Жанр: Стихи
Стихи
...меньшить социальное зло, но не искоренить его. Каким бы
существенным ни было улучшение, с этической точки зрения оно всегда будет
пренебрежимо мало, потому что всегда будут те - хотя бы один человек, - кто
не получит выгоды от этого улучшения. Мир несовершенен; Золотого века
никогда не было и не будет. Единственное, что произойдет с миром, - он
станет больше, т. е. многолюдней, не увеличиваясь в размерах. Сколь бы
справедливо человек,
которого вы выбрали, ни обещал поделить пирог, он не увеличится в
размерах; порции обязательно станут меньше. В свете этого - или скорее в
потемках - вы должны полагаться на собственную домашнюю стряпню, то есть
управлять миром самостоятельно - по кр айней мере той его частью, которая
вам доступна и находится в пределах вашей досягаемости. Однако, осуществляя
это, вы также должны приготовиться к горестному осознанию, что даже вашего
собственного пирога не хватит; вы должны приготовиться к тому, что в ам, по
всей вероятности, придется отведать в равной мере и благодарности и
разочарования. Здесь самый трудный урок для усвоения - не терять усердия на
кухне, ибо, подав этот пирог хотя бы однажды, вы создаете массу ожиданий.
Спросите себя, по силам ли в ам такая бесперебойная поставка пирогов, или вы
больше рассчитываете на политиков? Каков бы ни был исход этого самокопания -
может ли мир положиться на вашу выпечку? - начните уже сейчас настаивать на
том, чтобы все эти корпорации, банки, школы, лабора тории, или где вы там
будете работать, и чьи помещения отапливаются и охраняются полицией круглые
сутки, впустили бездомных на ночь, сейчас, когда зима.
4. Старайтесь не выделяться, старайтесь быть скромными. Уже и сейчас нас
слишком много, и очень скоро будет много больше. Это карабканье на место под
солнцем обязательно происходит за счет других, которые не станут
карабкаться. То, что вам приход ится наступать кому-то на ноги, не означает,
что вы должны стоять на их плечах. К тому же, все, что вы увидите с этой
точки - человеческое море плюс тех, кто подобно вам занял сходную позицию -
видную, но при этом очень ненадежную: тех, кого называют б огатыми и
знаменитыми. Вообще-то, всегда есть что-то неприятное в том, чтобы быть
благополучнее тебе подобных, особенно когда этих подобных миллиарды. К этому
следует добавить, что богатых и знаменитых в наши дни тоже толпы и и что
там, наверху, очень те сно. Так что, если вы хотите стать богатыми или
знаменитыми или и тем и другим, в добрый час, но не отдавайтесь этому
целиком. Жаждать чего-то, что имеет кто-то другой, означает утрату
собственной уникальности; с другой стороны, это, конечно, стимулирует
массовое производство. Но, поскольку вы проживаете жизнь единожды, было
бы разумно избегать наиболее очевидных клише, включая подарочные издания.
Сознание собственной исключительности, имейте в виду, также подрывает вашу
уникальность, не говоря о том, ч то оно сужает ваше чувство реальности до
уже достигнутого. Толкаться среди тех, кто, учитывая их доход и внешность,
представляет - по крайней мере теоретически - неограниченный потенциал,
много лучше членства в любом клубе. Старайтесь быть больше похож ими на них,
чем на тех, кто на них не похож; старайтесь носить серое. Мимикрия есть
защита индивидуальности, а не отказ от нее. Я посоветовал бы вам также
говорить потише, но, боюсь, вы сочтете, что я зашел слишком далеко. Однако
помните, что рядом с вам и всегда кто-то есть: ближний. Никто не просит вас
любить его, но старайтесь не слишком его беспокоить и не делать ему больно;
старайтесь наступать ему на ноги осторожно; и, если случится, что вы
пожелаете его жену, помните по крайней мере, что это свиде тельствует о
недостатке вашего воображения, вашем неверии в безграничные возможности
жизни или незнании их. На худой конец, постарайтесь вспомнить, из какого
далека - от звезд, из глубин вселенной, возможно, с ее противоположного
конца - пришла просьба
не делать этого, равно как и идея возлюбить ближнего как самого себя.
По-видимому, звезды знают больше о силе тяготения, а также и об одиночестве,
чем вы; ибо они - глаза желания.
5. Всячески избегайте приписывать себе статус жертвы. Из всех частей тела
наиболее бдительно следите за вашим указательным пальцем, ибо он жаждет
обличать. Указующий перст есть признак жертвы - в противоположность поднятым
в знаке Victoria средн ему и указательному пальцам, он является синонимом
капитуляции. Каким бы отвратительным ни было ваше положение, старайтесь не
винить в этом внешние силы: историю, государство, начальство, расу,
родителей, фазу луны, детство, несвоевременную высадку на го ршок и т. д.
Меню обширное и скучное, и сами его обширность и скука достаточно
оскорбительны, чтобы восстановить разум против пользования им. В момент,
когда вы возлагаете вину на что-то, вы подрываете собственную решимость
что-нибудь изменить; можно даж е утверждать, что жаждущий обличения перст
мечется так неистово, потому что эта решимость не была достаточно твердой. В
конце концов, статус жертвы не лишен своей привлекательности. Он вызывает
сочувствие, наделяет отличием, и целые страны и континенты н ежатся в
сумраке ментальных скидок, преподносимых как сознание жертвы. Существует
целая культура жертвы, простирающаяся от личных адвокатов до международных
займов. Невзирая на заявленную цель этой системы, чистый результат ее
деятельности - заведомое с нижение ожиданий, когда жалкое преимущество
воспринимается или провозглашается крупным достижением. Конечно, это
терапевтично и, учитывая скудость мировых ресурсов, возможно, даже
гигиенично, так что за неимением лучшего материала можно удовольствоваться
таким - но старайтесь этому сопротивляться. Какой бы исчерпывающей и
неопровержимой ни была очевидность вашего проигрыша, отрицайте его, покуда
ваш рассудок при вас, покуда ваши губы могут произносить "нет". Вообще,
старайтесь уважать жизнь не только з а ее прелести, но и за ее трудности.
Они составляют часть игры, и хорошо в них то, что они не являются обманом.
Всякий раз, когда вы в отчаянии или на грани отчаяния, когда у вас
неприятности или затруднения, помните: это жизнь говорит с вами на единстве
нном хорошо ей известном языке. Иными словами, старайтесь быть немного
мазохистами: без привкуса мазохизма смысл жизни неполон. Если это вам как-то
поможет, старайтесь помнить, что человеческое достоинство - понятие
абсолютное, а не разменное; что оно н есовместимо с особыми просьбами, что
оно держится на отрицании очевидного. Если вы найдете этот довод несколько
опрометчивым, подумайте, по крайней мере, что, считая себя жертвой, вы лишь
увеличиваете вакуум безответственности, который так любят заполнят ь демоны
и демагоги, ибо парализованная воля - не радость для ангелов.
6. Мир, в который вы собираетесь вступить, не имеет хорошей репутации. Он
лучше с географической, нежели с исторической точки зрения; он все еще
гораздо привлекательней визуально, нежели социально. Это не милое местечко,
как вы вскоре обнаружите,
и я сомневаюсь, что оно станет намного приятнее к тому времени, когда вы
его покинете. Однако это единственный мир, имеющийся в наличии: альтернативы
не существует, а если бы она и существовала, то нет гарантии, что она была
бы намного лучше этой. Там, снаружи - джунгли, а также пустыня, скользкий
склон, болото и т. д. - буквально - но, что хуже, и метафорически. Однако,
как сказал Роберт Фрост: "Лучший выход - всегда насквозь". И еще он сказал,
правда, в другом стихотворении, что "жить в обществе значит прощать".
Несколькими замечаниями как раз об этом деле прохождения насквозь я хотел бы
закончить.
Старайтесь не обращать внимания на тех, кто попытается сделать вашу жизнь
несчастной. Таких будет много - как в официальной должности, так и
самоназначенных. Терпите их, если вы не можете их избежать, но как только вы
избавитесь от них, забудьте
о них немедленно. Прежде всего старайтесь не рассказывать историй о
несправедливом обращении, которое вы от них претерпели; избегайте этого,
сколь бы сочувственной ни была ваша аудитория. Россказни такого рода
продлевают существование ваших противников:
весьма вероятно, они рассчитывают на то, что вы словоохотливы и сообщите
о вашем опыте другим. Сам по себе ни один индивидуум не стоит упражнения в
несправедливости (или даже в справедливости). Отношение один к одному не
оправдывает усилия: ценно только
эхо. Это главный принцип любого притеснителя, спонсируется ли он
государством, или руководствуется собственным я. Поэтому гоните или глушите
эхо, не позволяйте событию, каким бы неприятным или значительным оно ни
было, занимать больше времени, чем ему п отребовалось, чтобы произойти.
То, что делают ваши неприятели, приобретает свое значение или важность
оттого, как вы на это реагируете. Поэтому промчитесь сквозь или мимо них,
как если бы они были желтым, а не красным светом. Не задерживайтесь на них
мысленно или вербально; не
гордитесь тем, что вы простили или забыли их, - на худой конец, первым
делом забудьте. Так вы избавите клетки вашего мозга от бесполезного
возбуждения; так, возможно, вы даже можете спасти этих тупиц от самих себя,
ибо перспектива быть забытым короче п ерспективы быть прощенным. Переключите
канал: вы не можете прекратить вещание этой сети, но в ваших силах, по
крайней мере, уменьшить ее рейтинг. Это решение вряд ли понравится ангелам,
но оно непременно нанесет удар по демонам, а в данный момент это сам ое
важное.
Здесь мне лучше остановиться. Я буду рад, если вы сочтете то, что я
сказал, полезным. Если нет, это покажет, что вы подготовлены к будущему
гораздо лучше, чем можно было бы ожидать от людей вашего возраста. Что, я
полагаю, также является основани ем для радости - не для опасений. В любом
случае - хорошо вы подготовлены или нет - я желаю вам удачи, потому что и
так впереди у вас не праздники, и вам понадобится удача. Однако, я думаю, вы
справитесь.
Я не цыганка; я не могу предсказать ваше будущее, но невооруженным глазом
видно, что в вашу пользу говорит многое. Во-первых, вы родились, что само по
себе половина дела, и вы живете в демократии - этом доме на полдороге между
кошмаром и утопией
- которая чинит меньше препятствий на пути индивидуума, чем ее
альтернативы.
Наконец, вы получили образование в Мичиганском университете, лучшем, на
мой взгляд, университете страны, хотя бы потому, что шестнадцать лет назад
он предоставил крайне необходимую возможность самому ленивому человеку на
земле, который к тому же практически не говорил по-английски - вашему
покорному слуге. Я преподавал здесь лет восемь; язык, на котором я сегодня
обращаюсь к вам, я выучил здесь; некоторые из моих бывших коллег все еще
служат, другие на пенсии, а третьи спят вечным сном в земле Анн Арбора, по
которой теперь ходите вы. Ясно, что это место имеет для меня чрезвычайную
сентиментальную ценность; и столь же много оно будет значить лет через
десять для вас. До этой степени я могу предсказать ваше будущее; в этом
отношении я знаю, что вы не пропадете или, точнее, вас ждет успех. Ибо
ощущение теплой волны, накатывающей на вас лет через десять при упоминании
этого города, будет означать - неважно, повезло вам или нет, - что как
человеческие существа вы состоялись. Именно такого рода у спеха в будущем я
и желаю вам прежде всего. Остальное зависит от удачи и имеет меньшее
значение.
1988, Ann Arbor, Michigan
* Перевод с английского Елены Касаткиной
* Эта речь была произнесена перед выпускниками Мичиганского университета в Анн Арборе в 1988 году. Перевод текста "Speech at the Stadium" выполнен по изданию: Joseph Brodsky. On Grief and Reason. ..., 1995.
© Елена Касаткина (перевод), 1997.
___
Как читать книгу
К вопросу о топ-темах и соотношении проза/поэзия
Идея книжной ярмарки в городе, где век тому назад лишился рассудка Ницше,
обещает интересный круг чтения.*(1) Вернее, лист МТбиуса (обычно именуемый
порочным кругом), ибо несколько стендов на этой книжной ярмарке заняты
полными или избранными собраниями этого великого немца. В целом
бесконечность - довольно ощутимый аспект книгоиздания, хотя бы потому, что
оно продлевает существование покойного автора за пределы, на которые он
рассчитывал, или обеспечивает автору живому будущее, которое все мы
предпочитаем рассматривать как нескончаемое.
В целом, книги, в действительности, не столь конечны, как мы сами. Даже
худшие из них переживают своих авторов - главным образом, потому, что они
занимают меньшее физическое пространство, чем те, кто их написал. Часто они
стоят на полках, собирая пыль еще долго после того, как сам писатель
превратился в горстку пыли. Однако даже эта форма будущего лучше, чем память
нескольких переживших тебя родственников или друзей, на которых нельзя
положиться, и часто именно стремление к этому посмертному измерению приводит
наше перо в движение.
Поэтому, когда мы крутим и вертим в руках эти прямоугольные предметы in
octavo, in quarto, in duodecimo и т. д. и т. д., - мы не слишком ошибемся,
если предположим, что ласкаем в руках, так сказать, реальные или
потенциальные урны с нашим возвращающимся прахом. В конце концов то, что
затрачивается на книгу - будь то роман, философский трактат, сборник
стихотворений, биография или триллер, - в сущности, собственная жизнь
человека: хорошая или плохая, но всегда конечная. Тот, кто сказал, что
философствование есть упражнение в умирании, был прав во многих отношениях,
ибо, сочиняя книгу, никто не становится моложе.
Никто не становится моложе и читая книгу. А коли это так, наше
естественное предпочтение должно быть отдано хорошим книгам. Однако парадокс
заключается в том, что в литературе, как почти всюду, "хорошее" не является
автономной категорией: оно определяется по своему отличию от "плохого".
Более того, чтобы написать хорошую книгу, писатель должен прочесть огромное
количество макулатуры - иначе он не сможет выработать необходимые критерии.
И именно это могло бы составить лучшую защиту плохой литературе на Страшном
Суде; и в этом также raison d'etre мероприятия, в котором мы сегодня
участвуем.
Поскольку все мы смертны и поскольку чтение книг съедает массу времени,
мы должны придумать систему, которая даст нам подобие экономии. Конечно,
нельзя отрицать возможного удовольствия зарыться в толстый, медленно
разворачивающийся посредственный роман; однако, все мы знаем, что можем
тешить себя таким образом лишь до известной степени. В конечном счете мы
читаем не ради самого чтения, но чтобы познавать. Отсюда потребность в
сжатости, спрессованности, плотности произведений, которые приводят
человеческую ситуацию во всем ее разнообразии к возможно более резкому
фокусу; другими словами, потребность в кратчайшем пути. Отсюда также - как
одно из следствий нашей догадки, что такие кратчайшие пути существуют (а они
существуют, но об этом позже), - потребность в некоем компасе среди океана
имеющейся печатной продукции.
Роль такого компаса, конечно, играет литературная критика, рецензенты.
Увы, его стрелка колеблется произвольно. Что север для некоторых - юг
(точнее, Южная Америка) для других; то же самое, но в еще более произвольном
варианте с востоком и западом. Неприятность с рецензентами, как минимум,
троякая: а) он может быть ремесленником и столь же невежественным, как мы
сами; б) он может иметь сильное пристрастие к писаниям определенного рода
или просто работать на определенных издателей; в) если он талантливый
писатель, он превратит свою рецензию в независимый вид искусства - Хорхе
Луис Борхес тому подтверждение, - и вы можете кончить тем, что будете читать
рецензии, а не сами книги.
В любом случае вы окажетесь без руля и ветрил в этом океане, причем
страницы и страницы шуршат со всех сторон, цепляясь за плот, в способности
которого оставаться на плаву вы не столь уж и уверены. Альтернативой поэтому
было бы развить свой собственный вкус, создать свой собственный компас,
ознакомиться самому, так сказать, с определенными звездами и созвездиями -
тусклыми или яркими, но всегда отдаленными. Однако это отнимает чертову уйму
времени, и вы легко можете оказаться старым и седым, направляясь к выходу с
паршивым томиком под мышкой. Другая альтернатива - или, возможно, часть той
же самой - положиться на чужие мнения: совет друга, ссылку в тексте, который
вам пришелся по душе. Хотя никак не закрепленная официально (что было бы не
так уж плохо), процедура такого рода знакома нам всем с нежного возраста.
Однако это также оказывается плохой гарантией, ибо океан наличествующей
литературы постоянно растет и ширится, о чем ясно свидетельствует данная
книжная ярмарка: еще одна буря в этом океане.
Так где же твердая земля, будь она всего лишь необитаемым островом? Где
наш добрый Пятница, не говоря уже о Чите?
Прежде чем я выскажу свое предложение - нет! то, что я считаю
единственным способом развития правильного вкуса в литературе, - я бы хотел
сказать несколько слов об источнике этой идеи, т. е. о моей скромной особе,
- не вследствие личного тщеславия, но потому что я полагаю, что ценность
идеи связана с контекстом, в котором она возникает. Вообще, будь я
издателем, я бы ставил на обложках книг не только имена их авторов, но и
точный возраст, в котором они написали то или иное произведение, чтобы дать
возможность их читателям решать, хотят ли читатели считаться с информацией
или взглядами, содержащимися в книге, написанной человеком настолько моложе
или - коли на то пошло - настолько старше их.
Источник следующего предложения принадлежит к категории людей (увы, я не
могу больше применять термин "поколение", который подразумевает некоторое
обозначение массы и единства), для которых литература всегда означала
несколько сотен имен; к людям, чьи светские таланты заставили бы
содрогнуться Робинзона Крузо или д аже Тарзана; к тем, кто чувствует себя
неуютно на больших сборищах, не танцует на вечеринках, стремится найти
метафизические оправдания для адюльтера и не в меру щепетилен в разговорах о
политике; к людям, которые не любят себя гораздо больше, чем их хулители;
которые все еще предпочитают алкоголь и табак героину или марихуане, - тем,
кого, по словам Одена, "мы не найдем на баррикадах и кто никогда не
стреляется и не стреляет в своих возлюбленных". Если такие люди случайно
оказываются плавающими в собственной крови на полу тюремных камер или
появляются на трибуне, это потому, что они восстают (или, точнее, возражают)
не против конкретных несправедливостей, но против мирового устройства в
целом. У них нет иллюзий относительно объективности взглядов, которые они
исповедуют; напротив, они настаивают на своей непростительной субъективности
прямо с порога. Однако они действуют таким образом не с целью защитить себя
от возможных нападок: как правило, они полностью сознают уязвимость,
присущую их взглядам и позициям, которые они отстаивают. Тем не менее -
придерживаясь воззрений, до некоторой степени противоположных дарвинским, -
они считают уязвимость главной чертой живой материи. Это, я должен добавить,
не столько связано с мазохистскими тенденциями, приписываемыми сейчас
каждому литератору, сколько с их инстинктивным, отнюдь не заемным
пониманием, что крайняя субъективность, предвзятость и, в сущности,
идиосинкразия суть то, что помогает искусству избежать клише. А именно
сопротивление клише и отличает искусство от жизни.
Теперь, когда вы знаете подоплеку того, что я собираюсь сказать, я могу
это сказать: чтобы развить хороший вкус в литературе, надо читать поэзию.
Если вы думаете, что я говорю это из приверженности цеху, что я пытаюсь
продвинуть интересы собственной гильдии, вы ошибаетесь: я не член профсоюза.
Дело в том, что, будучи высшей формой человеческой речи, поэзия не только
самый сжатый, но и наиболее конденсированный способ передачи человеческого
опыта; она также предлагает наивысшие из возможных стандарты для любого
лингвистического действия - особенно на бумаге.
Чем больше мы читаем поэзию, тем менее терпимы мы становимся к
многословию любого вида, будь то в политической или философской речи, в
истории, общественных науках или художественной литературе. Хороший стиль в
прозе - всегда заложник точности, ускорения и лаконичной интенсивности
поэтической речи. Дитя эпитафии и эпиграммы, замысленное, по-видимому, как
кратчайший путь к любой мыслимой теме, поэзия в огромной степени
дисциплинирует прозу. Она учит последнюю не только ценности каждого слова,
но также подвижности душевных состояний вида, альтернативам линейной
композиции, умению опускать самоочевидное, подчеркиванию деталей, технике
антиклимакса. Прежде всего поэзия развивает в прозе стремление к метафизике,
которая отличает произведение искусства от просто belles lettres. Однако
следует признать, что именно в этом отношении проза оказалась довольно
ленивым учеником.
Пожалуйста, поймите меня правильно: я не пытаюсь развенчать прозу. Истина
состоит в том, что по стечению обстоятельств поэзия просто оказалась старше
прозы и таким образом покрыла большее расстояние. Литература началась с
поэзии, с песни кочевника, которая предшествует писанине оседлости. И хотя я
где-то сравнивал различие между поэзией и прозой с различием между
воздушными силами и пехотой, предложение, которое я высказываю сейчас, никак
не связано ни с иерархией, ни с антропологическими истоками литературы. Все,
что я пытаюсь сделать, - это быть практичным и избавить ваши глаза и
мозговые клетки от массы бесполезного печатного материала. Поэзия, можно
сказать, была изобретена как раз для этой цели - ибо она синонимична
экономии. Поэтому все, что нам следует сделать, - это воспроизвести, хотя бы
в миниатюре, процесс, который имел место в нашей цивилизации на протяжении
двух тысячелетий. Это легче, чем вы могли бы подумать, ибо общий объем
поэзии гораздо меньше общего объема прозы. Более того, если вас интересует
главным образом современная литература, то ваша работа - сущий пустяк. Все,
что вам нужно, - это вооружиться на несколько месяцев произведениями поэтов
на вашем родном языке, предпочтительно с первой половины этого столетия.
Полагаю, дело сведется к десятку довольно тонких книжечек, и к концу лета вы
будете в отличной форме.
Если ваш родной язык английский, я мог бы рекомендовать вам Роберта
Фроста, Томаса Харди, У. Б. Йейтса, Т. С. Элиота, У. Х. Одена, Марианну Мур
и Элизабет Бишоп. Если язык немецкий - Райнера Марию Рильке, Георга Тракля,
Питера Хухеля и Готфрида Бенна. Если испанский - Антонио Мачадо, Федерико
Гарсиа Лорку, Луиса Сернуду, Рафаэля Альберти, Хуана Рамона Хименеса и
Октавио Паса. Если язык польский - или если вы знаете польский (что было бы
для вас большим преимуществом, потому что в высшей степени замечательная
поэзия нашего столетия написана на этом языке) - я бы назвал вам Леопольда
Стаффа, Чеслава Милоша, Збигнева Херберта и Виславу Шимборскую. Если
французский, то, конечно, Гийом Аполлинер, Жюль Сюпервьель, Пьер Реверди,
Блез Сандрар, кое-что Поля Элюара, немного Арагона, Виктора Сегалена и Анри
Мишо. Если греческий, то вам следует читать Константина Кавафиса, Георгия
Сефериса, Яниса Рицоса. Если голландский, то это должен быть Мартинус
Нейхоф, особенно его потрясающее "Аватер". Если португальский, то Фернандо
Песоа и, возможно, Карлос Друмонд де Андраде. Если язык шведский, читайте
Гуннара ЭкелТфа, Гарри Мартинсона, Томаса ТранстрТмера. Если русский, это
должны быть, как минимум, Марина Цветаева, Осип Мандельштам, Анна Ахматова,
Борис Пастернак, Владислав Ходасевич, Велимир Хлебников, Николай Клюев. Если
это итальянский, я не беру на себя смелость представить какое-либо имя этой
аудитории, и если я упоминаю Квазимодо, Сабу, Унгаретти и Монтале, то просто
потому, что я давно хотел выразить мою личную благодарность и отдать дань
этим четырем великим поэтам, чьи строки решительно повлияли на мою жизнь, и
я рад сделать это, стоя на итальянской земле.
Если после прочтения любого из них вы оставите книгу прозы, снятую с
полки, вашей вины в этом не будет. Если вы продолжите читать ее, это будет
говорить в пользу ее автора; это будет означать, что у автора действительно
есть что добавить к правде о нашем существовании, как она была известна этим
немногим только что названным поэтам; это докажет, по крайней мере, что
данный автор не избыточен, что его язык имеет независимую энергию или
изящество. Или же это будет означать, что чтение - ваше неистребимое
пристрастие. Что до пристрастий - это не самое худшее.
Позвольте мне здесь нарисовать карикатуру, ибо карикатура подчеркивает
суть. На этой карикатуре я вижу читателя, обе руки которого заняты открытыми
книгами. В левой он держит сборник стихотворений, в правой - том пр
...Поділитися у соцмережах
