Поэмы. Автобиографическая проза.

Марина Цветаева. Поэмы, автобиографическая проза, избранные стихотворения.
1. Переулочки.
2. Поэма конца.
3. Лестницы.
4. Сибирь.
5. Автобус.
6. Световой ливень.
7. Нездешний вечер.
8. Избранные стихотворения из книги "Версты".
Переулочки.
Алексею Александровичу
Подгаецкому-Чаброву
на память о нашей последней Москве
А не видел ли, млад, — не вемо-што,
А не слышал ли, млад, — не знамо-што
В белохрущатых громких платьицах
В переулочках тех Игнатьевских.
Свет до свету горит,
Должно, требу творит,
Богу жертву кадит,
С дуба требоваит.
А звоньба-то отколь? — Запястьица!
А урчба-то отколь? — Заклятьице!
Попытай молодецка счастьица
В переулочках тех Игнатьевских!
Две колдобины. Пень.
Разваленный плетень,
Без следочку — да в темь,
Всех окошечек — семь.
Пока дома сидишь — подумывай,
А шестое пройдешь — послеживай:
С бережочку рыбачка юная
В полглазочку косит: не клюнуло ль?
Дунет — костром загарит,
Плюнет — рублем подарит,
Ох, башковит-красовит,
Дальше — язык не велит!
Оттого-то и в полглазочку-то
Сверх крутого плеча покатиста.
На пустые слова не тратятся
В переулочках тех Игнатьевских!
А войти-то как? — Выходом.
А речи-то как? — Выкрутом.
А на што мне креститися?
Все Христы-то где ж? — Вышедши.
На плет-паутиночку
Крестись без запиночки!
Смекай, мол, детинушка,
Своя здесь святынюшка.
Занавес-мой-занавес!
Мурзамецкий мой отрез!
Часть-рябь-слепь-резь!
Мне лица не занавесь!
Погоди, молодец, успеется!
Чай, не диво како под пологом!
На князьке вороные голуби
В ползобочка воркуют до-люби:

Про белые плечи,
Которых не смети,
Про сладкие смеси —
Потом не жалети...
Про неги, про лести,
Зеленые листья,
Про яства — не сети,
Орешки — не грызти.
А еще, молодец, не тупиться!
Али к чаше-идешь-причастьицу?
Прямо в очи глядят, — но застятся
В переулочках тех Игнатьевских!
Уж как плотно-наплотно
Те платки запахнуты!
Яблочками, яхонтами
Улещает, шахматами.
(От моих горячих губ —
Лихоманочки идут!
От моих горячих губ —
В теле жилочки гудут!)
Шахматами, яхонтами...
Уста мои сахарные,
Совсем еще матушкиным
Молочишком пахнете!
(Разрумяниста моя
Знобь-Тумановна!
Лихомапочка моя
Лихомановна!)
__________
А — и — рай!
А — и — вей! О — би — - рай!
Не — ро — бей!
Яблок — яхонт,
Яблок — злато.
Кто зачахнет —
Про то знато.
Яблок — лесть,
Яблок — ласть.
Рук за пазуху
Не класть.
Зорким — слепость,
Чутким — глухость.
Голубей вверху
Не слухать.
Робким — плеть,
Дерзким — ласть.
Глазком яблочка
Не красть!
Как за праву-то рученьку
Хлест да плеск!
Вместо белой-то рученьки
Ящеров хвост!
Как за леву-то рученьку
Схватит — хляст!
Ошалелой гадюченькой
В левый глаз!
Пояском через плечико
Хочет — клек:
Раю-райскою реченькой
Шелк потек.

А — ю — рай,
А — ю — рей,
Об — ми — рай,
Сне — го — вей.
Чеснок — яблочку
Неровня.
Аю-раюшки
Раевна.
Речка — зыбь,
Речка — рябь,
Рукой — рыбоньки
Не лапь...
Не то на кривь,
Не то на бок,
Раю-радужный
Кораблик.
Речка — хлип,
Рыбка — плеск.
От всей рыбоньки —
Лишь хвост.
Уж и странствьице —
Любота для глаз!
Шемаханские
Паруса у нас!
(Что за дурость-така-соплячество
Башкой русою в юбки прятаться?)
Райской слюночкой
Между прочих рек
Слыву, — вьюношам
Слаще, бают, пет.
(Шепоточки-мои-смеюнчики,
Сладкослюнчаты, сладкострунчаты!)
Как за те шепота —
Брыком-ревом душа,
Как за те шепота —
Турьим рогом башка!
На корме вороные голуби
В ползобочка воркуют до-люби:
Про ребра, про десны,
Голодную весну,
Про лен-тот — нечесан,
Поклон-тот — непослан.
А на што нам лен,
Зелена башка?
Твой земной поклон —
В широки шелка:
Кланяйся,
Кланяйся!
Под расчесочку
Подставляй ленок,
Чтоб и спросыпу
Не сказал сынок:
К мамоньке,
К маменьке!
Река — радужну
Широту струит.
Видишь — матушка
На лужку стоит:

Кланяйся,
Кланяйся!
Еще кланяйся
На восток-ковыль.
Волеваньице,
Дорогая быль —
С памяти!
С памяти!
Ой! — Молния!
Ой! — Жжет!
Но — молния:
Конь — ржет!
Раз — на ноги,
Два — за. косы,
Три — славу петь.
Ан —
Ни косы-ни руна,
Ни реки-ни челна,
Две вожжи,
Ямщичок, жги!
Красен тот конь,
Как на иконе.
Я же и конь,
Я ж и погоня.
Скачка-то
В гру — ди!
Жарок огонь!
Жги!
В обе вожжи!
Гей, мои рыжи!
Лжей-то в груди
Семь, да семижды
Семь, да еще —
Семь.
Жги, ямщичок,
В темь!
Тьмищами — в тыл!
Не перетопать!
Щек моих пыл,
Жил моих пропад!
Заревом в лоб — ржа,
Ры — жая воз — жа!
Сласть-то одна!
Мук-то двенадцать!
Брось повода!
Рученьки настежь!
— На! — На века-дни
Царствьица хлеб — ни!
Льни,
Льни,
Черны
Котлы смоляны!
Не лги: смоляны,
То льны зелены.
Клонись,
Кренись,
Ресницами льни.
Ложись под свист
Стрелы калены.
Ай, льны!

Ай, льны льняны,
Царицыны льны!
Ручьи с земли
Помин привезли:
Ресницами шли,
Глазницами шли,
Землицею шли, —
Солоны!
Солоницами — глазницы
У ржаной земли.
Что ж вы, гости имениты,
Мало по — были?
Солоницею — землица,
Сколько хошь — соли!
Что ж вы, плоти румянисты,
Мало по — жили?
Мало ль, много ли —
Дроги поданы!
Проходи со мной
Муку огненну!
Ой — молния!
Ой — гром!
Не — молния:
Конь — в дом!
Раз — выступом,
Два — выскоком,
Три — искры в лоб!
АН:
Ни огня-ни котла,
Ни коня-ни седла,
Два крыла,
Да и в ла-
зорь!
Лазорь, лазорь,
Крутая гора!
Лазорь, лазорь,
Вторая земля!
Зорь — Лазаревна,
Синь — Ладановна,
Лазорь — лазорь,
Прохлада моя!
Ла — зорь!
Во останный во разочек
Затянись, замри!
То последний ветерочек
С аржаной земли:
Горбы, бороды, да борозды,
Да зеленя.
Дух навозенный, забористый,
— Моя земля!
Котел без дна!
Ладонь-глубизна!
Лазорь, лазорь,
Синь-Озеровна:
Ла — зорь!
Во останный во последний
Через всю-от-синь:
Не за раннею обедней
Молодцу — помин...
В кузне — славу куют,
К устам — чару несут,
Другу — славу поют
В ла — зорь.

Лазорь, лазорь!
Златы стремена!
Лазорь, лазорь,
Куды завела?
Высь-Ястребовна,
Зыбь-Радуговна,
Глыбь-Яхонтовна:
Лазорь!
Звончсй, звонницы-бессонницы,
Во весь-от-звон!
Здесь головушки не клонятся:
И так взойдем!
Синей, дымницы-кадильницы,
Во весь-от-дым!
На груди моей — одиннадцать
Еще с одним!
Аминь,
Помин,
Морская Хвалынь,
Синь-Савановиа,
А —
Весь-от-и мир,
Маревом — дни!
Без вести — мир,
Без вести — мы.
Синь-ты-Хвальшь,
Сгинь-Бережок!
Звездная синь —
Наш положок.
Но через весь
Морок — взгляни! —
Лестницею —
Ризы мои!
Глух пуховик:
Дна не достанешь,
Каменей крик
Панет — и канет.
Поволевав,
Пошалевав:
Синь — в сапогах,
Синь — в головах...
Пасть — не упасть,
Плыть — не доплыть.
Дарственными —
Душу насыть!
Милый, растрать!
С кладью не примут!
Дабы принять —
Надо отринуть!
Первая цвель,
Пригород лишь!
Этих земель —
Тридевять их!
Но через весь
Пропад — взгляни! —
Пригоршнями —
Земли мои!
Милый, не льни:
Ибо не нужно:
Ибо не лжи:
Ибо не мужа

Здесь, ни жены.
Раны не жгут,
Жатвы без рук,
Клятвы без губ.
Не удержав,
— Все раздари! —
Жаворонком
Рана моя
В ла —
Лазорь, лазорь,
Круты рамена!
Лазорь, лазорь,
Куды завела?
Туды-завела,
Сюды-завела,
Концы залила,
Следы замела
В ла —
В лазорь — в раззор
От зорь — до зорь
На при — вязи
Реви, заклят:
Взор туп,
Лоб крут,
Рог злат.
_________
Турий след у ворот,
От ворот — поворот.
Апрель 1922, Москва
Обращений с начала месяца: 145, Last-modified: Wed, 28 Apr 1999 02:47:46 GMT
Оцените этот текст: Прогноз
Марина Цветаева. Поэма конца (1924)

1

В небе, ржавее жести,
Перст столба.
Встал на назначенном месте,
Как судьба.
- Без четверти. Исправен?
- Смерть не ждет.
Преувеличенно низок
Шляпы взлет.
В каждой реснице - вызов.
Рот сведен.
Преувеличенно низок
Был поклон.
- Без четверти. Точен?
Голос лгал.
Сердце упало: что с ним?
Мозг: сигнал!
-
Небо дурных предвестий:
Ржавь и жесть.
Ждал на обычном месте.
Время: шесть.
Сей поцелуй без звука:
Губ столбняк.
Так государыням руку,
Мертвым - так...

Мчащийся простолюдин
Локтем - в бок.
Преувеличенно нуден
Взвыл гудок.
Взвыл, как собака взвизгнул,
Длился, злясь.
(Преувеличенность жизни
В смертный час.)
То, что вчера - по пояс,
Вдруг - до звезд.
(Преувеличенно, то есть:
Во весь - рост.)
Мысленно: милый, милый.
- Час? Седьмой.
В кинематограф, или? -
Взрыв: "домой!"

2

Братство таборное, -
Вот куда вело!
Громом на голову,
Саблей наголо!
Всеми ужасами
Слов, которых ждем,
Домом рушащимся -
Слово: дом.
-
Заблудшего баловня
Вопль: домой1
Дитя годовалое:
"Дай" и "мой"!
Мой брат по беспутству,
Мой зноб и зной,
Так из дому рвутся,
Как ты - домой!
-
Конем, рванувшим коновязь -
Ввысь - и веревка в прах.
- Но никакого дома ведь!
- Есть, в десяти шагах:
Дом на горе. - Не выше ли?
- Дом на верху горы.
Окно под самой крышею.
- "Не от одной зари
Горящее?" - Так сызнова
Жизнь? - простота поэм!
Дом, это значит: из дому
В ночь.
(О, кому повем
Печаль мою, беду мою,
Жуть, зеленее льда?..)
- Вы слишком много думали. -
Задумчивое: - Да.

3

И - набережная. Воды
Держусь, как толщи плотной.
Семирамидины сады
Висячие - так вот вы!
Воды - стальная полоса
Мертвецкого оттенка -
Держусь, как нотного листа
Певица, края стенки -

Слепец... Обратно не отдашь?
Нет? Наклонюсь - услышишь?
Всеутолительницы жажд
Держусь, как края крыши
Лунатик...
Но не от реки
Дрожь - рождена наядой!
Руки держаться, как руки,
Когда любимый рядом -
И верен...
Мертвые верны.
Да, но не всем в каморке...
Смерть с левой, с правой стороны -
Ты. Правый бок, как мертвый.
Разительного света сноп.
Смех, как грошовый бубен.
"Нам с вами нужно бы..."
(Озноб.)
..."Мы мужественны будем?"

4

Тумана белокурого
Волна - воланом газовым.
Надышано, накурено,
А главное - насказано!
Чем пахнет? Спешкой крайнею,
Потачкой и грешком:
Коммерческими тайнами
И бальным порошком.
Холостяки семейные
В перстнях, юнцы маститые...
Нащучено, насмеяно,
А главное - начитано!
И крупными, и мелкими,
И рыльцем, и пушком.
...Коммерческими сделками
И бальным порошком.
Серебряной зазубриной
В окне - звезда мальтийская!
Наласкано, налюблено,
А главное - натискано!
Нащипано...(Вчерашняя
Снедь - не взыщи: с душком!)
...Коммерческими шашнями
И бальным порошком.
Цепь чересчур короткая?
Зато не сталь, а платина!
Тройными подбородками
Тряся, тельцы - телятину
Жуют. Над шейкой сахарной
Черт - газовым рожком.
...Коммерческими крахами
И неким порошком -
Бертольда Шварца....
Даровит
Был - и заступник людям.
- На с вами нужно говорить.
Мы мужественны будем?

5

Движение губ ловлю.
И знаю - не скажет первым.
- Не любите? - Нет, люблю.
- Не любите? - но истерзан,
Но выпит, но изведен.
(Орлом озирая местность):
-Помилуйте, это - дом?
- Дом в сердце моем. - Словесность!

Любовь, это плоть и кровь.
Цвет, собственной кровью полит.
Вы думаете - любовь -
Беседовать через столик?
Часочек - и по домам?
Как те господа и дамы?
Любовь, это значит...
- Храм?
Дитя, замените шрамом
На шраме! - Под взглядом слуг
И бражников? (Я, без звука:
"Любовь, это значит лук
Натянутый лук: разлука".)
- Любовь, это значит - связь.
Все врозь у нас: рты и жизни.
(Просила ж тебя: не сглазь!
В тот час, сокровенный, ближний,
Тот час на верху горы
И страсти. memento - паром:
Любовь - это все дары
В костер - и всегда задаром!)
Рта раковинная щель
Бледна. Не усмешка - опись.
- И прежде всего одна
Постель.
- Вы хотели пропасть
Сказать? - Барабанный бой
Перстов. - Не горами двигать!
Любовь, это значит...
- Мой.
Я вас понимаю. Вывод?
-
перстов барабанный бой
Растет. (Эшафот и площадь.)
-Уедем. - А я: умрем,
Надеялась. Это проще.
Достаточно дешевизн:
Рифм, рельс, номеров, вокзалов...
-Любовь, это значит: жизнь.
- Нет, иначе называлось
У древних...
- Итак? -
Лоскут
Платка в кулаке, как рыба.
- Так едемте? - Ваш маршрут?
Яд, рельсы, свинец - на выбор!
Смерть - и никаких устройств!
- Жизнь! - полководец римский,
Орлом озирая войск
Остаток.
- Тогда простимся.

6

- Я этого не хотел.
Не этого. (Молча: слушай!
Хотеть, это дело тел,
А мы друг для друга - души
Отныне...) - И не сказал.
(Да, в час, когда поезд подан,
Вы женщинам, как бокал,
Печальную честь ухода

Вручаете...) - Может, бред?
Ослышался? (Лжец учтивый,
Любовнице, как букет
Кровавую честь разрыва
Вручающий...) - Внятно: слог
За слогом, итак - простимся,
Сказали вы? (Как платок
В час сладостного бесчинства
Уроненный...) - Битвы сей
Вы цезарь. (О, выпад наглый!
Противнику - как трофей,
Им отданную же шпагу
Вручать!) - Продолжает. (Звон
В ушах...) - Преклоняюсь дважды:
Впервые опережен
В разрыве. - Вы это каждой?
Не опровергайте! Месть,
Достойная Ловеласа.
Жест, делающий вам честь,
А мне разводящий мясо
От кости. - Смешок. Сквозь смех -
Смерть. Жест (Никаких хотений
Хотеть - это дело тех,
А мы друг для друга - тени
Отныне...) Последний гвоздь
Вбит. Винт, ибо гроб свинцовый.
- Последнейшая из просьб.
- Прошу. - Никогда ни слова
О нас...никому из ...ну...
Последующих. (С носилок
Так раненые - в весну!)
- О том же и вас просила б.
Колечко на память дать?
- Нет. - Взгляд, широко разверстый
Отсутствует. (Как печать
На сердце твое, как пестень
На руку твою...Без сцен!
Съем.) Вкрадчивое и тише:
- Но книгу тебе? - Как всем?
- Нет, вовсе их не пишите.
Книг...
-
Значит, не надо.
Значит, не надо.
Плакать не надо.
В наших бродячих
Братствах рыбачьих
Пляшут - не плачут.
Пьют, а не плачут.
Кровью горячей
Платят - не плачут.
Жемчуг в стакане
Плавят - и миром
Правят - не плачут.
- Так я ухожу? - Насквозь
Гляжу. Арлекин, за верность,
Пьеретте своей - как кость
Презреннейшее из первенств

Бросающий: честь конца,
Жест занавеса. Реченье
Последнее. Дюйм свинца
В грудь: лучше бы, горячей бы
И - чище бы...
Зубы
Втиснула в губы.
Плакать не буду.
Самую крепость -
В самую мякоть.
Только не плакать.
В братствах бродячих
Мрут, а не плачут.
Жгут, а не плачут.
В пепел и в песнях
Мертвого прячут
В братствах бродячих.
- Так первая? Первый ход?
Как в шахматы, значит? Впрочем,
Ведь даже н аэшафот
Нас первыми просят...
- Срочно
Прошу, не глядите! - Взгляд -
(Вот-вот уже хлынут градом! -
Ну как их загнать назад
В глаза?!) - Говорю, не надо
Глядеть!!!
Внятно и громко,
Взгляд в вышину:
- Милый, уйдемте,
Плакать начну!
-
Забыла! Среди копилок
Живых (коммерсантов - тож)
Белокурый сверкнул затылок:
Маис, кукуруза, рожь!
Все заповеди Синая
Смывая - менады мех! -
Голконда волосяная,
Сокровищница утех -
(Для всех!) Не напрасно копит
Природа, не сплошь скупа!
Из сих белокурых тропик,
Охотники, - где тропа
Назад? Наготою грубой
Дразня и слепя до слез -
Сплошным золотым прелюбом
Смеющимся пролилось.
- Не правда ли? - Льнущий, мнущий
Взгляд. В каждой реснице - зуд.
- И главное - эта гуща!
Жест, скручивающий в жгут.
О рвущий уже одежды - жест!
Проще, чем пить и есть -
Усмешка! (Тебе надежда,
Увы, на спасенье есть!)
И - сестрински или братски?
Союзнически: союз!
- Не похоронив - смеяться!

(И, похоронив, смеюсь.)

7

и - набережная. Последняя.
Все. Порознь и без руки,
Чурающимися соседями
Бредем. - Со стороны реки -
Плач. Падающую соленую
Ртуть слизываю без забот:
Луны огромной Соломоновой
Слезам не выслал небосвод.
Столб. Отчего бы лбом не стукнуться
В кровь? Вдребезги бы, а не в кровь!
Страшащимися сопреступниками
Бредем. (Убитое - Любовь.)
Брось! Разве это двое любящих?
В ночь? Порознь? С другими спать?
- Вы понимаете, что будущее -
Там? - Запрокидываюсь вспять.
- Спать! - Новобрачными по коврику...
- Спать! - Все не попадаем в шаг,
В такт. Жалобно: - Возьмите под руку!
Не каторжники, чтоб так!..
Ток. (Точно мне душою - на руку
Лег! - На руку рукою.) Ток
Бьет, проводами лихорадочными
Рвет, - на душу рукою лег!
Льнет. Радужное все! Что радужнее
Слез? Занавесом, чаще бус,
Дождь. - Я таких не знаю набережных
Кончающихся. - Мост, и:
- Ну-с?
Здесь? (Дроги поданы.)
Спокойных глаз
Взлет. - Можно до дому?
В последний раз!

8

последний мост.
(Руки не отдам, не выну!)
Последний мост,
Последняя мостовина.
Вода и твердь.
Выкладываю монеты.
Деньга за смерь,
Харонова мзда за Лету.
Монеты тень.
В руки теневой. Без звука
Монеты те.
Итак, в теневую руку
Монеты тень.
Без отсвета и без звяка.
Монеты - тем
С умерших довольно маков.
Мост.
-
Благая часть
Любовников без надежды:
Мост, ты как страсть:
Условность: сплошное между.
Гнезжусь: тепло,
Ребро - потому и льну так.

Ни до, ни по:
Прозрения промежуток!
Ни рук, ни ног.
Всей костью и всем упором:
Жив только бок,
О смежный теснюсь которым.
Вся жизнь - в боку!
Он - ухо и он же - эхо.
Желтком к белку
Леплюсь, самоедом к меху
Теснюсь, леплюсь,
Мощусь. Близнецы Сиама,
Что - ваш союз?
Та женщина - помнишь: мамой
Звал? - все и вся
Забыв, в торжестве недвижном
Тебя нося,
Тебя не держала ближе.
Пойми! Сжились!
Сбылись! На груди баюкал!
Не - брошусь вниз!
Нырять - отпускать бы руку
Пришлось. И жмусь,
И жмусь...И неотторжима.
Мост, ты не муж:
Любовник - сплошное мимо!
Мост, ты за нас!
Мы реку телами кормим!
Плющом впилась,
Клещом: вырывайте с корнем!
Как плющ! как клещ!
Безбожно! Бесчеловечно!
Бросать, как вещь,
Меня, ни единой вещи
Не чтившей в сем
Вещественном мире дутом!
Скажи, что сон!
Что ночь, а за ночью утро,
Экспресс и Рим!
Гренада? Сама не знаю,
Смахнув перин
Монбланы и Гималаи.
Прогал глубок:
Последнею кровью грею.
Прослушай бок!
Ведь это куда вернее
Стихов...Прогрет
Ведь? Завтра к кому наймешься?
Скажи, что бред!
Что нет, и не будет мосту
Конца...
- Конец
-
-Здесь? - Детский, божеский
Жест. - Ну-с. - Впилась.
- Еще немножечко:
В последний раз!

9

Корпусами фабричными, зычными
И отзывчивыми на зов...

Сокровенную, подъязычную
Тайну жен от мужей и вдов
От друзей - тееб, подноготную
Тайну Евы от древа - вот:
Я не более, чем животное,
Кем-то раненое в живот.
Жжет.. Как будто бы душу сдернули
С кожей! Паром в дыру ушла
Пресловутая ересь вздорная
Именуемая душа.
Христианская немочь бледная!
Пар! Припарками обложить!
Да ее никогда и не было!
Было тело, хотело жить,
Жить не хочет.
-
Прости меня! Не хотела!
Вопль вспоротого нутра!
Так смертники ждут расстрела
В четвертом часу утра
За шахматами... Усмешкой
Дразня коридорный глаз.
Ведь шахматные же пешки!
И кто-то играет в нас.
Кто? Боги благие? Воры?
Во весь окоем глазка -
Глаз. Красного коридора
Лязг. Вскинутая доска.
Махорочная затяжка.
Сплев, пожили, значит сплев.
...По сим тротуарам в шашку
Прямая дорога: в ров
И в кровь. Потайное око:
Луны слуховой глазок...
И покосившись сбоку:
- Как ты уже далек!

10

Совместный и сплоченный
Вздрог. - Наша молочная!
Наш остров, наш храм,
Где мы по утрам -
Сброд! Пара минутная! -
Справляли заутреню.
Базаром и закисью
Сквозь-сном и весной...
Здесь кофе был пакостный -
Совсем овсяной!
(Овсом своенравие
Гасить в рысаках!
Отнюдь не Аравией -
Аркадией пах
Тот кофе...
Но как улыбалась нам,
Рядком усадив,
Бывалой и жалостной -
Любовниц седых
Улюбкою беержной:
Увянешь! Живи!

Безумью, безденежью,
Зевку и любви -
А главное - юности!
Смешку - без причин,
Усмешке - без умысла,
Лицу - без морщин, -
О, главное - юности!
Страстям не по климату!
Откуда-то дунувшей,
Откуда-то хлынувшей
В молочную тусклую:
- Бурнус и Тунис! -
Нажеждой и мускулам
Под ветхостью риз...
(Дружочек, не жалуюсь:
Рубец на рубце!)
О, как провожала нас
Хозяйка в чепце
Голландского глаженья....
-
Не довспомнивши, не допонявши,
Точно с праздника уведены...
- Наша улица! - Уже не наша...
- Сколько раз по ней!..- Уже не мы...
- Завтра с западу встанет солнце!
- С Иеговой порвет Давид!
- Что мы делаем? - Расстаемся.
- Ничего мне не говорит
Сверхбессмесленнейшее слово:
Расстаемся. - Один из ста?
Просто слово в четыре слога
За которыми пустота.
Стой! По-сербски и по-кроатски,
Верно? Чехия в нас чудит?
Расставание. Расставаться...
Сверхестественнейшая дичь!
Звук, от коего уши рвутся,
Тянутся з апредел тоски...
Расставание - не по-русски!
Не по-женски! Не по-мужски!
Не по-божески! Что мы - овцы,
Раззевавшиеся в обед?
Расставание - по-каковски?
Даже смысла такого нет.
Даже звука! Ну просто полый
Шум, - пилы, например, сквозь сон.
Расставание - просто школы
Хлебникова соловьиный стон
Лебединый...
Но как же вышло?
Горячо высохший водоем -
Воздух! Руку о руку слышно.
Расставаться - ведь это гром
На голову...Океан в каюту!
Океании крайний мыс!
Эти улицы слишком круты:
Расставаться - ведь это вниз,
Под гору...Двух подошв пудовых
Вздох...Ладонь, наконец, и гвоздь!

Опрокидывающий довод:
Расставаться - ведь это врозь,
Мы же - срошиеся...

11

Разом проигрывать -
Чище нет!
Загород, пригород:
Дням конец.
Негам (читай - камням),
Дням, и домам, и нам.
Дачи пустующие! Как мать
Старую - так же чту их.
Это ведь действие - пустовать:
Полое не пустует.
(Дачи, пустующие на треть,
Лучше бы вам сгореть!)
Только не вздрагивать,
Рану вскрыв.
Загород, загород,
Швам разрыв!
Ибо - без лишних слов
Пышных - любовь есть шов.
Шов, а не перевязь, шов - не щит.
- О, не проси защиты! -
Шов, коим мертвый к земле пришит,
Коим к тебе пришита.
(Время покажет еще каким:
Легким или тройным!)
Так или иначе, друг - по швам!
Дребезги и осколки!
Только и славы, что треснул сам:
Треснул, а не расползся!
Что под наметкой - живая жиль
Красная, а не гниль!
О, не проигрывает -
Кто рвет!
Загород, пригород:
Лбам развод.
По слободам казнят
Нынче, - мозгам сквозняк!
О, не проигрывает, кто прочь -
В час, как заря займется.
Целую жизнь тебе сшила в ночь
Набело, без наметки.
Так не кори же меня, что вкривь.
Пригород: швам разрыв.
Души неприбраннные -
В рубцах!..
Загород, пригород...
Яр размах
Пригорода. Сапогом судьбы,
Слышишь - по глине жидкой?
...Скорую руку мою суди,
Друг, да живую нитку
Цепкую, как ее не канай!
Последний фонарь!

-
Здесь? Словно заговор -
Взгляд. Низших рас -
Взгляд. - Можно на гору?
В последний раз!

12

Частою гривою
Дождь в глаза. - Холмы.
Миновали пригород.
За городом мы,
Есть, - да нету нам!
Мачеха - не мать!
Дальше некуда.
Здесь околевать.
Поле. Изгородь.
Брат стоим с сестрой.
Жизнь есть пригород. -
За городом строй!
Эх, проиранное
Дело, господа!
Все-то - пригороды!
Где же города?!
Рвет и бесится
Дождь. Стоит и рвем.
За три месяца
Первое вдвоем!
И у Иова,
Бог, хотел взаймы?
Да не выгорело:
За городом мы!
За городом! Понимаешь? За!
Вне! Перешед вал!
Жизнь, это место, где жить нельзя:
Еврейский квартал...
Так не лостойнее ль во сто крат
Стать вечным жидом?
ибо для каждого, кто не гад,
Еврейский погром -
Жизнь. Только выкрестами жива!
Иудами вер!
На прокаженные острова!
В ад! - всюду! - но не в
Жизнь, - только выкрестов терпит, лишь
Овец - палачу!
Право -на-жительственный свой лист
Ногами топчу!
Втаптываю! За Давидов щит! -
Месть! - В месиво тел!
Не упоительно ли, что жид
Жить - не захотел?
Гетто избранничеств! Вал и ров.
ощады не жди!
В сем христианнейшем из миров
Поэты - жиды!

13

Так ножи вострят о камень,
Так опилки метлами
Смахивают. Под руками
Меховое, мокрое.
Где ж вы, двойни:
Сушь мужская, мощь?

Под ладонье -
Слезы, а не дождь!
О каких еще соблазнах -
Речь? Водой - имущество!
осле глаз твоих алмазных,
Под ладонью льющихся -
Нет пропажи
Мне. Конец концу!
Глажу - глажуГлажу
по лицу.
Такова у на, Маринок,
Спесь, у нас, полячек-то.
После глаз твоих орлиных,
Под ладонью плачущих...
Плачешь? Друг мой!
Все мое! Прости!
О, как крупно,
Солоно в горсти!
Жестока слеза мужская:
Обухом по темени!
Плачь, с другими наверстаешь
Стыд, со мной потерянный.
Одинакового
Моря - рыбы! Взмах:
...Мертвой раковиной
Губы на губах.
-
В слезах.
Лебеда -
На вкус.
- А завтра
Когда
Проснусь?

14

Тропою овечьей -
Спуск. Города там.
Три девки навстречу
Смеются. Слезам
Смеются, - всем полднем
Недр, гребнем морским!
Смеются!
- недолжным,
Позорным, мужским.
Слезам твоим, видным
Сквозь дождь - в два рубца!
Как жемчуг - постыдным
На бронзе бойца.
Слезам твоим первым,
Последним, - о, лей! -
Слезам твоим - перлам
В короне моей!
Глаз явно не туплю.
Сквозь ливень - перюсь.
Венерины куклы,
Вперяйтесь! Союз
Сей более тесен,
Чем влечься и лечь.
Самой Песней Песен
Уступлена речь
Нам, птицам безвестным
Челом Соломон
Бьет, ибо совместный
Плач - больше, чем сон!

-
И в полые волны
Мглы - сгорблен и равн -
Бесследно - безмолвно -
Как тонет корабль.
Марина Цветаева. Поэма лестницы
Оригинал этого текста расположен на сайте "Мир Марины Цветаевой"
http://tsvetaeva.da.ru
Короткая ласка
На лестнице тряской.
Короткая краска
Лица под замазкой.
Короткая — сказка:
Ни завтра, ни здравствуй.
Короткая схватка
На лестнице шаткой,
На лестнице падкой.
В доме, где по ночам не спят,
Каждая лестница водопад —
В ад...
— стезею листков капустных!
Точно лестница вся из спусков,
Точно больше (что — жить! жить — жечь!)
Расставаний на ней, чем встреч.
Так, до розовых уст дорваться —
Мы порой забываем: здравствуй.
Тех же уст покидая край —
Кто — когда — забывал: прощай.
Короткая шутка
На лестнице чуткой,
На лестнице гудкой.
От грешного к грешной
На лестнице спешной
Хлеб нежности днешней.
Знаешь проповедь
Тех — мест?
Кто работает,
Тот — ест.
Дорого в лавках!
Тощ — предприимчив.
Спать можно завтра,
Есть нужно нынче.
В жизненной давке —
Княжеский принцип:
Взять можно завтра,
Дать нужно нынче.
Взрывом газовым
Час. Да-с.
Кто отказывал,
Тот — даст.
Даст!
(Нынче зубаст
Газ) ибо за нас
— Даст! — (тигр он и барс),
Ящик сорный,
Скажут, скажите: вздор.
И у черной
Лестницы есть ковер.

(Масти сборной,
Правда...) Чеснок, коты, —
И у черной
Лестницы есть Coty.
Любят сласти-то
Червяки теснот!
Это — классика:
Чердаку — чеснок.
Может, лечатся...
А по мне — так месть:
Черной лестницы
Черноту заесть.
Стихотворец, бомбист, апаш
Враг один у нас: бэль-этаж.
Короткая сшибка
На лестнице щипкой,
На лестнице сыпкой —
Как скрипка, как сопка,
Как потная стопка.
Работает — топка!
Короткая встрепка
На лестнице шлепкой,
На лестнице хлопкой.
Бьем до искр из глаз,
Бьем — в лежь.
Что с нас взыскивать?
Бит — бьешь.
Владельца в охапку —
По лестнице каткой,
По лестнице хлипкой —
Торопится папка,
Торопится кепка,
Торопится скрипка.
— Ох, спал бы и спал бы!
Сжевала, сгноила, смолола!
Торопятся фалды,
Торопятся фалды,
Торопятся полы.
Судор`жь! Сутолочь!
Бег! Приз!
Сами ж путают:
Вверх? вниз?
Что этаж — свой кашель:
В прямой связи.
И у нашей
Лестницы есть низы,
Кто до слез, кто с корнем,
Кто так, кхи, кхи —
И у черной
Лестницы есть верхи.
— Вас бы выстукать!
— Киркой в грудь — ужо!
Гамма приступов
От подвала — до
Крыши — грохают!
Большинством заплат —
Маркса проповедь
На стравинский лад.

Короткая спевка
На лестнице плевкой:
Низов голосовка.
Не спевка, а сплевка:
На лестницу легких
Ни цельного — ловко!
Торопкая склевка.
А ярости — в клохтах!
Работают — ох как!
Что ни бросите —
Все — в ход.
Кто не досыта ест —
Жрет.
Стол — как есть домашний:
Отъел — кладут.
И у нашей
Лестницы — карта блюд.
Всех сортов диета!
Кипящий бак —
И у этой Лестницы — Франценсбад.
Сон Иакова!
В старину везло!
Гамма запахов
От подвала — до
Крыши — стряпают!
Ре-ми-фа-соль-си —
Гамма запахов!
Затыкай носы!
Точно в аду вита,
Раскалена — винта
Железная стружка.
Которая стопка
Ног — с лестницы швыркой?
Последняя сушка,
Последняя топка,
Последняя стирка.
Последняя сцепка
Двух — кости да тряпки —
Ног — с лестницей зыбкой
Последняя папка,
Последняя кепка,
Последняя скрипка.
Тихо.-- Даже — кашель
Иссяк, дотряс.
И у нашей
Лестницы есть свой час
Тишины...
Последняя взбежка
По лестнице дрожкой.
Последняя кошка.
Темнота все стерла
И грязь, и нас.
И у черной
Лестницы есть свой час
Чистоты...
Откуда — узнай-ка! —
Последняя шайка —
Рейн, рухнувший с Альп, —
Воды об асфальт

Двора...
Над двором — узорно:
Вон крест, вон гроздь...
И у черной
Лестницы — карта звезд.
______________
Ночь — как бы высказать?
Ночь — вещи исповедь.
Ночь просит искренности,
Вещь хочет высказаться —
Вся! Все унижены —
Сплошь, до недвижимых
Вплоть. Приступ выспренности:
Вещь хочет выпрямиться.
Винт черной лестницы —
Мнишь — стенкой лепится?
Ночь: час молитвенностей:
Винт хочет вытянуться.
Высь — вещь падежная.
В вещь — честь заложена.
Ложь вижу выломанной
Пря — мою линиею.
Двор — горстка выбоин,
Двор — год не выгребен! —
Цветами, ягодами —
Двор бредит загородом.
Вещь, бросив вежливость:
— Есмь мел! Железо есмь!
Не быть нам выкрестами! —
Жид, пейсы выпроставший.
Гвоздь, кафель, стружка ли —
Вещь — лоно чувствует.
С ремесл пародиями —
В спор — мощь прародинная.
Сткло, с полок бережных:
— Пе — сок есмь! Вдребезги ж!
Сти — хий пощечина!
Сткло — в пыль песочную!
Прочь, ложь и ломанность!
Тю — фяк: солома есмь!
Мат — рас: есмь водоросль!
Все, вся: природа есмь!
Час пахнет бомбою.
Be — ревка: льном была!
Огнь, в куче угольной:
— Был бог и буду им!
Что сталось с кранами?
— Пал — бог и встану им!
Чтоб сразу выговорить:
Вещь хочет выздороветь.
_______________
Мы, с ремеслами, мы, с заводами,
Что мы сделали с раем, отданным
Нам? Нож первый и первый лом,
Что мы сделали с первым днем?
Вещь как женщина нам поверила!
Видно, мало нам было дерева,
И железо — отвесь, отбей! —
Захотелось досок, гвоздей,

Щеп! удобоваримой мелочи!
Что мы сделали, первый сделавши
Шаг? Планету, где все о Нем —
На предметов бездарный лом?
Мы — с ремеслами, мы — с искусствами!
Растянув на одре Прокрустовом
Вещь... Замкнулась и ждет конца
Вещь — на адском одре станка.
Слава разносилась реками,
Славу утверждал утес.
В мир — одушевленней некуда! —
Что же человек привнес?
Нужно же, чтоб он, сей видимый
Дух, болящий бог — предмет
Неодушевленный выдумал!
Лживейшую из клевет!
Вы с предметами, вы с понятьями,
Вы с железом (дешевле платины),
Вы с алмазом (знатней кремня),
(С мыловаром, нужней меня!)
Вы с "незыблемость", вы с "недвижимость",
На ступеньку, которой — ниже нет,
В эту плесень и в эту теснь
Водворившие мысль и песнь, —
(Потому-то всегда взрываемся!)
Что вы сделали с первым равенством
Вещи — всюду, в любой среде —
Равной ровно самой себе.
Дерево, доверчивое к звуку
Наглых топоров и нудных пил,
С яблоком протягивало руку.
Человек — рубил.
Горы, обнаруживая руды
Скрытые (впоследствии "металл"),
Твердо устанавливали: чудо!
Человек — взрывал.
Просвещенная сим приемом,
Вещь на лом отвечает — ломом.
Стол всегда утверждал, что — ствол.
Стул сломался? Нет, сук подвел.
В лакированных ваших клетках
Шумы — думаете — от предков?
Просто, звезды в окно узрев,
Потянулся в пазах орех.
Просыпаешься — как от залпа!
Шкаф рассохся? Нет, нрав сказался
Вещи. Дворни домашний бал!
Газ взорвался? Нет, бес взыграл!
Ровно в срок подгниют перильца.
Нет — "нечаянно застрелился".
Огнестрельная воля бдит.
Есть — намеренно был убит
Вещью, в негодованье стойкой.
В пустоту не летит с постройки
Камень — навыки таковы:
Камень требует головы!
Месть утеса.-- С лесов — месть леса!
Обстановочность этой пьесы!
Чем обставились? Дуб и штоф?
Застрахованность этих лбов!

Все страхующих — вплоть до ситки
Жестяной. Это ты — тростник-то
Мыслящий? — Биллиардный кий!
Застрахованность от стихий!
От Гефеста — со всем, что в оном —
Дом, а яхту — от Посейдона.
Оцените и мысль, и жест:
Застрахованность от божеств!
От Гефеста? А шпиль над крышей —
От Гефеста? Берите выше!
Но и тише! От всех в одном:
От Зевеса страхуют дом.
Еще плачетесь: без подмоги!
Дурни — спрашивается — боги,
Раз над каждым — язык неймет! —
Каждым домом — богоотвод!
Бухты, яхты, гешефты, кофты —
Лишь одной но ввели страховки:
От имущества, только — сей:
Огнь, страхующий от вещей.
________________
Вещи бедных. Разве рогожа —
Вещь? И вещь — эта доска?
Вещи бедных — кости да кожа,
Вовсе — мяса, только тоска.
Где их брали? Вид — издалека,
Изглубока. Глаз не труди!
Вещи бедных — точно из бока:
Взял да вырезал из груди!
Полка? случай. Вешалка? случай.
Случай тоже — этот фантом
Кресла. Вещи? шипья да сучья, —
Весь октябрьский лес целиком!
Нищеты робкая мебель!
Вся — чего? — четверть и треть.
Вещь — давно, явно на небе!
На тебя — больно глядеть.
От тебя грешного зренья,
Как от язв, трудно отвлечь.
Венский стул — там, где о Вене —
Кто? когда? — страшная вещь!
Лучшей всех — здесь — обесчещен,
Был бы — дом? мало! — чердак
Ваш. Лишь здесь ставшая вещью —
Вещь. Вам — бровь, вставшая в знак
? — сей. На рвань нудную, вдовью —
Что? — бровь вверх (Чем не лорнет —
Бровь!) Горазд спрашивать бровью
Глаз. Подчас глаз есть — предмет.
Так подчас пуст он и сух он —
Женский глаз, дивный, большой,
Что — сравните — кажется духом —
Таз, лохань с синькой — душой.
Наравне с тазом и с ситом
— Да — царю! Да — на суде! —
Каждый, здесь званный пиитом,
Этот глаз знал на себе!
Нищеты робкая утварь!
Каждый нож лично знаком.
Ты как тварь, ждущая утра,
Чем-то — здесь, всем — за окном —

Тем, пустым, тем — на предместья —
Те — читал хронику краж?
Чистоты вещи и чести
Признак: не примут в багаж.
Оттого что слаба в пазах,
Распадается на глазах,
Оттого, что на ста возах
Но свезти...
В слезах —
Оттого что не стол, а муж,
Сын. Не шкаф, а наш
Шкаф.
Оттого что сердец и душ
Не сдают в багаж.
Вещи бедных — плоше и суше:
Плоше лыка, суше коряг.
Вещи бедных — попросту — души.
Оттого так чисто горят.
______________
Ввысь, ввысь
Дым тот легкий!
Чист, чист
Лак от локтя!
Где ж шлак?
Весь — золой
Лак, лак
Локтевой!
Прям, прям
Дым окраин.
Труд — Хам,
Но не Каин.
Обшлаг —
Вдоль стола.
Наш лак
Есть смола.
Стол — гол — на вещицы.
Стол — локтем вощится,
Воск чист, локоть востр.
За — стывший пот — воск.
Им, им — ваших спален
(Вещим, но не салим!),
Им, им так белы
Полы — до поры!
_____________
Вещи бедных — странная пара
Слов. Сей брак — взрывом грозит!
Вещь и бедность — явная свара.
И не то спарит язык!
Пономарь — что ему слово?
Вещь и нищ. Связь? нет, разлад.
Нагота ищет покрова,
Оттого так часто горят
Чердаки — часто и споро —
Час да наш в красном плаще!
Теснота ищет — простора
(Автор сам в рачьей клешне).
Потолок, рухнув — по росту
Стал — уж горб нажил, крался.
Правота ищет помоста:
Все сказать! Пусть хоть с костра!

А еще — место есть: нары.
Ни луча. Лучная вонь.
Бледнота ищет загару.
О всем том — помнит огонь.
______________
Связь, звучанье парное:
Черная — пожарная.
У огня на жалованьи
Жизнь живет пожарами.
В вечной юбке сборчатой —
Не скреби, уборщица!
Пережиток сельскости —
Не мети, метельщица!
Красотой не пичканы,
Чем играют? Спичками.
Мать, к соседке вышедши,
Позабыла спичечный
Коробок...
— как вылизан
Пол, светлее зеркала!
Есть взамен пожизненной
Смерти — жизнь посмертная!
Грязь явственно сожжена!
Дом — красная бузина!
Честь царственно спасена!
Дом — красная купина!
Ваши рабства и ваши главенства
Погляди, погляди, как валятся!
Целый рай ведь — за миг удушьица!
Погляди, погляди, как рушатся!
Печь прочного образца!
Протопится крепостца!
Все тучки поразнесло!
Просушится бельецо!
Пепелище в ночи? Нет — займище!
Нас спасать? Да от вас спасаемся ж!
Не топчите златого пастбища!
Нас? Да разве спасают — спасшихся?
Задивившись на утро красное,
Это ясень суки выпрастывает!
Спелой рожью — последний ломтичек!
Бельевая веревка — льном цветет!..
А по лестнице — с жарко спящими —
Восходящие — нисходящие —
Радуги...
________________
— Утро
Спутало перья.
Птичье? мое? невемо.
Первое утро — первою дверью
Хлопает...
Спит поэма.

Июль 1926
Марина Цветаева. Сибирь
Оригинал этого текста расположен на сайте "Мир Марины Цветаевой"
http://tsvetaeva.da.ru
Казацкая, татарская
Кровь с молоком кобыл
Степных... Тобольск, "Град-Царствующ
Сибирь" — забыл, чем был?
Посадка-то! лошадка-то!
А? — шапка высока!
А шустрота под шапкой-то!
— С доставкой ясака.
Как — "краше сказок няниных
Страна: что в рай — что в Пермь..."
Казаки женок сманенных
Проигрывали в зернь.
Как на земле непаханной
На речке на Type
Монашки-то с монахами
В одном монастыре
Спасалися. Не курицу —
Лис, девку подстерег
Монах. Покровско-Тушинский
Поднесь монастырек
Стоит. (Костлявым служкою
Толчок: куды глядишь?
В монастыре том с кружкою
Ходил Распутин Гриш).
Казачество-то в строгости
Держать? Нашел ягнят!
Все воеводы строятся,
А стройки — все-то в ряд.
Горят! Гори, гори, Сибирь —
Нова! Слепи Москву —
Стару! Прыжками рысьими,
Лисьими — к Покрову —
Хвостами — не простыла чтоб
Снедь, вольными людьми:
Иванищу Васильичу
Край, Строгановыми
Как на ладони поданный.
Ломоть про день-про черн
Как молодицы по воду —
Молодчики — по корм.
В такой-то — "шкуру сдергивай"
Обход — "свою, д...мак!"
Самопервейшим жерновом
Ко дну пошел Ермак.
Прощай, домоводство!
Прощай, борода!
Прощай, воеводство!
Петрова гнезда
Препестрого пуха,
Превострых когтей
В немецком треухе —
Гагарин Матвей.
Орел-губернатор!
Тот самый орел,
От города на три
Верстищи Тобол

Отведший и в высшей
Коллегии птиц
За взятки повисший
Петровой Юстиц —
Коллегии против.
Дырявый армяк.
Взгляд — смертушки просит.
— Кто? — Федька-Варнак.
Лежу на соломе,
Царей не корю.
— Не ты ли Соймонов,
Жизнь спасший царю?
(С ноздрею-то рваной?)
— Досказывать, что ль?
И сосланный Анной
Вываривать соль
В Охотске.
— В карету!
Вина прощена.
Ноздря — хоть не эта
— А приращена.
И кажный овраг
Про то песенку пел:
Как Федька-Варнак
Губернатором сел
Тобольским.
Потомства
Свет. Ясен-Фенист!
Сибирское солнце —
Чичерин Денис.
В границах несведущ.
Как солнце и дождь
Дававший на немощь,
Дававший на мощь.
Речь русскую "нате" —
Внедривший-словцом,
В раскрытом халате,
С открытым лицом,
С раскрытою горстью
— В морозной соли —
Меж Князем Обдорским
И Ханом-Вали.
...Зато уж и крепко
Любила тебя
Та степушка, степка
Та, степь-Бараба,
Которую — версты
Строптивых кобыл! —
Ты, ровно бы горстью
Соля, — заселил.
— Сей, дяденька, ржицу!
— Тки, девонька, холст!
В тайжище — в травище
— Ужу не проползть —
В уремах, в урманах
— Козе не пролезть —
Денису Иванычу
Вечная честь.
Так, каждой хатенкой
Равнявшей большак,
Сибирский Потемкин
С Таврическим в шаг
Шел.

Да не споткнись шагаючи
О Государства давешний
Столп, то бишь обесчещенный
Меньшикова-Светлейшего
— В красках — досель не умерли!
Труп, ледяную мумию
Тундры — останки мерзлые
Меньшикова в Березове.
(Без Саардамским плотником
Данной, злорадством отнятой
Шпаги — в ножнах не нашивал! —
Только всего-то иавсего —
Тундра, морошка мражена...
Так не попри ж, миражными
Залюбовавшись далями,
Первого государева
Друга...)
Где только вьюга шастает,
Кто б меня приласкал,
Седу? Тобольск, Град-Царствующ
Сибирь, чем был — чем стал!
Как еще вживе числятся-то,
Мертвых окромя,
Твои двадцать три тысячи
Душ, с двадцатью тремя
Церквами — где воровано,
Там молено, казак! —
С здоровыми дворовыми,
Лающими на кряк
Кареты предводительской
В глиняной борозде.
С единственной кондитерской —
Без вывески — в избе...
Не затяни ошибкою:
"Гроб ты мой, гроб соснов!"
С дощатою обшивкою
Стен, досками мостков
И мостовых... И вся-то спит
Мощь... Тес — тулуп — сугроб
Тобольск, Тобольск, дощатый скит!
Тобольск, дощатый гроб!
Медон, 1930
Марина Цветаева. Автобус
Поэма "Автобус" (Апрель 1934 — июнь 1936 гг.)
Оригинал этого текста расположен на сайте "Мир Марины Цветаевой"
http://tsvetaeva.da.ru
Препонам наперерез
Автобус скакал как бес.
По улицам, уже сноски,
Как бес оголтелый несся
И трясся, как зал, на бис
Зовущий, — и мы тряслись —
Как бесы. Видал крупу
Под краном? И врозь, и вкупе —
Горох, говорю, в супу
Кипящем! Как зерна в ступе,
Как вербный плясун — в спирту,
Как зубы в ознобном рту!
Кто — чем тряслись: от трясни
Такой — обернувшись люстрой:
Стеклярусом в костьми —
Старушка, девица — бюстом
И бусами, мать — грудным
Ребенком, грудной — одним
Упитанным местом. Всех
Трясло нас, как скрипку — трелью!

От тряса рождался — смех,
От смеху того — веселье
Безбожно-трясомых груш:
В младенчество впавших душ.
Я — в юность: в души восторг!
В девичество — в жар тот щечный:
В девчончество, в зубный сверк
Мальчишества, словом
— точно
Не за город тот дударь
Нас мчал — а за календарь.
От смеха рождалась лень
И немощь. Стоять не в силах,
Я в спутнический ремень
Товарищески вцепилась.
Хоть косо, а напрямик —
Автобус скакал, как бык
Встречь красному полушалку.
Как бык ошалелый, мчался,
Пока, описавши крюк
Крутой, не вкопался вдруг.
... И лежит, как ей поведено —
С долами и взгорьями.
Господи, как было зелено,
Голубо, лазорево!
Отошла январским оловом
Жизнь с ее обидами.
Господи, как было молодо,
Зелено, невиданно!
Каждою жилою — как по желобу —
Влажный, тревожный, зеленый шум.
Зелень земли ударяла в голову,
Освобождала ее от дум.
Каждою жилою — как по желобу —
Влажный, валежный, зеленый дым.
Зелень земли ударяла в голову,
Переполняла ее — полным!
Переполняла теплом и щебетом —
Так, что из двух ее половин
Можно бы пьянствовать, как из черепа
Вражьего — пьянствовал славянин.
Каждый росток — что зеленый розан,
Весь окоем — изумрудный сплав.
Зелень земли ударяла в ноздри
Нюхом — так буйвол не чует трав!
И, упразднив малахит и яхонт:
Каждый росток — животворный шприц
В око: — так сокол не видит пахот!
В ухо: — так узник не слышит птиц!
Позеленевшим, прозревшим глазом
Вижу, что счастье, а не напасть,
И не безумье, а высший разум:
С трона сшед — на четвереньки пасть...
Пасть и пастись, зарываясь носом
В траву — да был совершенно здрав
Тот государь Навуходоносор —
Землю рыв, стебли ев, траву жрав —
Царь травоядный, четвероногий,
Злаколюбивый Жан-Жаков брат...
Зелень земли ударяла в ноги —
Бегом — донес бы до самых врат
Неба...

— Все соки вобрав, все токи,
Вооруженная, как герой...
— Зелень земли ударяла в щеки
И оборачивалась — зарей!
Боже, в тот час, под вишней —
С разумом — что — моим,
Вишенный цвет помнившей
Цветом лица — своим!
Лучше бы мне — под башней
Стать, не смешить юнца,
Вишенный цвет принявши
За своего лица —
Цвет...
"Седины"? Но яблоня — тоже
Седая, и сед под ней —
Младенец...
Всей твари Божьей
(Есть рифма: бедней — родней) —
От лютика до кобылы —
Роднее сестры была!
Я в руки, как в рог, трубила!
Я, кажется, прыгала?
Так веселятся на карусели
Старшие возрасты без стыда;
Чувствую: явственно порусели
Волосы: проседи — ни следа!
Зазеленевшею хворостиной
Спутника я, как гуся, гнала.
Спутника белая парусина
Прямо-таки — паруса была!
По зеленям, где земля смеялась, —
Прежде была — океана дном!--
На парусах тех душа сбиралась
Плыть — океана за окоем!
(Как топорщился и как покоился
В юной зелени — твой белый холст!)
Спутник в белом был --и тонок в поясе,
Тонок в поясе, а сердцем — толст!
Не разведенная чувством меры —
Вера! Аврора! Души — лазурь!
Дура — душа, но какое Перу
Не уступалось — души за дурь?
Отяжелевшего без причины
Спутника я, как дитя, вела.
Спутницы смелая паутина
Прямо-таки — красота была!
И вдруг — огромной рамой
К живому чуду — Аз —
Подписанному — мрамор:
Ворота: даль и глаз
Сводящие. (В сей рамке
Останусь вся — везде.)
Не к ферме и не к замку,
А сами по себе —
Ворота... Львиной пастью
Пускающие — свет.
— Куда ворота? — В счастье,
Конечно! — был ответ
(Двойной)...

Счастье? Но это же там, — на Севере —
Где-то — когда-то — простыл и след!
Счастье? Его я искала в клевере,
На четвереньках! четырех лет!
Четырехлистником! В полной спорности:
Три ли? Четыре ли? Полтора?
Счастье? Но им же — коровы кормятся
И развлекается детвора
Четвероногая, в жвачном обществе
Двух челюстей, четырех копыт.
Счастье? Да это ж — ногами топчется,
А не воротами предстоит!
Потом была колода —
Колодца. Басня — та:
Поток воды холодной
Колодезной — у рта —
И мимо. Было мало
Ей рта, как моря — мне,
И все не попадала
Вода — как в странном сне,
Как бы из вскрытой жилы
Хлеща на влажный зем.
И мимо проходила
Вода, как жизни — сон...
И, утеревши щеки,
Колодцу:-- Знаю, друг,
Что сильные потоки —
Сверх рта и мимо рук
Идут!..
________
И какое-то дерево облаком целым —
— Сновиденный, на нас устремленный обвал...
"Как цветная капуста под соусом белым!" —
Улыбнувшись приятно, мой спутник сказал.
Этим словом — куда громовее, чем громом
Пораженная, прямо сраженная в грудь:
— С мародером, с вором, но не дай с гастрономом,
Боже, дело иметь, Боже, в сене уснуть!
Мародер оберет — но лица не заденет,
Живодер обдерет — но душа отлетит.
Гастроном ковырнет — отщипнет — и оценит —
И отставит, на дальше храня аппетит.
Мои кольца — не я: вместе с пальцами скину!
Моя кожа — не я: получай на фасон!
Гастроному же — мозг подавай, сердцевину
Сердца, трепет живья, истязания стон.
Мародер отойдет, унося по карманам —
Кольца, цепи — и крест с отдышавшей груди.
Зубочисткой кончаются наши романы
С гастрономами.
Помни! И в руки — нейди!
Ты, который так царственно мог бы — любимым
Быть, бессмертно-зеленым (подобным плющу!) —
Неким цветно-капустным пойдешь анонимом
По устам: за цветущее дерево — мщу.
Апрель 1934 — июнь 1936 гг.
Марина Цветаева. Световой ливень
Цветаева м.и. избранные сочинения в 2-х томах.т.2. автобиографическая
проза. Воспоминания. Дневниковая проза. Статьи. Эссе. - М.: "Литература";
СПб: "Кристалл",1999.

OCR: Петрик Лариса
Поэзия вечной мужественности
Эренбургу
Передо мной книга Б. Пастернака "Сестра моя Жизнь". В защитной обложке,
отдающей сразу даровыми раздачами Юга и подачками Севера, дубоватая,
неуютная, вся в каких-то траурных подтеках, - не то каталог гробовых
изделий, не то последняя ставка на жизнь какого-нибудь подыхающего
издательства. Такой, впрочем, я ее увидела только раз в первую секунду, как
получила, еще раскрыть не успев. Потом я ее уже не закрывала. Это мой
двухдневный гость, таскаю ее по всем берлинским просторам: классическим
Линдам*, магическим Уитергрундам** (с ней в руках - никаких крушений!),брала
ее в Zоо*** (знакомиться), беру ее с собой к пансионскому обеду, и - в конце
концов - с распахнутой ею на груди -с первым лучом солнца - просыпаюсь.
Итак, не два дня, - два года! Право давности на два слова о ней.
_________________ * Липы (нем.) ** Метро (нем.) *** Зоопарк (нем.)
Пастернак. - А кто такое Пастернак? ("Сын художника" - опускаю.) Не то
имажинист, не то еще какой-то... Во всяком случае, из новых... Ах, да, его
усиленно оглашает Эренбург. Да, но вы ведь знаете Эренбурга? Его прямую и
обратную фронду!.. И, кажется, и книг-то у него нет...
Да, господа, это его первая книга (1917г.) - и не показательно ли, что
в наше время, когда книга, имеющая быть написанной в 1927 г., проживается
уже в 1917 г. Книга Пастернака, написанная в 1917 г., запаздывает на пять
лет. - И какая книга! - Он точно нарочно дал сказать все - всем, чтобы в
последнюю секунду, недоуменным жестом - из грудного кармана блокнот: ""А вот
я... Только я совсем не ручаюсь..." Пастернак, возьмите меня в поручители
перед Западом - пока - до появления здесь Вашей "Жизни". Знайте, отвечаю
всеми своими недоказуемыми угодьями. И не потому, что Вам это нужно, - из
чистой корысти - дорого побывать в такой судьбе!
---
Стихи Пастернака читаю в первый раз. (Слышала - изустно - от Эренбурга,
но от присущей и мне фронды, - нет, позабыли мне в люльку боги дар соборной
любви! - от исконной ревности, полной невозможности любить вдвоем - тихо
упорствовала: "Может быть и гениально, но мне не нужно.") - С самим
Пастернаком я знакома почти что шапочно: три-четыре беглых встречи. - И
почти безмолвных, ибо никогда ничего нового не хочу. - Слышала его раз, с
другими поэтами, в Политехническом Музее. Говорил он глухо и почти все стихи
забывал. Отчужденностью на эстраде явно напоминал Блока. Было впечатление
мучительной сосредоточенности, хотелось - как вагон, который не идет -
подтолкнуть..., "Да ну же...", и так как ни одного слова так и не дошло
(какие-то бормота, точно медведь просыпается), нетерпеливая мысль: "Господи,
зачем так мучить себя и других!"
Внешнее осуществление Пастернака прекрасно: что-то в лице зараз и от
араба и от его коня: настороженность, вслушивание, - и вот-вот... Полнейшая
готовность к бегу. - Громадная, тоже конская, дикая и робкая роскось глаз.
(Не глаз, а око.) Впечатление, что всегда что-то слушает, непрерывность
внимания и - вдруг - прорыв в слово - чаще всего довременное какое-то: точно
утес заговорил, или дуб. Слово (в беседе) как прервание исконных немот. Да
не только в беседе, то же и с гораздо большим правом опыта могу утвердить и
о стихе. Пастернак живет не в слове, как дерево - не явственностью листвы, а
корнем (тайной). Под всей книгой - неким огромным кремлевским ходом -
тишина.
"Тишина, ты лучшее
Из всего, что слышал... "
Столь же книга тишизн, сколь щебетов.
Теперь, прежде чем начать о его книге (целом ряде ударов и отдач), два
слова о проводах, несущих голос: о стихотворном его даре. Думаю, дар
огромен, ибо сущность, огромная, доходит целиком. - Дар, очевидно, в уровень
сущности, редчайший случай, чудо, ибо почти над каждой книгой поэта вздох:
"С такими данными..." или (неизмеримо реже) - "А доходит же все-таки
что-то"... Нет, от этого Бог Пастернака и Пастернак нас - помиловал.
Единственен и неделим. Стих - формула его сущности. Божественное "иначе
нельзя". Там, где может быть перевес "формы" над "содержанием", или
"содержания" над "формой",- там сущность никогда и не ночевала. - И
подражать ему нельзя: подражаемы только одежды. Нужно родиться вторым таким.
О доказуемых сокровищах поэзии Пастернака (ритмах, размерах и пр.)
скажут в свое время другие - и наверно не с меньшей затронутостью, чем я - о
сокровищах недоказуемых.
Это дело специалистов поэзии. Моя же специальность - Жизнь.

---
- "Сестра моя Жизнь"! - Первое мое движение, стерпев ее всю: от первого
удара до последнего - руки настежь - так, чтоб все суставы хрустнули. Я
попала под нее, как под ливень.
- Ливень: все небо на голову, отвесом - ливень впрямь, ливень вкось, -
сквозь, сквозняк, спор световых лучей и дождевых, - ты ни при чем: раз уж
попал - расти!
- Световой ливень.
---
Пастернак - большой поэт. Он сейчас больше всех: большинство из сущих
были, некоторые есть, он один будет. Ибо, по-настоящему, его еще нет: лепет,
щебет, дробен, весь в Завтра! - захлебывание младенца, - и этот младенец -
Мир. Захлебывание. Пастернак не говорит, ему некогда договаривать, он весь
разрывается, - точно грудь не вмещает: а - ах! Наших слов он еще не знает:
что-то островитянски-ребячески-перворайски невразумительное - и
опрокидывающее. В три года это привычно и называется: ребенок, в двадцать
три года это непривычно и называется: поэт. (О, равенство, равенство!
Скольких нужно было обокрасть Богу вплоть до седьмого колена, чтобы создать
одного такого Пастернака!)
Самозабвенный, себя не помнящий, он вдруг иногда просыпается и тогда,
высунув голову в форточку (в жизнь - с маленькой буквы) - но, о чудо! -
вместо осиянного трехлетнего купола - не чудаковатый ли колпак марбургского
философа? - И голосом заспанным - с чердачных своих высот во двор, детям:
Какое, милые, у нас
Тысячелетье на дворе?
Будьте уверены, что ответа он уже не слышит. Возвращаюсь к младенчеству
Пастернака. Не Пастернак-младенец (ибо тогда он рос бы не в зори, а в
сорокалетнее упокоение, - участь всех земнородных детей!) - не Пастернак
младенец, это мир в нем младенец. Самого Пастернака я бы скорей отнесла к
самым первым дням творения: первых рек, первых зорь, первых гроз. Он создан
до Адама.
Боюсь также, что из моих беспомощных всплесков доходит лишь одно:
веселость Пастернака. - Веселость. - Задумываюсь. Да, веселость взрыва,
обвала, удара, наичистейшее разряжение всех жизненных жил и сил, некая
раскаленность добела, которую - издалека - можно принять просто за белый
лист.
Думаю дальше: чего нет в Пастернаке? (Ибо если бы в нем было все, он
был бы жизнью, т. е. его бы самого не было. Только путем нет можно
установить наличность да: отдельность.) Вслушиваюсь - и: духа тяжести!
Тяжесть для него только новый вид действенности: сбросить. Его скорее видишь
сбрасывающим лавину - нежели где-нибудь в заваленной снегом землянке
стерегущим ее смертный топот. Он никогда не будет ждать смерти: слишком
нетерпелив и жаден - сам бросится в нее: лбом, грудью, всем, что упорствует
и опережает. Пастернака не обокрадешь. Бетховенское: Durch Leiden- Freuden.*
Книга посвящена Лермонтову. (Брату?) Осиянность - омраченности.
Тяготение естественное: общая тяга к пропасти: пропасть. Пастернак и
Лермонтов. Родные и врозь идущие, как два крыла. ____________________ *
Через страданье - к радости (нем.).
---
Пастернак поэт наибольшей пронзаемости, следовательно -
пронзительности. Все в него ударяет. (Есть, очевидно, и справедливость в
неравенстве: благодаря Вам, единственный поэт, освобожден от небесных громов
не один человеческий купол!) Удар. - Отдача. И молниеносность этой отдачи,
утысячеренность: тысячегрудое эхо всех его Кавказов. - Понять не успев! -
(Отсюда и чаще в первую секунду, а часто и в последнюю - недоумение: что? -
в чем дело? - ни в чем! Прошло!)
Пастернак - это сплошное настежь: глаза, ноздри, уши, губы, руки. До
него ничего не было. Все двери с петли: в Жизнь! И вместе с тем, его более
чем кого-либо нужно вскрыть. (Поэзия Умыслов.) Так, понимаешь Пастернака
вопреки Пастернаку - по какому-то свежему - свежейшему! - следу.
Молниеносный, - он для всех обремененных опытом небес. (Буря - единственный
выдох неба, равно, как небо - единственная возможность быть буре:
единственное ристалище ее!)
Иногда он опрокинут: напор жизни за вдруг распахнутой дверью сильней,
чем его упорный лоб. Тогда он падает - блаженно - навзничь, более
действенный в своей опрокинутости, нежели все задыхающиеся в эту секунду -
карьером поверх барьеров - жокеи и курьеры от Поэзии*. _________________ * В
последнюю секунду следующих две достоверности: 1 "Сестра моя Жизнь" вовсе не
первая его книга, 2 Название первой его книги не более и не менее, как
"Поверх барьеров" - Так или иначе, но барьер этот - в "Сестре моей Жизни" -
взят. (примеч. М Цветаевой).

---
И озарение: да просто любимец богов! И - озарение зорчайшее: да нет -
не просто, и не любимец! Нелюбимец, из тех юнцов, некогда громоздивших
Пелион на Оссу.
---
Пастернак: растрата. Истекание светом. Неиссякаемое истекание светом.
На нем сбывается закон голодного года: только не бережа - не избудешь. Итак,
за него мы спокойны, но о нас, перед лицом его сущности, можно задуматься:
"Могущий вместить - да вместит". -? -
---
Но довольно захлебываний. Попытаемся здраво и трезво. (Не страшно,
уцелеет при наибелейшем дне!) Кстати, о световом в поэзии Пастернака. -
Светопись: так бы я назвала. Поэт светлот (как иные, например, темнот).
Свет. Вечная Мужественность- Свет в пространстве, свет в движении, световые
прорези (сквозняки), световые взрывы, - какие-то световые пиршества.
Захлестнут и залит. И не солнцем только: всем, что излучает, - а для него,
Пастернака, от всего идут лучи.
Итак, выработавшись, наконец, из сонных водовертей толкований - в явь,
на трезвую мель тезисов и цитат!
1. Пастернак и быт.
2. Пастернак и день.
3. Пастернак и дождь.
---
ПАСТЕРНАК И БЫТ
Быт. Тяжкое слово. Почти как: бык. Выношу его только, когда за ним
следует: кочевников. Быт, это - дуб, и под дубом (в круг) скамья, и на
скамье дед, который вчера был внук, и внук, который завтра будет дед -
Бытовой дуб и дубовый быт-- Добротно, душно, неизбывно. Почти что забываешь,
что дуб, как древо, посвященное Зевесу, чаще других удостаивается его
милости: молнии. И, когда мы это совсем забываем, в последнюю секунду, на
выручку, - молнией в наши дубовые лбы: Байрон, Гейне, Пастернак.
---
Первое, что в круговой поруке пастернаковских первизн нас поражает:
быт. Обилие его, подробность его - и: "прозаичность" его. Не только приметы
дня: часа!
- Распахиваю. - "Памяти Демона".
...От окна на аршин,
Пробирая шерстинки бурнуса,
Клялся льдами вершин:
- Спи, подруга, лавиной вернуся!
Дальше, в стихотворении "Сестра моя Жизнь":
... Что в грозу лиловы глаза и газоны,
И пахнет сырой резедой горизонт.
Что в мае, когда поездов расписанье
Камышинской веткой читаешь в купе...
(Намеренно привожу и сопутствующие строки: установить соседство.)
Дальше, про плетень:
Он незабвенен тем еще,
Что пылью припухал,
Что ветер лускал семечки,
Сорил по лопухам...
Дальше, про ветер:
Ветер розу пробует
Приподнять по просьбе
Губ, волос и обуви,
Подолов и прозвищ.

Дальше, про дачу:
Все еще нам лес - передней,
Лунный жар за елью - печью,
Все, как стираный передник,
Туча сохнет и лепечет.
Дальше, о степи:
Туман отовсюду нас морем обстиг,
В волчцах волочась за чулками...
- Одну секунду? - "Набор слов, все ради повторяющегося "ча"... Но,
господа, неужели ни с кем из вас этого не было: репья, вгрызающиеся в чулки?
Особенно в детстве, когда мы все в коротком. Да, здесь вместо репей: волчец.
Но разве "волчец" не лучше? (По хищности, цепкости, волчиной своей сути?)
Дальше:
На желобах,
Как рукава сырых рубах,
Мертвели ветки...
(здесь же):
В запорошенной тишине,
Намокшей, как шинель.
(Это стихотворение "Еще более душный рассвет" - руки горят привести его
здесь целиком, как - вообще - изодрав в клочья эти размышления по поводу
пустить по книжным рынкам Запада самое "Сестру мою Жизнь". - Увы, рук -
мало!) Дальше:
У мельниц - вид села рыбачьего.
Седые сети и корветы...
Затем, в чайной:
Но текут и по ночам
Мухи с дюжин, пар и порций,
С крученого паныча,
С мутной книжки стихотворца,
Будто это бред с пера...
Подъезжая к Киеву:
Под Киевом - пески
И выплеснутый чай,
Присохший к жарким лбам,
Пылающим по классам...
(Чай, уже успевший превратиться в пот и просохнуть. - Поэзия Умыслов! -
"Пылающим по классам", - в III жарче всего! В этом четверостишии все
советское "за хлебом".) "У себя дома":
С солнца спадает чалма:
Время менять полотенце,
(-Мокнет на днище ведра).
В городе - говор мембран,
Шарканье клумб и кукол...
Дальше, о веках спящей:
Милый, мертвый фартук
И висок пульсирующий ...
Спи, Царица Спарты,
Рано еще, сыро еще.
(Веко: фартук, чтобы не запылился праздник: прекрасный праздник глаз!)
Дальше, в стихах "Лето":
Топтался дождик у дверей,
И пахло винной пробкой.
Так пахла пыль. Так пах бурьян.
И, если разобраться,
Так пахли прописи дворян
О равенстве и братстве.

(Молодым вином: грозой! Не весь ли в этом "Serment du jeu de paume".)*
__________________ * "Клятва игры в мяч" (фр.)
И, наконец, господа, последняя цитата, где уже кажется вся разгадка на
Пастернака и быт:
И когда к колодцу рвется
Смерч тоски, то - мимоходом
Буря хвалит домоводство.
- Что тебе еще угодно?
Да ничего! Большего, кажется, сам Бог не вправе требовать с бури!
Теперь осмыслим. - Наличность быта, кажется, доказана. Теперь - что с
ним делать? Верней, что с ним делает Пастернак, и что он - с Пастернаком?
Во-первых, Пастернак его зорко видит: схватит и отпустит. Быт для Пастернака
- что земля для шага: секунды придерж и отрывание. Быт у него (проверьте по
цитатам) почти всегда в движении: мельница, вагон, бродячий запах бродящего
вина, говор мембран, шарканье клумб, выхлестнутый чай- ведь не за уши
притягиваю! - проверьте: даже сон у него в движении: пульсирующий висок.
Быта, как косности, как обстановки, как дуба (дубовая, по объявлению,
столовая, столь часто подменяемая поэтами - павловскими и екатерининскими
палисандрами) - быта, как дуба, вы не найдете вовсе. Его быт на свежем
воздухе. Не оседлый: в седле.
Теперь о прозаизме. Многое тут можно было бы сказать - рвется! - но
уступим дорогу еще более рвущемуся из меня: самому Пастернаку:
...Он видит, как свадьбы справляют вокруг,
Как спаивают, просыпаются,
Как общелягушечью эту икру
Зовут, обрядив ее, - паюсной.
Как жизнь, как жемчужную шутку Ватто
Умеют обнять табакеркою,
И мстят ему, может быть, только за то,
Что там, где кривят и коверкают,
Где лжет и кадит, ухмыляясь, комфорт,
Где трутнями трутся и ползают...
Прозаизм Пастернака, кроме природной зоркости, это святой отпор Жизни -
эстетству: топору - табакерке. - Ценнее ценного. Где на протяжении 136
страниц вы найдете хоть одну эстетствующую запятую? Он так же свободен от
"обще-поэтических" лун-струн, как от "крайне- индивидуальных" зубочисток
эстетства. За сто верст на круг обойден этой двойной пошлостью. Он человечен
- durch*. Ничего, кроме жизни, и любое средство - лучшее. И - не табакерку
Ватто он топчет, сей бытовой титаненок, а ту жизнь, которую можно вместить в
табакерку. ____________________ * Насквозь (нем.)
Пастернак и Маяковский. Нет, Пастернак страшней. Одним его
"Послесловием" с головой покрыты все 150 миллионов - Маяковского.
Смотрите конец:
И всем, чем дышалось оврагам века,
Всей тьмой ботанической ризницы,
Пахнет по тифозной тоске тюфяка
И хаосом зарослей брызнется.
Вот оно - Возмездие! Хаосом зарослей - по разлагающемуся тюфяку
эстетства!
Что перед Гангом - декрет и штык!
Быт для Пастернака - удерж, не более чем земля - примета (прикрепа)
удержать (удержаться). Ибо исконный соблазн таких душ - несомненно - во всей
осиянности: Гибель.
ПАСТЕРНАК И ДЕНЬ
Не о дне вселенском, предвещаемом денницей, не о белом дне, среди
которого все ясно, но о стихии дня (света).
Есть другой день: злой (ибо слеп), действенный (ибо слеп),
безответственный (ибо слеп) - дань нашей бренности, дань- день: сегодня.
-Терпимый лишь потому, что еще вчера был завтра и завтра уже будет вчера: из
бренности - в навек: под веки.

Летний день 17-го года жарок: в лоск - под топотом спотыкающегося
фронта. Как же встретил Пастернак эту лавину из лавин - Революцию?
Достоверных примет семнадцатого года в книге мало, при зорчайшем
вслушивании, при учитывании тишайших умыслов - три, четыре, пять таких
примет.
Начнемте. (В стихотворении "Образец"):
...Белые годы за пояс
Один такой заткнет.
Все жили в сушь и впроголодь,
В борьбе ожесточась.
И никого не трогало,
Что чудо жизни - с час.
Затем, в стихотворении "Распад":
...И где привык сдаваться глаз
На милость засухи степной,
Она, туманная, взвилась
Революцьонною копной...
И - в том же стихотворении - дальше:
... И воздух степи всполошен:
Он чует, он впивает дух
Солдатских бунтов и зарниц,
Он замер, обращаясь в слух,
Ложится - слышит: обернись! (не о себе ли?).
Еще, в стихотворении "Свисток милиционера" (с естественно отсутствующим
милиционером):
...за оградою
Север злодейств сереет...
Еще три строчки из стихотворения "Душная ночь":
...В осиротелой и бессонной
Сырой, всемирной широте
С постов спасались бегством стоны...
Стихотворение Керенскому "Весенний дождь" со следующими изумительными
строками:
В чьем это сердце вся кровь его - быстро
Хлынула к славе, схлынув со щек...
- Я бы истолковала магией над молодостью слова: Энтузиазм, - отнюдь не
политическим пристрастием.
- И все. - Из приведенных гадательностей ясно одно: Пастернак не
прятался от Революции в те или иные интеллигентские подвалы. (Не подвал в
Революции - только площадь в поле!) Встреча была. - Увидел он ее впервые -
Там где-то - в маревах - взметнувшейся копной, услышал - в стонущем бегстве
дорог. Далась она ему (дошла), как все в его жизни - через природу.
Слово Пастернака о Революции, как слово самой Революции о себе -
впереди. Летом 17-го года он шел с ней в шаг: вслушивался.
ПАСТЕРНАК И ДОЖДЬ
Дождь. - Что прежде всего встает, в дружественности созвучий? - Даждь.-
А за "даждь" - так естественно: Бог.
Даждь Бог - чего? - дождя! В самом имени славянского солнца уже просьба
о дожде. Больше: дождь в нем уже как бы дарован. Как дружно! Как кратко!
(Ваши учителя, Пастернак!) И, поворотом лба - в прошедшее десятилетие. Кто у
нас писал природу? Не хочу ворошить имен (отрываться, думать о других), но -
молниеносным пробегом - никто, господа. Писали - и много, и прекрасно
(Ахматова первая) о себе в природе, так естественно - когда Ахматова! -
затмевая природу, писали о природе в себе (уподобляя, уподобляясь), писали о
событиях в природе, отдельных ее ликах и часах, но как изумительно ни
писали, все - о, никто - ее: самое: в упор.
И вот: Пастернак. И задумчивость встает: еще кто кого пишет.
Разгадка: пронзаемость. Так дает пронзить себя листу, лучу, - что уже
не он, а: лист, луч. - Перерождение. - Чудо. - От лермонтовской лавины до
Лебедянского лопуха - все налицо, без пропуску, без промаху. Но страстнее
трав, зорь, вьюг - возлюбил Пастернака: дождь. (Ну и надождил же он поэту! -
Вся книга плывет!) Но какой не-осенний, не мелкий, не дождичек - дождь!

Дождь-джигит, а не дождичек!
Начнемте:
Сестра моя Жизнь - и сегодня в разливе
Расшиблась весенним дождем обо всех...
Дальше: "Плачущий сад" (изумительное от первой строки до последней.
Руки грызу себе, что приходится разрывать).
Ужасный! Капнет и вслушается,
Все он ли один на свете.
(Мнет ветку в окне как кружевце)
Или есть свидетель (Пропуск:)
Ни звука. И нет соглядатаев.
В пустынности удостоверясь,
Берется за старое - скатывается
По кровле, за желоб, и через...
(Упираю: одиночество дождя, а не человека под дождем!) Дальше:
"Зеркало".
...Так после дождя проползают слизни
Глазами статуй в саду.
Шуршит вода по ушам...
А вот совсем очаровательное:
У капель - тяжесть запонок,
И сад слепит, как плес,
Обрызганный, закапанный
Мильоном синих слез...
Дальше, в стихотворении "Дождь":
Снуй шелкопрядом тутовым
И бейся об окно.
Окутывай, опутывай,
Еще не всклянь темно!..
(и, пропускаю:)
Теперь бежим сощипывать,
Как стон со ста гитар,
Омытый мглою липовой
Садовый Сен-Готард.
Дальше - (руки вправду будут изгрызаны!)
На чашечку с чашечки скатываясь,
Скользнула по двум, и в обеих -
Огромною каплей агатовою
Повисла, сверкает, робеет.
Пусть ветер, по таволге веющий,
Ту капельку мучит и плющит,
Цела, не дробится, - их две еще
Целующихся и пьющих...
Дальше, начало стихотворения "Весенний дождь":
Усмехнулся черемухе, всхлипнул, смочил
Лак экипажей, деревьев трепет...
Дальше: ("Болезни земли")
Вот и ливень. Блеск водобоязни,
Вихрь, обрывки бешеной слюны...
Четверостишие из стихотворения "Наша гроза":
У кадок пьют еще грозу
Из сладких шапок изобилья.
И клевер бурен и багров
В бордовых брызгах маляров.

Через несколько страниц:
Дождь пробьет крыло дробинкой...
Дальше: (начало стихотворения "Душная ночь", одного из несказаннейших в
книге)
Накрапывало, - но не гнулись
И травы в грозовом мешке.
Лишь пыль глотала дождь в пилюлях.
Железо в тихом порошке.
Селенье не ждало целенья,
Был мрак, как обморок, глубок...
и - давайте уже подряд:
За ними в бегстве слепли следом
Косые капли...
...Дождик кутал
Ниву тихой переступью...
Накрапывало. Налегке
Шли пыльным рынком тучи...
Грянул ливень всем плетнем...
Мареной и лимоном
Обрызгана листва...
...Дождь в мозгу
Шумел, не отдаваясь мыслью...* _____________________ * Курсив мой
(примеч. М. Цветаевой).
(потому-то и дождь (жизнь!), а не размышления по поводу!) и - на
последней странице книги:
...в дождь каждый лист
Рвется в степь-
Господа, вы теперь знаете про Пастернака и дождь. Так же у Пастернака:
с росой, с листвой, с зарей, с землей, с травой...- Кстати, попутное
наблюдение: разительное отсутствие в кругу пастернаковской природы -
животного царства: ни клыка, ни рога. Чешуя лишь проскальзывает. Даже птица
редка. Мироздание точно ограничилось для него четвертым днем. - Допонять.
Додумать. -
Но вернемся к траве, верней шагнем за поэтом:
...во мрак, за калитку
В степь, в запах сонных лекарств...
(мяты, ромашки, шалфея)
Шалфея? Да, господа, шалфея. Поэт: как Бог, как ребенок, как нищий, не
брезгует ничем. И не их ли это - Бога, ребенка, нищего - ужас:
И через дорогу за тын перейти
Нельзя, не топча мирозданья.
Ответственность каждого шага, содрогающееся: не нарушить! - и какое
огромное - в безысходности своей - сознание власти! - Если бы поэт уже не
сказал этого о Боге, я бы сказала это о самом поэте: тот -
...тому ничто не мелко...
Земные приметы, его гениальное "Великий Бог Деталей":
...Ты спросишь, кто велит,
Чтоб август был велик,
Кому ничто не мелко,
Кто погружен в отделку
Кленового листа,
И с дней Экклезиаста
Не покидая поста
За теской алебастра?
Ты спросишь, кто велит,
Чтоб губы астр и далий
Сентябрьские - страдали?
Чтоб мелкий лист ракит
С седых кариатид
Слетел ни сырость плит
Осенних госпиталей?

Ты спросишь, кто велит?
- Всесильный Бог деталей,
Всесильный Бог любви,
Ягайлов и Ядвиг...
У Пастернака нет вопросов: только ответы. "Если я так ответил, кто-то
где-то очевидно об этом спросил, может быть я сам во сне, прошлой ночью, а
может быть еще только в завтрашнем сне спрошу..." Вся книга - утверждение,
за всех и за все. Есмь! И - как мало о себе в упор! Себя не помнящий...
О Пастернаке и мысли. Думает? Нет. Есть мысль? Да. Но вне его волевого
жеста: это она в нем работает, роет подземные ходы, и вдруг - световым
взрывом - наружу. Откровение. Озарение. (Изнутри.)
...Но мы умрем со спертостью
Тех розысков в груди...
В этом двустишии может быть главная трагедия всей пастернаковской
породы: невозможность растратить: приход трагически превышает расход:
И сады, и пруды, и ограды,
И кипящее белыми воплями
Мирозданье - лишь страсти разряды,
Человеческим сердцем накопленной...
И, беспомощней и проще:
Куда мне радость деть свою?
В стихи? В графленую осьмину?
(А еще говорят: нищие духом!)
...Будто в этот час пора
Разлететься всем пружинам
Где? В каких местах? В каком
Дико мыслящемся крае?
Знаю только: в сушь и в гром
Перед грозой, в июле. - знаю (Не взрыв?)
Как в неге прояснялась мысль!
Безукоризненно. Как стон.
Как пеной, в полночь, с трех сторон
Внезапно озаренный мыс. (Не озарение?) И - последнее -
Как усыпительна жизнь.
Как откровенья бессонны!
- Пастернак, когда вы спите?
Кончаю. В отчаянии. Ничего не сказала. Ничего - ни о чем - ибо передо
мной: Жизнь, и я таких слов не знаю.
... И только ветру связать,
Что ломится в жизнь, и ломается в призме.
И радо играть в слезах...
Это не отзыв: попытка выхода, чтобы не захлебнуться. Единственный
современник, на которого мне не хватило грудной клетки.
Так о современниках не пишут. Каюсь. Исключительно ревность Ремесла,
дабы не уступить через какое-нибудь пятидесятилетие первому бойкому перу -
этого кровного своего славословья.
Господа, эта книга - для всех. И надо, чтоб ее все знали, эта книга для
душ то, что Маяковский для тел: разряжение в действии. Не только целебна -
как те его сонные травы - чудотворна.
Только доверчиво, не сопротивляясь, в полной кротости: или снесет или
спасет! Простое чудо доверия: деревом, псом, ребенком в дождь!
- И никто не захочет стреляться, и никто не захочет расстреливать...
... И вдруг пахнуло выпиской
Из тысячи больниц!
Берлин, 3-7 июля 1922
КОММЕНТАРИИ

Впервые - в журнале "Эпопея" (Берлин, 1922, э 3).
Летом 1922 г. М. Цветаева получила от Б. Пастернака только что вышедший
сборник его стихов "Сестра моя - жизнь" (М.: Изд-во Гржебина.1922), под
впечатлением от которого в короткий срок ею была написана статья "моя первая
статья в жизни - и боевая" (Русский Берлин 1921-1923. Париж. 1983 г., с.
158).
..это его первая книга (1917 г.). - Цветаева ошибается, первая книга Б.
Пастернака "Близнец в тучах" вышла в 1914г.
"Тишина, ты лучшее..." - из стихотворения Б. Пастернака "Звезды летом".
... чудаковатый ли колпак марбургского философа - в 1912 г в
Марбургском университете Б. Пастернак слушал курс лекций по философии.
"Какое, милые, у нас..." - из стихотворения "Про эти стихи" (1917)
... из тех юнцов, некогда громоздивших Пелион на Оссу.- Братья От и
Эфиальт (греч. миф.), добиваясь любви богинь Геры и Артемиды, решили
подняться на небо, поставив горы Олимп, Пелион и Оссу одна на другую.
"Он незабвенен тем еще..." - из стихотворения "Образец".
"Ветер розу пробует..." - из стихотворения "Звезды летом".
"Все еще нам лес - передней..." - из стихотворения "Меin Liеbсhеn was
willst du nосh mеhr?" ("Любимая, что тебе еще угодно?" - нем.)
"Туман отовсюду нас морем обстиг." - из стихотворения "Степь"
"На желобах..." - из стихотворения "Еще более душный рассвет"
"У мельниц - вид села рыбачьего." - из стихотворения "Мучкап"
"Но текут и по ночам..." - из стихотворения "Мухи Мучкапской чайной".
"Под Киевом - пески..." - из стихотворения "Как усыпительна жизнь!..".
"Милый, мертвый фартук..." - из стихотворения "Елене".
"И когда к колодцу рвется..." - из стихотворения "Меin Liebсhеn was
willst du nосh mеhr?"
".. Он видит, как свадьбы справляют вокруг. " - из стихотворения
"Любимая - жуть! Когда любит поэт...".
"И - не табакерку Ватто он топчет..." - у Б. Пастернака "Как жизнь, как
жемчужную шутку Ватто // Умеют обнять табакеркою" (из стихотворения "Любимая
- жуть! Когда любит поэт..."). Ватто Антуан (1684-1721) - французский
художник.
"И всем, чем дышалось оврагам века..." - из того же стихотворения
"Свисток милиционера." - у Б. Пастернака стихотворение называется "Свистки
милиционеров". Стихотворение Керенскому. - Очевидно, из-за строк: "Это не
ночь, не дождь и не хором // Рвущееся: "Керенский, ура!"" ("Весенний дождь",
1917).
"Сестра моя Жизнь - и сегодня в разливе..." - начальные строки
стихотворения без названия.
"У капель - тяжесть запонок..." - из стихотворения "Ты в ветре, веткой
пробующем...".
Сен-Готард - перевал в Альпах.
"На чашечку с чашечки скатываясь." - из стихотворения "Душистою веткою
машучи...".
"Дождь пробьет крыло дробинкой..." - из стихотворения "Меin Liеbсhеn
was du willst nосh mеhr?"
"За ними в бегстве слепли следом..." - из стихотворения "Душная ночь".
"Дождик кутал... " - из стихотворения "Елене".
"Накрапывало. Налегке..." - из стихотворения "Еще более душный
рассвет".
"Грянул ливень всем плетнем..." - из стихотворения "Гроза моментальная
навек".
"Мареной и лимоном..." - из стихотворения "Давай ронять слова".
"Дождь в мозгу..." - из стихотворения "Имелось"
". .в дождь каждый лист... " - из стихотворения "Конец". ". .во мрак,
за калитку." - из стихотворения "Зеркало".
"И через дорогу за тын перейти..." - из стихотворения "Степь".
"...Кому ничто не мелко" и "... Ты спросишь, кто велит .. ."- из
стихотворения "Давай ронять слова...".
"...Кому ничто не мелко" и ".. Ты спросишь, кто велит..." - из
стихотворения "Давай ронять слова...".
".. Но мы умрем со спертостью..." - из стихотворения "Образец"
"И сады, и пруды, и ограды..." - из стихотворения "Определение
творчества".
"Куда мне радость деть свою?..." - из стихотворения "Наша гроза "
"...Будто в этот час пора..." - из стихотворения "Мухи Мучкапской
чайной".
"Как в неге прояснялась мысль!..." - из стихотворения "Попытка душу
разлучить...".
"Как усыпительна жизнь..." - из стихотворения "Как усыпительна
жизнь!..".
". И только ветру связать..." - из стихотворения "Зеркало "
".. И вдруг пахнуло выпиской..." - из стихотворения " Дождь"

Марина Цветаева. Нездешний вечер
Цветаева М.И. Избранные сочинения в 2-х томах. т.2. автобиографическая
проза. Воспоминания. Дневниковая проза. Статьи. Эссе. -М.: "Литература";
СПб: "Кристалл",1999.
OCR: Петрик Лариса
Над Петербургом стояла вьюга. Именно - стояла: как кружащийся волчок -
или кружащийся ребенок - или пожар. Белая сила - уносила.
Унесла она из памяти и улицу и дом, а меня донесла - поставила и
оставила - прямо посреди залы - размеров вокзальных, бальных, музейных,
сновиденных.
Так, из вьюги в залу, из белой пустыни вьюги - в желтую пустыню залы,
без промежуточных инстанций подъездов и вводных предложений слуг.
И вот, с конца залы, далекой - как в обратную сторону бинокля, огромные
- как в настоящую его сторону - во весь глаз воображаемого бинокля - глаза.
Над Петербургом стояла вьюга и в этой вьюге - неподвижно как две
планеты - стояли глаза.
_______________________
Стояли? Нет, шли. Завороженная, не замечаю, что сопутствующее им тело
тронулось, и осознаю это только по безумной рези в глазах, точно мне в
глазницы вогнали весь бинокль, краем в край.
С того конца залы - неподвижно как две планеты - на меня шли глаза.
Глаза были - здесь.
Передо мной стоял - Кузмин.
_________________________
Глаза - и больше ничего. Глаза - и все остальное. Этого остального было
мало: почти ничего.
__________________________
Но голос не был здесь. Голос точно не поспел за глазами, голос шел еще
с того конца залы - и жизни, - а, может быть, я, поглощенная глазами, не
поспевала? - первое чувство от этого голоса: со мной говорит человек - через
реку, а я, как во сне, все-таки слышу, как во сне - потому что это нужно -
все-таки слышу.
...Мы все читали ваши стихи в "Северных Записках". Это была такая
радость. Когда видишь новое имя, думаешь: еще стихи, вообще стихи, устное
изложение чувств. И большею частью - чужих. Или слова - чужие. А тут сразу,
с первой строки - свое, сила. "Я знаю правду! Все прежние правды - прочь!".
И это мы почувствовали - все.
- А я пятнадцати лет читала ваше "Зарыта шпагой - не лопатой - Манон
Леско!". Даже не читала, мне это говорил наизусть мой вроде как жених, за
которого я потом не вышла замуж, именно потому, что он был - лопата: и
борода лопатой, и вообще...
Кузмин, испуганно:
- Бо-ро-да? Бородатый жених?
Я, сознавая, что пугаю:
- Лопатный квадрат, оклад, а из оклада бессовестно-честные голубые
глаза. Да. И когда я от него же узнала, что есть такие, которых зарывают
шпагой, такие, которые зарывают шпагой. - "А меня лопатой - ну нет!"... И
какой в этом восхитительный, всего старого мира - вызов, всего того века -
формула: "Зарыта Шпагой - не лопатой - Манон Леско!". Ведь все ради этой
строки написано?
- Как всякие стихи - ради последней строки.
- Которая приходит первой.
- О, вы и это знаете!
_______________________________
О Кузмине в Москве шли легенды. О каждом поэте идут легенды, и слагают
их все та же зависть и злостность. Припев к слову Кузмин был "жеманный,
мазаный".
Жеманности не было: было природное изящество чужой особи, особое
изящество костяка (ведь и скелет неравен скелету, не только души!), был
отлетающий мизинец чаепития - так в XVIII веке держал шоколадную чашку
освободитель Америки Лафайет, так в Консьержерии из оловянной кружки пил
наимужественнейший поэт Андрей Шенье - были, кроме личного изящества костяка
- физическая традиция, физический пережиток, "манерность" - рожденная.
Была - севрская чашка
Был в Петербурге XX века - француз с Мартиники - XVIII-го.
О "мази" же. Мазь - была. Ровная, прочная, темно-коричневая, маврова,
мулатова, Господо-Богова. Только не "намазан" был, а - вымазан, и даже -
выварен: в адовом ли кофе лирической бессонницы, в ореховом ли настое всех
сказок, в наследственной ли чужеземной прикрови - не знаю. Знаю только, что
ровнее и коричневое, коричневое - и ровнее - и роднее - я краски на лице не
видела. Разве на лице нашего шоколадного дома в Трехпрудном.

Но из этого кофейного цыганского навара, загара, идет на меня другое
родное сияние: серебро. Костюм был серебряный, окружение
сновиденно-невесомых и сновиденно-свободных движений было - серебряное,
рукав, из которого цыганская рука - серебряный. А может, и серебряным-то был
(простой серый скучный) рукав - от цыганства руки? А может быть - от
серебряного Петербурга - серебро? Так или иначе - в два цвета, в две краски
- ореховую и серебряную - и третьей не было. Но что было - кольца. Не ручные
(наперстные), если и были - не помню и не о них говорю, и не ушные - хотя к
этому лицу пристали бы как припаянные, были - волосяные. С гладкой небольшой
драгоценной головы, от уха к виску, два волосяных начеса, дававших на висках
по полукольцу, почти кольцу - как у Кармен или у Тучкова IV, или у человека,
застигнутого бурей.
Вот он закурил папиросу, и ореховое лицо его с малиновой змейкой улыбки
- как сквозь голубую завесу... (А где-то завеса - дымовая. Январь 1916 года.
Война.)
Занеся голову на низкую спинку дивана и природно, как лань, красуясь...
Но вдруг красованию конец:
- Вы, вы меня простите... Я все время здесь кого-то видел - и я его не
вижу - уже не вижу - он только что был - я его видел - а теперь...
Исчезновение видения.
_________________________
- Как вам понравился Михаил Алексеевич? - мне - молодой хозяин, верней
- один из молодых хозяев, потому что их - двое: Сережа и Леня. Леня - поэт,
Сережа - путешественник, и дружу я с Сережей. Леня - поэтичен, Сережа - нет,
и дружу я с Сережей. Сереже я рассказываю про свою маленькую дочь,
оставшуюся в Москве (первое расставание) и которой я, как купец в сказке,
обещала привезти красные башмаки, а он мне - про верблюдов своих пустынь.
Леня для меня слишком хрупок, нежен... цветок. Старинный томик "Медного
всадника" держит в руке - как цветок, слегка отставив руку - саму, как
цветок. Что можно сделать такими руками?
Кроме того, я Лене явно должна не нравиться - он все время равняет
меня, мою простоту и прямоту, по ахматовскому (тогда!) излому - и все не
сходится, а Сережа меня ни по чему не равняет - и все сходится, то есть
сошлись - он и я - с первой минуты: на его пустыне и моей дочери, на самом
любимом.
Леню чисто физически должен раздражать мои московский говор: - спасибо
- ладно - такое, которое он неизменно отмечает: "Настоящая москвичка!" - что
меня уже начинает злить и уже заставляет эту московскость - усиливать, так
что с Леней, гладкоголовым, точным, точеным - я, вьющаяся в скобку, со своим
"пуще" и "гуще" - немножко вроде московского ямщика. Сейчас мы с Сережей
ушли в кабинет его отца и там беседуем.
- Как вам нравится Кузмин?
- Лучше нельзя: проще нельзя.
- Ну, это для Кузмина - редкий комплимент...
Сижу на шкуре белого медведя, он стоит.
- А, так вот вы где? - важный пожилой голос. Отец Сережи и Лени,
известный строитель знаменитого броненосца - высокий, важный, иронический,
ласковый, неотразимый - которого про себя зову - лорд.
- Почему поэты и поэтессы всегда садятся на пол? Разве это удобно? Мне
кажется, в кресле гораздо приятнее...
- Так ближе к огню. И к медведю.
- Но медведь - белый, а платье - темное: вы вся будете в волосах.
- Если вам неприятно, что я сижу на полу, то я могу сесть на стул! - я,
уже жестким голосом и с уже жаркими от близких слез глазами (Сережа,
укоризненно: "Ах, папа!..").
- Что вы! Что вы! Я очень рад, если вам так - приятно... (Пауза.) И по
этой шкуре же все ходят...
-Crime de lese-Majeste! То же самое, что ходить по лилиям.
- Когда вы достаточно изъявите ему свое сочувствие, мы пройдем в
гостиную и вы нам почитаете. Вас очень хочет видеть Есенин - он только что
приехал. А вы знаете, что сейчас произошло? Но это несколько... вольно. Вы
не рассердитесь?
Испуганно молчу.
- Не бойтесь, это просто - смешной случай. Я только что вернулся домой,
вхожу в гостиную и вижу на банкетке - посреди комнаты - вы с Леней,
обнявшись.
Я:
- Что-о-о?!
Он, невозмутимо:
- Да, обняв друг друга за плечи и сдвинув головы: Ленин черный затылок
и ваш светлый, кудрявый. Много я видел поэтов - и поэтесс - но все же,
признаться, удивился...
Я:

- Это был Есенин!
- Да, это был Есенин, что я и выяснил, обогнув банкетку. У вас
совершенно одинаковые затылки.
- Да, но Есенин в голубой рубашке, а я...
- Этого, признаться, я не разглядел, да из-за волос и рук ничего и
видно не было. ______________________
Леня. Есенин. Неразрывные, неразливные друзья. В их лице, в столь
разительно-разных лицах их сошлись, слились две расы, два класса, два мира.
Сошлись - через все и вся - поэты.
Леня ездил к Есенину в деревню, Есенин в Петербурге от Лени не выходил.
Так и вижу их две сдвинутые головы - на гостиной банкетке, в хорошую
мальчишескую обнимку, сразу превращавшую банкетку в школьную парту.
(Мысленно и медленно обхожу ее) Ленина черная головная гладь. Есенинская
сплошная кудря, курча. Есенинские васильки, Ленины карие миндалины. Приятно,
когда обратно - и так близко. Удовлетворение, как от редкой и полной рифмы
После Лени осталась книжечка стихов - таких простых, что у меня сердце
сжалось, как я ничего не поняла в этом эстете, как этой внешности -
поверила. _______________________
Сижу в той желтой зальной - может быть, от Сережиных верблюдов -
пустыне и читаю стихи, не читаю - говорю наизусть. Читать по тетрадке я
стала только, когда перестала их знать наизусть, а знать перестала, когда
говорить перестала, а говорить перестала - когда просить перестали, а
просить перестали с 1922 года - моего отъезда из России. Из мира, где мои
стихи кому-то нужны были, как хлеб, я попала в мир, где стихи - никому не
нужны, ни мои стихи, ни вообще стихи, нужны - как десерт: если десерт
кому-нибудь - нужен... _________________________
Читаю в первую голову свою боевую Германию:
Ты миру отдана на травлю, И счета нет твоим врагам. Ну, как же я тебя
оставлю? Ну, как же я тебя предам?
И где возьму благоразумье "За око - око, кровь - за кровь"? Германия,
мое безумье! Германия, моя любовь!
Ну как же я тебя отвергну, Мой столь гонимый Vaterland, Где все еще по
Кенигсбергу Проходит узколицый Кант
Где Фауста нового лелея В другом забытом городке - Geheimrat Goete по
аллее Проходит с веточкой в руке.
Ну как же я тебя отрину, Моя германская звезда, Когда любить наполовину
Я не научена, когда
От песенок твоих в восторге Не слышу лейтенантских шпор, Когда мне свят
Святой Георгий Во Фрейбурге, на Schwabentor,
Когда меня не душит злоба На Кайзера взлетевший ус,- Когда в
влюбленности до гроба Тебе, Германия, клянусь!
Нет ни волшебней, ни премудрей Тебя, благоуханный край, Где чешет
золотые кудри Над вечным Рейном - Лорелей.
Эти стихи Германии - мой первый ответ на войну. В Москве эти стихи
успеха не имеют, имеют обратный успех. Но здесь, - чувствую - попадают в
точку, в единственную цель всех стихов - сердце. Вот самое серьезное из
возражений:
- Волшебный, премудрый - да, я бы только не сказал - благоуханный:
благоуханны - Италия, Сицилия...
- А - липы? А - елки Шварцвальда? О Tannenbaum, о Tannenbaum! * А целая
область -Harz, потому что Harz - смола. А слово Harz, в котором уже треск
сосны под солнцем... _______________________
* О ель! (нем.)
- Браво, браво, М. И., это называется - защита!
Читаю еще:
Я знаю правду! Все прежние правды - прочь! Не надо людям с людьми на
земле бороться! Смотрите вечер' Смотрите уж скоро ночь! О чем - поэты,
любовники, полководцы?
Уж ветер стелется, уже земля в росе, Уж скоро звездная в небе застынет
вьюга, И под землею скоро уснем мы все, Кто на земле не давали уснуть друг
другу.

Читаю весь свой стихотворный 1915 год - а все мало, а все - еще хотят.
Ясно чувствую, что читаю от лица Москвы и что этим лицом в грязь - не
ударяю, что возношу его на уровень лица - ахматовского. Ахматова! - Слово
сказано. Всем своим существом чую напряженное - неизбежное - при каждой моей
строке - сравнивание нас (а в ком и - стравливание): не только Ахматовой и
меня, а петербургской поэзии и московской, Петербурга и Москвы. Но, если
некоторые ахматовские ревнители меня против меня слушают, то я-то читаю не
против Ахматовой, а - к Ахматовой. Читаю, - как если бы в комнате была
Ахматова, одна Ахматова. Читаю для отсутствующей Ахматовой. Мне мой успех
нужен, как прямой провод к Ахматовой. И если я в данную минуту хочу явить
собой Москву - лучше нельзя, то не для того, чтобы Петербург - победить, а
для того, чтобы эту Москву - Петербургу - подарить, Ахматовой эту Москву в
себе, в своей любви, подарить, перед Ахматовой - преклонить. Поклониться ей
самой Поклонной Горой с самой непоклонной из голов на вершине.
Что я и сделала, в июне 1916 года, простыми словами:
В певучем граде моем купола горят, И Спаса Светлого славит слепец
бродячий, И я дарю тебе свой колокольный град - Ахматова! - и сердце свое в
придачу.
Чтобы все сказать: последовавшими за моим петербургским приездом
стихами о Москве я обязана Ахматовой, своей любви к ней, своему желанию ей
подарить что-то вечнее любви, то подарить - что вечнее любви. Если бы я
могла просто подарить ей - Кремль, я бы наверное этих стихов не написала.
Так что соревнование, в каком-то смысле, у меня с Ахматовой - было, но не
"сделать лучше нее", а - лучше нельзя, и это лучше нельзя - положить к
ногам. Соревнование? Рвение. Знаю, что Ахматова потом в 1916-17 году с моими
рукописными стихами к ней не расставалась и до того доносила их в сумочке,
что одни складки и трещины остались. Этот рассказ Осипа Мандельштама - одна
из самых моих больших радостей за жизнь.
Потом - читают все. Есенин читает Марфу Посадницу, принятую Горьким в
"Летопись" и запрещенную цензурой. Помню сизые тучи голубей и черную -
народного гнева. - "Как Московский царь - на кровавой гульбе - продал душу
свою - Антихристу"... Слушаю всеми корнями волос. Неужели этот херувим, это
Milchgesicht*, это оперное "Отоприте! Отоприте!" этот - это написал? -
почувствовал? (С Есениным я никогда не перестала этому дивиться.) Потом
частушки под гармонику, с точно из короба, точно из ее кузова сыплющимся
горохом говорка -
Играй, играй, гармонь моя' Сегодня тихая заря, Сегодня тихая заря, -
Услышит милая моя. __________________________ * Мальчишка, молокосос (нем.)
Осип Мандельштам, полузакрыв верблюжьи глаза, вещает.
Поедем в Ца-арское Се-ело, Свободны, веселы и пьяны, Там улыбаются
уланы, Вскочив на крепкое седло.
Пьяны ему цензура переменила на рьяны, ибо в Царском Селе пьяных уланов
не бывает - только рьяные!
Критик Григорий Ландау читает свои афоризмы. И еще другой критик,
которого зовут Луарсаб Николаевич. Помню из читавших еще Константина Ландау
из-за его категорического обо мне, потом, отзыва - Ахматовой. Ахматова:
"Какая она?" - "О, замечательная!" Ахматова, нетерпеливо: "Но можно в нее
влюбиться??" - "Нельзя не влюбиться". (Понимающие мою любовь к Ахматовой -
поймут.)
Читают Леня, Иванов, Оцуп, Ивнев, кажется - Городецкий. Многих -
забыла. Но знаю, что читал весь Петербург, кроме Ахматовой, которая была в
Крыму, и Гумилева - на войне.
Читал весь Петербург и одна Москва.
...А вьюга за огромными окнами недвижно бушует. А время летит. А мне,
кажется, пора домой, потому что больна моя милейшая хозяйка, редакторша
"Северных Записок", которая и выводит меня в свет: сначала на свет страниц
журналов (первого, в котором я печатаюсь), а сейчас - на свет этих люстр и
лиц.
Софья Исааковна Чайкина и Яков Львович Сакер, так полюбившие мои стихи,
полюбившие и принявшие меня как родную, подарившие мне три тома
Афанасьевских сказок и двух рыжих лисиц (одну - лежачую круговую, другую -
стоячую: гонораров я не хотела) - и духи Jasmin de Corse - почтить мою
любовь к Корсиканцу,- возившие меня в Петербурге на острова, в Москве к
цыганам, все минуты нашей совместности меня праздновавшие.
Софья Исааковна Чайкина и Яков Львович Сакер, спасибо за праздник - у
меня его было мало.
Дом был дивный дом - сплошной нездешний вечер. Стены
книг, с только по верхам приметными темно- синими дорожками обоев, точно
вырезанными из ночного неба, белые медведи на полу, день и ночь камин, и
день и ночь стихи, особенно - "ночь". Два часа. Звонок по телефону: "К вам
не поздно?" - "Конечно, нет! Мы как раз читаем стихи".- Это "как раз" было -
всегда.

Так к ней тороплюсь, к Софье Исааковне, которая, наверное, с
нетерпением ждет меня - услышать про мой (а этим и свой) успех.
- Михаил Алексеевич! Умоляю - почитайте сейчас! А то мне - уходить.
Певуче:
- Куда-а?
Объясняю.
Он, не слушая:
- За-че-ем? Здесь хорошо. Здесь очень хорошо. Нам всем - давно пора
уходить.
(О как мы скоро потом - все ушли! В ту самую вьюгу, нас грозно и верно
стерегшую...)
Продолжаю умолять.
Он:
- Я прочту - последнее.
(Начало о зеркалах. Потом:)
Вы так близки мне, так родны, Что, будто, вы и не любимы. Должно быть,
так же холодны В раю - друг к другу - серафимы...
И вольно я вздыхаю вновь. Я - детски' - верю в совершенство. Быть
может...это не любовь... Но так... (непомерная пауза и - mit Nachdruck*
всего существа!) ______________________________ * Порыв (нем.)
- похоже - (почти без голоса) ...на блаженство...
Стихи, собственно, кончаются здесь, но как в жизни, вторым прощанием:
А ваша синяя тетрадь С стихами... было все - так ново! И понял я, что,
вот - страдать - И значит - полюбить другого.
Незабвенное на похоже и так ударение, это было именно так похоже... на
блаженство! Так только дети говорят: так хочется! Так от всей души - и
груди. Так нестерпимо-безоружно и обнаженно и даже кровоточаще среди всех -
одетых и бронированных. ____________________________
Кузминского пенья я не дождалась, ушла, верная обещанью. Теперь -
жалею. (Жалела уже тогда, жалела и уходя, жалела и выйдя - и дойдя - и
войдя. Тем более что моя больная, не дождавшись меня, то есть не поверив
обещанию, которое я сдержала,- спокойно спала, и жертва, как все, была
напрасной.)
Все:
- Но Михаил Алексеевич еще будет читать!
Я, твердо:
- Но я обещала!
- Но Михаил Алексеевич, может быть, будет петь!
Я, жалобно:
- Но я обещала!
Подходит мой милый верблюжий Сережа. Подходит сам Кузмин, чье
присутствие я весь вечер непрерывно всеминутно неослабно на себе, как
определенное давление, чувствовала.
- Останьтесь же, вы так мало побыли! (И последний невинный неотразимый
довод:) Я, может быть, буду петь.
(Шепот и волнение голов, как ржи под ветром: "Будет петь... Будет
петь... Будет петь...").
- Но разве можно уйти после первой песни? Я тогда просто не уйду -
никогда. Потому - ухожу сейчас.
- Какая вы, однако, твердая! - восхищенно и немного ошельмованно -
Кузмин.
-Ein Mann - ein Wort!
- Но вы ведь - Frau!
-Нет! Mensch! Mensch! Mensch!* ____________________________________ *
"Человек - слово!" "Но вы ведь - женщина!" - "Нет! Человек! Человек!
Человек!" (нем.)
Последнее, что помню - последним оборотом головы - Кузмина, уже
подходящего к роялю. ______________________________________
И все они умерли, умерли, умерли...
Умерли братья: Сережа и Леня, умерли друзья: Леня и Есенин, умерли мои
дорогие редакторы "Северных Записок", Софья Исааковна и Яков Львович, умер
позже всех, в Варшаве, - Лорд, и теперь умер Кузмин.
Остальные - тени. _______________________________________
Кузмина я больше не видала. Но встреча с ним у меня еще была. Вот конец
моего письма к нему, в июне 1921 года, письма, сгоряча написанного к себе в
тетрадку и потому уцелевшего.

(Первая половина письма - живописание ему нашей встречи, только что
читателем прочитанной.)
... "Вхожу в Лавку писателей, единственный слабый источник моего
существования. Робко, кассирше: "Вы не знаете, как идут мои книжки?"
(Переписываю стихи, сшиваю в тетрадочки и продаю. Это у нас называется -
преодолевать Гутенберга*.) Пока она осведомляется, я, pour me donner une
contenance** перелистываю книги на прилавке. Кузмин. "Нездешние вечера".
Раскрываю: копьем в сердце - Георгий! Белый Георгий! Мой Георгий, которого
пишу уже два месяца - житие. Ревность и радость, двойное острие, читаю -
радость растет, кончаю - змей ревности пронзен, пригвожден. Встает из
глубины памяти моя встреча. _____________________________ * Слово,
принадлежащее Б. К. Зайцеву (примеч. М. Цветаевой). **Чтобы занять себя
(фр.)
Открываю дальше: Пушкин - мой Пушкин, то, что всегда говорю о нем - я.
И, третье - Гете, мой Гете, мой, с шестнадцати лет, Гете - старый! тайный! -
тот, о ком говорю, судя современность: "Перед лицом Гете..."
Прочла только эти три стиха. Ушла, унося боль, радость, восторг, - все,
кроме книжки, которую не могла купить, так как ни что мое не продалось. И
чувство: - раз есть еще такие стихи...
Что мне еще остается сказать Вам, кроме:
- Вы так близки мне, так родны...
Внешний повод, дорогой Михаил Алексеевич, к этому моему письму -
привет, переданный мне госпожой Волковой". ____________________________
А вот - те глаза:
Два зарева! - нет, зеркала! Нет - два недуга! Два вулканических жерла,
Два черных круга Обугленных - из льда зеркал, С плит тротуарных Через
тысячеверстья зал - Дымят - полярных. Ужасные! Пламень и мрак! Две черных
ямы.
Бессонные мальчишки - так - В больницах: - Мама! - Страх и укор, ах и
аминь... Взмах величавый - Над каменностию простынь - Две черных славы.
Так знайте же, что реки - вспять! Что камни - помнят! Что уж опять они,
опять В лучах огромных Встают - два солнца, два жерла, Нет - два алмаза -
Подземной бездны зеркала: Два смертных глаза. (Написано и отослано ему в
июне 1921 года с письмом.)
___________________________
Я эту вещь назвала "Нездешний вечер".
Начало января 1916 года, начало последнего года старого мира. Разгар
войны. Темные силы.
Сидели и читали стихи. Последние стихи на последних шкурах у последних
каминов. Никем за весь вечер не было произнесено слово фронт, не было
произнесено - в таком близком физическом соседстве - имя Распутин.
Завтра же Сережа и Леня кончали жизнь, послезавтра уже Софья Исааковна
Чайкина бродила по Москве, как тень ища приюта, и коченела - она, которой
всех каминов было мало, у московских привиденских печек.
Завтра Ахматова теряла всех. Гумилев - жизнь.
Но сегодня вечер был наш!
Пир во время Чумы? Да. Но те пировали - вином и розами, мы же -
бесплотно, чудесно, как чистые духи - уже призраки Аида - словами: звуком
слов и живой кровью чувств.
Раскаиваюсь? Нет. Единственная обязанность на земле человека - правда
всего существа. Я бы в тот вечер, честно, руку на сердце положа, весь
Петербург и всю Москву бы отдала за кузьминское: "так похоже... на
блаженство", само блаженство бы отдала за "так похоже"... Одни душу продают
- за розовые щеки, другие душу отдают - за небесные звуки.
И - все заплатили. Сережа и Леня - жизнью, Гумилев - жизнью, Есенин -
жизнью, Кузмин, Ахматова, я - пожизненным заключением в самих себе, в этой
крепости - вернее Петропавловской.
И как бы ни побеждали здешние утра и вечера, и как бы по-разному -
всеисторически или бесшумно - мы, участники того нездешнего вечера, ни
умирали - последним звучанием наших уст было и будет:
И звуков небес заменить не могли Ей скучные песни земли.

1936

КОММЕНТАРИИ
Впервые - в журнале "Современные записки" (Париж,19136, N 61).

Очерк посвящен памяти поэта Михаила Алексеевича Кузьмина (1875-1936).
Название заимствовано из книги стихов Кузьмина "Нездешние вечера" (Пг, 1921)
События, описываемые Цветаевой, происходили в доме инженера -
кораблестроителя Иоакима Самуиловича Канегиссера (1860-1930). (Петербург,
Саперный переулок,10) В сопоставлении с "Нездешним вечером", а также с
письмом к Кузьмину, интересен отрывок из черновика письма Цветаевой к Г.В.
Адамовичу от 9 мая 1933г.: "...Вы у меня связаны с совсем другим, чем с
писанием. Эгоистически Вы мне дороги как клочок - яркий и острый лоскут -
моих двадцати лет, да еще в час его первой катастрофы, там и доме Лулу,
Леонида и Сережи ( дети И.С. Канегиссера; Лулу - Елизавета, - сост.) среди
каминных рощ и бело- медвежьих шкур. Были ли Вы (янв 1916) когда был и
пел Кузьмин? Если да, если нет - я Вам должна прочесть одну запись -
нечитанную никому, п ч никому дела нет - а может быть и
нечитаемую? Запись того вечера, того диалога, видение живого Кузьмина 17 лет
назад!" (Полякова С. Закатные оны дни: Цветаева и Париж. Анн Арбор: Ardis,
1983, с 125
...ваши стихи в "Северных Записках". - "Северные записки" -
петроградский литературно-политический ежемесячник, выходивший с 1913 г. В
1915 г. Цветаева напечатала в нем пять своих стихотворений.
"Зарыта шпагой - не лопатой..." - из стихотворения М.А. Кузьмина
"Надпись на книге" (1909), посвященного Н.С. Гумилеву.
Лафайет Мари Жозеф (1757 - 1834) - маркиз, французский политический
деятель. Принимал участие в Великой французской революции и в революции
1830-го года, а также участвовал в войне за независимость в Северной Америке
в 1775 - 1783гг.
Консьержерия (фр.) - тюрьма.
Тучков 1V - Тучков - четвертый Александр Алексеевич (1778 -1812) -
генерал- майор погибший в Бородинском сражении.
Леня - Леонид Иоакимович (Акимович) Канегиссер (1896 - 1918)
петербургский начинающий поэт, дружил с Есениным.
Книжечка стихов сборник, вышедший в 1928 г. в Париже, включающий стихи
Л. Канегиссера и воспоминания о нем.
"В певучем граде моем купола горят..." - из стихотворения М. Цветаевой
"О, Муза плача, прекраснейшая из муз!.." цикла "Ахматовой" См. т.1.
"Марфа - посадница" - поэма С. Есенина (1914).
"Летопись" - литературный и политический ежемесячный журнал,
издававшийся в Петрограде (1915 -1917).
Поедем в Ца-арское се-ело..." - первая строка стихотворения О.
Мандельштама "Царское Село" (1912).
Ландау Григорий Адольфович (1877 - 1940?) - философ, публицист. После
революции жил в эмиграции. Публиковался в "Числах" (Париж).
Луасаб Николаевич - возможно, речь идет о Луасабе Николаевиче
Андроникашвили (1872 - 1939) - юристе, профессоре Тифлисского университета,
ценителе русской литературы. Критические его работы нами не обнаружены.
Ландау (правильно - Ляндау) Константин Юлианович (1890 - 1969) - поэт и
режиссер. Один из организаторов "Альманаха муз" (Пг.: Фелана, 1916), где
Цветаева опубликовала четыре своих стихотворения.
Иванов Георгий (1994 - 1958) - поэт. Опубликовал свои воспоминания о
Мандельштаме, включив в них вымышленные неприглядные подробности о жизни
Мандельштама в Коктебеле. Под названием "Китайские тени" они были напечатаны
в парижской газете "Последние новости" от 22 февраля 1930 года. Очерк
Цветаевой "История одного посвящения" (1931) написан как полемика с этими
"воспоминаниями".
Оцуп Николай Авдеевич (1894 - 1958) - поэт, с 1923 г. - в эмиграции.
Ивнев Рюрик (настоящие имя и фамилия - Михаил Александрович Ковалев;
1891 -1981) - поэт, был связан с группой футуристов, а после революции - с
имажинистами.
Городецкий Сергей Митрофанович (1884 - 1967) - поэт, автор оперных
либретто. ...пора домой, потому что больна моя милейшая хозяйка, редакторша
"Северных записок". - С.И. Чацкина, выпускавшая журнал вместе со своим мужем
Я.Л. Сакером. Однако Цветаева торопилась не к ней, а к С.Парнок. (см. об
этом в книге Полякова С, с.68).
Дом "Северных Записок".- Был расположен в том же Саперном переулке,21.
"Вы тоже были мне так родны..." - неточно цитируемые слова из
стихотворения М.А. Кузьмина "Среди ночных и долгих бдений..." (1915).
"А ваша синяя тетрадь..." - неточно цитируемые строки из стихотворения
М.А. Кузьмина "Все дни у Бога хороши..." (1915).
И все они умерли, умерли, умерли... - неточная цитата из стихотворения
в прозе И.С. Тургенева "Как хороши, как свежи были розы" (1882).
Лорд - И.С. Канегиссер.
Гуттенберг Иоганн (ок.1399 - 1468) - изобретатель печатного станка.
"Георгий" - книга Кузьмина " Св. Георгий", перекликающаяся со стихами
Цветаевой цикла "Георгий" (1921).
Пушкин... Гете... - названия стихотворений М.А. Кузьмина из цикла "Дни
и лица" ("Нездешние вечера").

"И звуков небес заменить не могли..." - из стихотворения М.Ю.
Лермонтова "Ангел" (1831).
Марина Цветаева. Избранные стихотворения
из книги "Версты" (1916)
ВЕРСТЫ
ВЫПУСК ПЕРВЫЙ
Птицы райские поют,
В рай войти нам не дают..

---

Посадила яблоньку:
Малым — забавоньку,
Старому — младость,
Садовнику — радость.
Приманила в горницу
Белую горлицу:
Вору — досада,
Хозяйке — услада.
Породила доченьку —
Синие оченьки,
Горлинку — голосом,
Солнышко — волосом.
На горе девицам,
На горе молодцам.
23 января 1916

---

К озеру вышла. Крут берег.
Сизые воды в снег сбиты,
На голос воют. Рвут пасти —
Что звери.
Кинула перстень. Бог с перстнем!
Не по руке мне, знать, кован!
В серебро пены кань, злато,
Кань с песней.
Ярой дугою — как брызнет!
Встречной дугою — млад-лебедь
Как всполохнется, как взмоет
В день сизый!
6 февраля 1916

---

Ты запрокидываешь голову
Затем, что ты гордец и враль.
Какого спутника веселого
Привел мне нынешний февраль!
Преследуемы оборванцами
И медленно пуская дым,
Торжественными чужестранцами
Проходим городом родным.
Чьи руки бережные нежили
Твои ресницы, красота,
И по каким терновалежиям
Лавровая тебя верста... —
Не спрашиваю. Дух мой алчущий
Переборол уже мечту.
В тебе божественного мальчика, —
Десятилетнего я чту.
Помедлим у реки, полощущей
Цветные бусы фонарей.
Я доведу тебя до площади,
Видавшей отроков-царей...

Мальчишескую боль высвистывай,
И сердце зажимай в горсти...
Мой хладнокровный, мой неистовый
Вольноотпущенник — прости!
18 февраля 1916

---

Откуда такая нежность?
Не первые — эти кудри
Разглаживаю, и губы
Знавала темней твоих.
Всходили и гасли звезды,
Откуда такая нежность? —
Всходили и гасли очи
У самых моих очей.
Еще не такие гимны
Я слушала ночью темной,
Венчаемая — о нежность! —
На самой груди певца.
Откуда такая нежность,
И что с нею делать, отрок
Лукавый, певец захожий,
С ресницами — нет длинней?
18 февраля 1916

---

Голуби реют серебряные, растерянные, вечерние...
Материнское мое благословение
Над тобой, мой жалобный
Вороненок.
Иссиня-черное, исчерна-
Синее твое оперение.
Жесткая, жадная, жаркая
Масть.
Было еще двое
Той же масти — черной молнией сгасли! —
Лермонтов, Бонапарт.
Выпустила я тебя в небо,
Лети себе, лети, болезный!
Смиренные, благословенные
Голуби реют серебряные,
Серебряные над тобой.
12 марта 1916

---

Не ветром ветреным — до — осени
Снята гроздь.
Ах, виноградарем — до — осени
Пришел гость.
Небесным странником — мне — страннице
Предстал — ты
И речи странные — мне — страннице
Шептал — ты.
По голубым и голубым лестницам
Повел в высь.
Под голубым и голубым месяцем
Уста — жглись.
В каком источнике — их — вымою,
Скажи, жрец!
И тяжкой верности с головы моей
Сними венец!
16 марта 1916

---

Гибель от женщины. Вот знак
На ладони твоей, юноша.
Долу глаза! Молись! Берегись! Враг
Бродит в полуночи.
Не спасет ни песен
Небесный дар, ни надменнейший вырез губ.
Тем ты и люб,
Что небесен.
Ах, запрокинута твоя голова,
Полузакрыты глаза — что? — пряча.
Ах, запрокинется твоя голова —
Иначе.
Голыми руками возьмут — ретив! упрям! —
Криком твоим всю ночь будет край звонок!
Растреплют крылья твои по всем четырем ветрам,
Серафим! — Орленок! —
17 марта 1916

---

Устилают — мои — сени
Пролетающих голубей — тени.
Сколько было усыновлений!
Умилений!
Выхожу на крыльцо: веет,
Подымаю лицо: греет.
Но душа уже — не — млеет,
Не жалеет.
На ступеньке стою — верхней,
Развеваются надо мной — ветки.
Скоро купол на той церкви
Померкнет.
Облаками плывет Пасха,
Колоколами плывет Пасха...
В первый раз человек распят —
На Пасху.
22 марта 1916

---

В день Благовещенья
Руки раскрещены,
Цветок полит чахнущий,
Окна настежь распахнуты, —
Благовещенье, праздник мой!
В день Благовещенья
Подтверждаю торжественно:
Не надо мне ручных голубей, лебедей, орлят!
— Летите, куда глаза глядят
В Благовещенье, праздник мой!
В день Благовещенья
Улыбаясь до вечера,
Распростившись с гостями пернатыми.
— Ничего для себя не надо мне
В Благовещенье, праздник мой!
23 марта 1916

---

Канун Благовещенья.
Собор Благовещенский
Прекрасно светится.
Над главным куполом,
Под самым месяцем,
Звезда — и вспомнился
Константинополь.

На серой паперти
Старухи выстроились
И просят милостыню
Голосами гнусными.
Большими бусами
Горят фонарики
Вкруг Божьей Матери.
Черной бессонницей
Сияют лики святых,
В черном куполе
Оконницы ледяные.
Золотым кустом,
Родословным древом
Никнет паникадило.
— Благословен плод чрева
Твоего, Дева
Милая!
Пошла странствовать
По рукам — свеча.
Пошло странствовать
По устам слово:
— Богородице.
Светла, горяча
Зажжена свеча.
К Солнцу-Матери,
Затерянная в тени,
Воззываю и я, радуясь:
Матерь — матери
Сохрани
Дочку голубоглазую!
В светлой мудрости
Просвети, направь
По утерянному пути —
Блага.
Дай здоровья ей,
К изголовью ей
Отлетевшего от меня
Приставь — Ангела.
От словесной храни-- пышности,
Чтоб не вышла как я — хищницей,
Чернокнижницей.
Служба кончилась.
Небо безоблачно.
Крестится истово
Народ и расходится.
Кто — по домам,
А кому — некуда,
Те — Бог весть куда,
Все — Бог весть куда!
Серых несколько
Бабок древних
В дверях замешкались, —
Докрещиваются
На самоцветные
На фонарики.
Я же весело,
Как волны валкие
Народ расталкиваю.
Бегу к Москва-реке
Смотреть, как лед идет.
24 - 25 марта 1916

---

Четвертый год.

Глаза, как лед,
Брови уже роковые,
Сегодня впервые
С кремлевских высот
Наблюдаешь ты
Ледоход.
Льдины, льдины
И купола.
Звон золотой,
Серебряный звон.
Руки скрещены,
Рот нем.
Брови сдвинув- Наполеон! —
Ты созерцаешь — Кремль.
— Мама, куда — лед идет?
— Вперед, лебеденок.
Мимо дворцов, церквей, ворот —
Вперед, лебеденок!
Синий Взор — озабочен:
— Ты меня любишь, Марина?
— Очень.
— Навсегда?
— Да.
Скоро — закат,
Скоро — назад:
Тебе — в детскую, мне —
Письма читать дерзкие,
Кусать рот.
А лед
Все
Идет.
24 марта 1916

---

Димитрий! Марина! В мире
Согласнее нету ваших
Единой волною вскинутых,
Единой волною смытых
Судеб! Имен!
Над темной твоею люлькой,
Димитрий, над люлькой пышной
Твоею, Марина Мнишек,
Стояла одна и та же
Двусмысленная звезда.
Она же над вашим ложем,
Она же над вашим троном
— Как вкопанная — стояла
Без малого — целый год.
Взаправду ли знак родимый
На темной твоей ланите,
Димитрий, — все та же черная
Горошинка, что у отрока
У родного, у царевича
На смуглой и круглой щечке
Смеясь целовала мать?
Воистину ли, взаправду ли —
Нам сызмала деды сказывали,
Что грешных судить — не нам?
На нежной и длинной шее
У отрока — ожерелье.
Над светлыми волосами
Пресветлый венец стоит.
В Марфиной черной келье
Яркое ожерелье
— Солнце в ночи! — горит.

Памятливыми глазами
Впилась — народ замер.
Памятливыми губами
Впилась — в чей — рот.
Сама инокиня
Признала сына!
Как же ты — для нас — не тот!
Марина! Царица — Царю,
Звезда — самозванцу!
Тебя пою,
Злую красу твою,
Лик без румянца.
Во славу твою грешу
Царским грехом гордыни.
Славное твое имя
Славно ношу.
Правит моими бурями
Марина — звезда — Юрьевна,
Солнце — среди — звезд.
Крест золотой скинула,
Черный ларец сдвинула,
Маслом святым ключ
Масленный — легко движется.
Черную свою книжищу
Вынула чернокнижница.
Знать, уже делать нечего,
Отошел от ее от плечика
Ангел, — пошел несть
Господу злую весть:
— Злые, Господи, вести!
Загубил ее вор-прелестник!
Марина! Димитрий! С миром,
Мятежники, спите, милые.
Над нежной гробницей ангельской
За вас в соборе Архангельском
Большая свеча горит.
29, 30 марта 1916

Закладка в соц.сетях