНЫ
Мы ярко чувствуем весну:
Во всем ее мотив.
Бросает звонче в вышину
Гудки локомотив.
И самый воздух стал ясней,
И стал длиннее день.
Весна! Все мысли снова с ней
Куда бы их ни день.
При свете радостной зари
В оранжевом соку
Уж вскоре будут глухари
Томиться на току.
И реки вновь взломают лед
И унесут в моря.
В душе сиянье и полет,
Весне благодаря.
Заслышав вешнюю свирель,
Я отдаюсь ей весь.
Весна — единственная цели
Существованья здесь!
ЗА ДНЕПР ОБИДНО
За годом год. И с каждым годом
Все неотступней, все сильней
Влечет к себе меня природа
Великой родины моей.
Я не завистлив, нет, но зависть
Святую чувствую порой,
Себе представив, что мерзавец -
Турист какой-нибудь такой,—
Не понимающий России,
Не ценящий моей страны,
Глядит на Днепр в часы ночные
В сияньи киевской луны!
6 марта 1936
БЕЗ НАС
ГРУСТНЫЙ ОПЫТ
От гордого чувства, чуть странного,
Бывает так горько подчас:
Россия построена заново
Не нами, другими, без нас...
Уж ладно ли, худо ль построена,
Однако построена все ж.
Сильна ты без нашего воина,
Не наши ты песни поешь!
И вот мы остались без родины,
И вид наш и жалок, и пуст,
Как будто бы белой смородины
Обглодан раскидистый куст.
Март 1936
Я сделал опыт. Он печален.
Чужой останется чужим.
Пора домой; залив зеркален,
Идет весна к дверям моим.
Еще одна весна. Быть может,
Уже последняя. Ну, что ж,
Она постичь душой поможет,
Чем дом покинутый хорош.
Имея свой, не строй другого.
Всегда довольствуйся одним.
Чужих освоить бестолково:
Чужой останется чужим.
2 апреля 1936
ПОСЛЕДНЯЯ ЛЮБОВЬ
СИЯЕТ ДАЛЬ...
Ты влилась в мою жизнь, точно струйка Токая
Ь оскорбляемый водкой хрусталь
вздохнул я словами:
Так вот ты какаяЬся
такая, как надо!
В уста ль
Поцелую тебя иль в глаза поцелую,
1 очно воздухом южным дышу.
И затем, что тебя повстречал я такую,
какая ты есть, я стихов не пишу.
' лишь ожидая, страдая, мечтая,
ошибаясь, моля и грозя.
Но писать после слов, вроде:
Вот ты какаятакая,
как надо!
— нельзя.
18 апреля 1940
закладка
Сияет даль, и там, в ее сиянье,
Порожиста, быстра и голуба,
Родная Суда в ласковом влиянье
На зрелые прибрежные хлеба.
Ее притоки — Андога и Кумба,
Нелаза, Кемза, Шулома и Колпь,—
Открытья восьмилетнего Колумба,
Я вижу вас из-за несметных толп.
Ведь с вами, реки, связано такое,
Незабываемое никогда,
Пропахнувшее свежестью левкоя
И говорящее сплошное
Да
.
В вас столько в детстве выловлено рыбы
По вам скользила лодочка моя:
Воспламененное мое спасибо
Вам, староновгородские края!
Шексна моя, и Ягорба, и Суда,
Где просияла первая любовь,
Где стать поэтом, в силу самосуда,
Взбурленная мне предрешила кровь.
Вас повидать опять — мое желанье,
Непобеждаемое, как весна...
Сияет даль, и там, в ее сиянье,
Моих слиянных рек голубизна.
8 сентября 1940
Только ты, крестьянская, рабочая,
Человечекровная, одна лишь,
Родина, иная, чем все прочие,
И тебя войною не развалишь.
Потому что ты жива не случаем,
А идеей крепкой и великой,
Твоему я кланяюсь могучему,
Солнечно сияющему лику.
13 сентября 1940
Закладка в соц.сетях
