Жанр: Стихи
Стихи
... варианте
Рая. О эти таможенные грезы! И он видел, как Византия приветствует в нем
своего защитника от Сасанидов и от наших с вами, милостивые государи и
милостивые государыни, предков с той стороны Дуная и как она, Византия,
целует крест.
Не видел же он того, что имеет дело с Востоком. Воевать с Востоком - или
даже освобождать Восток - и жить на Востоке - разные вещи. Византия, при
всей ее греческости, принадлежала к миру с совершенно отличными
представлениями о ценности человеческого существования, нежели те, что были
в ходу на Западе, в - каким бы языческим он ни был - Риме. Хотя бы уже чисто
в военном отношении Персия, например, была более реальной для Византии, чем
Эллада. И разница в степенях этой реальности не могла не отразиться в
мироощущении этих будущих подданных христианского государя. Если в Афинах
Сократ был судим открытым судом, имел возможность произнести речь - целых
три! - в свою защиту, в Исфагане или, скажем, в Багдаде такого Сократа
просто бы посадили на кол - или содрали бы с него живьем кожу, - и дело с
концом, и не было бы вам ни диалогов Платона, ни неоплатонизма, ни всего
прочего - как их действительно и не было на Востоке; был бы просто монолог
Корана... Византия была мостом в Азию, но движение по этому мосту шло в
обратном направлении. Разумеется, Византия приняла Христианство, но
Христианству в ней было суждено овосточиться. В этом тоже в немалой степени
секрет последующей неприязни к Церкви Восточной со стороны Церкви Римской.
Да, спору нет, Христианство номинально просуществовало в Византии еще тысячу
лет - но что это было за Христианство и какие это были христиане - другое
дело.
Не видел - точней, не предвидел - Константин и того, что впечатление,
произведенное на него географическим положением Византии, - впечатление
естественное. Что подобное впечатление Византия сможет произвести на
восточных властителей, стоит им взглянуть на карту. Что и возымело место. Не
раз и не два, с довольно грустными последствиями для Христианства. До VI -
VII вв. трения между Востоком и Западом в Византии носили, в общем,
нормальный, типа я-с-тебя-шкуру-спущу, военный характер и решались силой
оружия - чаще всего в пользу Запада. Что, если и не увеличивало популярности
креста на Востоке, по крайней мере внушало к нему уважение. Но к VII в. над
всем Востоком восходит и воцаряется полумесяц, т. е. Ислам. С этого момента
военные действия между Западом и Востоком, независимо от их исхода, начинают
оборачиваться постепенной, неуклонной эрозией креста, релятивизмом
византийского мироощущения в результате слишком близких и слишком частых
контактов между двумя этими сакральными знаками. (Кто знает, не объясняется
ли конечное поражение иконоклазма сознанием недостаточности креста как
символа и необходимостью визуального соперничества с антифигуративным
искусством Ислама? Не бред ли арабской вязи подхлестывал Иоанна Дамаскина?)
Константин не предвидел, что антииндивидуализм Ислама найдет в Византии
почву настолько благоприятную, что к IX веку Христианство будет готово
бежать оттуда на Север. Он, конечно, сказал бы, что это не бегство, но
распространение Христианства, о котором он, теоретически, мечтал. И многие
на это кивнут головой в знак согласия, что да, распространение. Однако
Христианство, принятое Русью, уже не имело ничего общего с Римом. Пришедшее
на Русь Христианство бросило позади не только тоги и статуи, но и
выработанный при Юстиниане Свод Гражданских Законов. Видимо, чтоб облегчить
себе путешествие.
20
Приняв решение уехать из Стамбула, я пустился на поиски пароходной
компании, обслуживающей линию Стамбул - Афины или Стамбул - Венеция. Я
обошел несколько контор, но, как всегда на Востоке, чем ближе вы к цели, тем
туманнее способы ее достижения. В конце концов я выяснил, что раньше начала
июня ни из Стамбула, ни из Смирны уплыть мне на Запад не удастся, ни на
пассажирском судне, ни на сухогрузе или танкере. В одном из агентств
массивная турчанка, дымя жуткой папиросой что твой океанский лайнер,
посоветовала обратиться в контору компании, носящей австралийское, как я
поначалу вообразил, название "Бумеранг". "Бумеранг" оказался прокуренной
грязноватой конторой с двумя столами, одним телефоном, картой - естественно
- мира на стене и шестью задумчивыми брюнетами, оцепеневшими от безделья.
Единственно, что мне удалось извлечь из одного из них, сидящего ближе к
двери, это что "Бумеранг" обслуживает советские круизы по Черному и
Средиземному, но что на этой неделе у них ничего нет. Интересно, откуда
родом был тот старший лейтенант на Лубянке, придумавший это название? Из
Тулы? Из Челябинска?
Благоприятность почвы для Ислама, которую я имел в виду, объяснялась в
Византии скорее всего ее этническим составом, т. е. смешением рас и
национальностей, ни врозь, ни тем более совместно не обладавших памятью о
какой-либо внятной традиции индивидуализма. Не хочется обобщать, но Восток
есть прежде всего традиция подчинения, иерархии, выгоды, торговли,
приспособления - т. е. традиция, в значительной степени чуждая принципам
нравственного абсолюта, чью роль - я имею в виду интенсивность ощущения -
выполняет здесь идея рода, семьи. Я предвижу возражения и даже согласен
принять их и в деталях и в целом. Но в какую бы крайность мы при этом ни
впали с идеализацией Востока, мы не в состоянии будем приписать ему хоть
какого-то подобия демократической традиции.
И речь при этом идет о Византии до турецкого владычества: о Византии
Константина, Юстиниана, Теодоры - о Византии христианской. Но вот, например,
Михаил Пселл, византийский историк, рассказывая в своей "Хронографии" о
царствовании Василия II, упоминает, что его премьер-министром был его
сводный брат, тоже Василий, которого в детстве, во избежание возможных
притязаний на трон, просто кастрировали. "Естественная предосторожность, -
отзывается об этом историк, - ибо, будучи евнухом, он не стал бы пытаться
отобрать трон у законного наследника. Он вполне примирился со своей судьбой,
- добавляет Пселл, - и был искренне привязан к царствующему дому. В конце
концов, это ведь была его семья". Речь, заметим себе, идет о царствовании
Василия II, т. е. о 986 - 1025 гг. н. э. Пселл сообщает об этом походя, как
о рутинном деле - каковым оно и было - при Византийском дворе. Н.э.? Что же
тогда до н. э.?
И чем измеряется эта э.? И измеряется ли она вообще? Заметим себе, что
описываемое Пселлом происходит до появления турок. То есть ни о каком там
Баязете-Мехмете-Сулеймане еще ни слуху ни духу. Когда мы еще толкуем
священные тексты, боремся с ересями, созываем соборы, сочиняем трактаты. Это
- одной рукой. Другой мы кастрируем выблядка, чтоб у него, когда подрастет,
не возникло притязаний на трон. Это и есть восточное отношение к вещам, к
человеческому телу, в частности; и какая там э. или тысячелетье на дворе,
никакой роли не играет. Неудивительно, что Римская Церковь воротит от
Византии нос. И тут нужно кое-что сказать о Римской Церкви.
Ей, конечно, естественно было от Византии отвернуться. По причинам,
перечисленным выше, но и еще потому, что, объективно говоря, Византия, этот
Новый Рим, бросила Рим подлинный на произвол судьбы. За исключением
Юстиниана, Рим был полностью предоставлен самому себе, то есть визиготам,
вандалам и всем прочим, кому было не лень сводить с бывшей столицей древние
или новые счеты. Константина еще понять можно: он вырос и провел большую
часть своей жизни именно в Восточной империи. Что касается последующих
византийских императоров, их отношение к Риму подлинному несколько менее
объяснимо. Естественно, у них был хлопот полон рот дома, на Востоке,
учитывая непосредственных соседей. Тем не менее, титул Римского императора
все-таки должен был накладывать некоторые географические обязанности.
Вся история, конечно, была в том, что Римскими императорами после
Юстиниана становились выходцы, главным образом, из Восточных провинций,
являвшихся главным поставщиком рекрутов для легионов, - т. е. с нынешних
Балкан, из Сирии, из Армении и т. п. Рим для них был, в лучшем случае,
идеей. Как и большинство своих подданных, некоторые из них и по-латыни не
знали ни слова. Тем не менее, все считали себя, и назывались, и писались
римлянами. (Нечто подобное можно наблюдать и сегодня в разнообразных
доминионах Британской Империи или - зачем далеко ходить за примерами -
среди, допустим, эвенков, являющихся советскими гражданами.)
Иными словами, Рим остался сам по себе, и Римская Церковь тоже оказалась
предоставленной самой себе. Было бы слишком долгим занятием описывать
взаимоотношения Церкви в Византии и Церкви в Риме. Можно только заметить,
что, в общем, оставленность Рима пошла в известной мере Римской Церкви на
пользу. Но не только на пользу.
Я не предполагал, что эта записка о путешествии в Стамбул так
разрастется, - и начинаю уже испытывать раздражение: и в отношении самого
себя, и в отношении материала. С другой стороны, я сознаю, что другой
возможности обсудить все эти дела мне не представится, ибо, если она и
представится, я ее сознательно упущу. В дальнейшем я обещаю себе и тем, кто
уже дошел в чтении до этого места, большую сжатость - хотя более всего мне
хотелось бы сейчас бросить всю эту затею.
Уж если довелось прибегнуть к прозе - средству именно тем автору сих
строк и ненавистному, что она лишена какой бы то ни было формы дисциплины,
кроме подобия той, что возникает по ходу дела, - уж если довелось
пользоваться прозой, то лучше было бы сосредоточиться на деталях, на
описании мест и характеров - то есть тех вещей, столкнуться с которыми
читателю этой записки, возможно, и не случится. Ибо все вышеизложенное,
равно как и все последующее, рано или поздно должно прийти в голову любому
человеку: ибо все мы, так или иначе, находимся в зависимости от истории.
Польза изолированности Церкви Римской от Церкви Восточной заключалась
прежде всего в естественных выгодах, связанных с любой формой автономии. То
есть Церкви в Риме почти никто и ничто, за исключением ее самой, не мешало
выработаться в определенную твердую систему. Что и произошло. Комбинация
Римского Права, принимаемого в Риме более всерьез, нежели в Византии, и
собственной логики внутреннего развития Римской Церкви действительно
определилась в этико-политическую систему, лежащую в основе так называемой
западной концепции государственного и индивидуального бытия. Как почти
всякий развод, и этот, между Византией и Римом, был далеко не полным: масса
имущества оставалась общей. Но, в общем, можно утверждать, что названная
концепция очертила вокруг себя некий круг, который именно в концептуальном
смысле Восток не переступал и в пределах которого - весьма обширных - и
выработалось то, что мы называем или подразумеваем под Западным
Христианством и вытекающим из него миропониманием.
Недостаток всякой, даже совершенной, системы состоит именно в том, что
она - система. То есть в том, что ей, по определению, ради своего
существования, приходится нечто исключать, рассматривать нечто как чуждое и
постольку, поскольку это возможно, приравнивать это чуждое к
несуществующему.
Недостатком системы, выработавшейся в Риме, недостатком Западного
Христианства явилось его невольное ограничение представлений о Зле. Любые
представления о чем бы то ни было зиждятся на опыте. Опытом зла для
Западного Христианства оказался опыт, нашедший свое отражение в Римском
Праве, с добавлением опыта преследования христиан римскими императорами до
воцарения Константина. Этого немало, но это далеко не исчерпывает его, зла,
возможности. Разводясь с Византией, Западное Христианство тем самым
приравняло Восток к несуществующему и этим сильно и, до известной степени,
губительно для самого же себя занизило свои представления о человеческом
негативном потенциале.
Сегодня, если молодой человек забирается с автоматом на университетскую
башню и начинает поливать оттуда прохожих, судья - если этого молодого
человека удается обезвредить и он предстает пред судом - квалифицирует его
как невменяемого, и его запирают в лечебницу для душевнобольных. На деле же
поведение этого молодого человека принципиально ничуть не отличается от
кастрации того царского выблядка, о котором нам повествует Пселл. Как и не
отличается оно от иранского имама, кладущего десятки тысяч животов своих
подданных во имя утверждения его, имама, представлений о воле Пророка. Или -
от тезиса, выдвинутого Джугашвили в процессе все мы знаем чего, о том, что
"у нас незаменимых нет". Общим знаменателем этих акций является
антииндивидуалистическое ощущение, что человеческая жизнь - ничто, т. е.
отсутствие - вполне естественное - представления о том, что она,
человеческая жизнь, священна, хотя бы уже потому, что уникальна.
Я далек от того, чтобы утверждать, что отсутствие этого понимания -
явление сугубо восточное. Весь ужас именно в том, что нет. Но
непростительная ошибка Западного Христианства со всеми вытекающими из оного
представлениями о мире, законе, порядке, норме и т. п. заключается именно в
том, что, ради своего собственного развития и последующего торжества, оно
пренебрегло опытом, предложенным Византией. Отсюда все эти становящиеся
теперь почти ежедневными сюрпризы, отсюда эта неспособность -
государственных систем и индивидуальная - к адекватной реакции, выражающаяся
в оценке явлений вышеупомянутого характера как следствий душевного
заболевания, религиозного фанатизма и проч.
В Топкапи - превращенном в музей дворце турецкого султана - в отдельном
павильоне собраны наиболее священные сердцу всякого мусульманина предметы,
связанные с жизнью Пророка. В восхитительно инкрустированных шкатулках
хранятся зуб Пророка, волосы с головы Пророка. Посетителей просят не шуметь,
понизить голос. Еще там вокруг разнообразные мечи, кинжалы, истлевший кусок
шкуры какого-то животного с различимыми на нем буквами письма Пророка
какому-то конкретному историческому лицу и прочие священные тексты, созерцая
которые, невольно благодаришь судьбу за незнание языка. Хватит с меня и
русского, думал я. В центре, под стеклянным квадратным колпаком, в раме,
отороченной золотом, находится предмет темно-коричневого цвета, сущность
коего я не уразумел, пока не прочел табличку. Табличка, естественно,
по-турецки и по-английски. Отлитый в бронзе "Отпечаток стопы Пророка".
Минимум сорок восьмой размер обуви, подумал я, глядя на этот экспонат. И тут
я содрогнулся: Йети!
Византия была переименована в Константинополь, если не ошибаюсь, при
жизни Константина. В смысле простоты гласных и согласных, это название было,
наверно, популярней у турок-сельджуков, чем Византия. Но и Стамбул тоже
звучит достаточно по-турецки; для русского уха, во всяком случае. На самом
деле Стамбул - название греческое, происходит, как будет сказано в любом
путеводителе, от греческого "стан полин" - что означает(ло) просто "город".
"Стан"? "Полин"? Русское ухо? Кто здесь кого слышит? Здесь, где "бардак"
значит "стакан". Где "дурак" значит "остановка". "Бир бардак чай" - один
стакан чаю. "Дурак автобуса" - остановка автобуса. Ладно хоть, что автобус
только наполовину греческий.
Человеку с одышкой тут делать нечего, разве что нанять на весь день
такси. Для попадающих в Стамбул с Запада город этот чрезвычайно дешев, В
переводе на доллары-марки-франки и т. п. некоторые вещи не стоят ничего.
Точнее: оказываются по ту сторону стоимости. Те же самые ботинки или,
например, чай. Странное это ощущение - наблюдать деятельность, не имеющую
денежного выражения: никак не оцениваемую. Похоже на некий тот свет,
пре-мир, и, вероятно, именно эта потусторонность и составляет знаменитое
"очарование" Востока для северного скряги.
Что воспоследовало - хорошо известно: невесть откуда возникли турки.
Откуда они появились, ответ на это не очень внятен; ясно, что весьма
издалека. Что привело их на берег Босфора - тоже не очень ясно, но понятно,
что лошади. Турки - точней: тюрки - были кочевниками: так нас учили в школе.
Босфор, естественно, оказался преградой, и здесь-то тюрки, вместо того чтоб
откочевать назад, решили перейти к оседлости. Все это звучит не очень
убедительно, но мы это так и оставим. Чего они хотели от
Константинополя-Византии-Стамбула - это, по крайней мере, понятно: они
хотели быть в Константинополе. Примерно того же, что и сам Константин. До XI
века сакрального знака у них не было. В XI он появился. Как мы знаем, это
был полумесяц.
Но в Константинополе были христиане, константинопольские церкви венчал
крест. Тюркский, постепенно превратившийся в турецкий, роман с Византией
продолжался примерно три столетия. Постоянство принесло свои плоды, и в XIV
веке крест уступил купола полумесяцу. Остальное хорошо документировано, и
распространяться об этом нужды нет. Хотелось бы только отметить значительное
структурное сходство того, "как было", с тем, "как стало". Ибо смысл истории
в существе структур, не в характере декора.
Смысл истории! Что, в самом деле, может поделать перо с этим смешением
рас, языков, вероисповеданий - с этим принявшим вегетативный, зоологический
характер падением вавилонской башни, в результате которого, в один
прекрасный день, индивидуум обнаруживает себя смотрящим со страхом и
отчуждением на свою руку или на свой детородный орган -не а ля Витгенштейн,
но охваченный ощущением, что эти вещи принадлежат не ему, что они - всего
лишь составные части, детали "конструктора", осколки калейдоскопа, сквозь
который не причина на следствие, но слепая случайность смотрит на свет.
Можно выскочить на улицу - но там летит пыль.
Разница между духовной и светской властью в Византии христианской была
чрезвычайно незначительной. Номинально государю следовало считаться с
суждениями Патриарха - что нередко имело место. С другой стороны, государь
зачастую не только назначал Патриарха, но, в ряде случаев, оказывался или
имел основания считать себя большим христианином, чем Патриарх. Мы уже не
говорим о концепции помазанника Божьего, которая одна могла избавить
государя от необходимости считаться с чьим бы то ни было мнением. Что тоже
имело место и что - в сочетании с механическими чудесами, до которых
Теофилий I был большой любитель, - и оказало, между прочим, решающее влияние
на выбор, сделанный Русью в IX веке. (Между прочим же, чудеса эти: рыкающие
искусственные львы, механические соловьи, поднимающийся в воздух трон и т.
п. - византийский государь заимствовал, слегка их модифицировав, на Востоке,
у своих персидских соседей.)
Нечто чрезвычайно схожее происходило и с Высокой Портой, то бишь с
Оттоманской империей, то бишь с Византией мусульманской. Мы опять-таки имеем
дело с автократией, несколько более деспотического, сильно военизированного
характера. Абсолютный глава государства - падишах, он же султан. При нем,
однако, существует Великий муфтий - должность, совмещающая - отождествляющая
- власть духовную с административной. Управляется же все государство
посредством чрезвычайно сложной иерархической системы, в которой преобладает
религиозный (для удобства скажем - идеологически выдержанный) элемент,
В чисто структурном отношении расстояние между Вторым Римом и Оттоманской
империей измеряемо только в единицах времени. Что это тогда? Дух места? Его
злой гений? Дух порчи? И откуда, между прочим, "порча" эта в нашем
лексиконе? Не от "Порты" ли? Неважно. Достаточно, что и Христианство, и
бардак с дураком пришли к нам именно из этого места. Где люди обращались в
Христианство в V веке с такой же легкостью, с какой они переходили в Ислам в
XIV (и это при том, что после захвата Константинополя турки христиан никак
не преследовали). Причины и того и другого обращений были те же самые:
практические. Впрочем, это уже никак не связано с местом; это связано с
видом.
О все эти бесчисленные Османы, Мехметы, Мурады, Баязеты, Ибрагимы. Селимы
и Сулейманы, вырезавшие друг друга, своих предшественников, соперников,
братьев, родителей и потомство - в случае Мурада II или III - какая разница!
- девятнадцать братьев кряду - с регулярностью человека, бреющегося перед
зеркалом. О эти бесконечные, непрерывные войны: против неверных, против
своих же мусульман-но-шиитов, за расширение империи, в отместку за
нанесенные обиды, просто так и из самозащиты. И о этот институт янычар,
элита армии, преданная сначала султану, но постепенно вырабатывавшаяся в
отдельную, только со своими интересами считающуюся касту, - как все это
знакомо! О все эти чалмы и бороды - эта униформа головы, одержимой только
одной мыслью: рэзать - и потому - а не только из-за запрета, накладываемого
исламом на изображение чего бы то ни было живого, - совершенно неотличимые
друг от друга! Потому, возможно, и "рэзать", что все так друг на друга
похожи и нет ощущения потери. Потому и "рэзать", что никто не бреется.
""Рэжу", следовательно существую".
Да и что, вообще говоря, может быть ближе сердцу вчерашнего кочевника,
чем принцип линейности, чем перемещение по плоскости, хоть в ту, хоть в эту
сторону. И не оправданием, и не пророчеством ли одновременно звучат слова
одного из них, опять-таки Селима, сказанные им при завоевании Египта, что
он, как властитель Константинополя, наследует Восточную Римскую Империю и,
следовательно, имеет право на земли, когда-либо ей принадлежавшие? Не та же
ли нота зазвучит четыреста лет спустя в устах Устрялова и третьеримских
славянофилов, чей алый, цвета янычарского плаща, флаг благополучно вобрал в
себя звезду и полумесяц Ислама? И молот - не модифицированный ли он крест?
Эти непрерывные, на протяжении без малого тысячелетия, войны, эти
бесконечные трактаты со схоластическими интерпретациями искусства стрельбы
из лука - не они ли ответственны за выработавшееся в этой части света
отождествление армии и государства,
политики-как-продолжения-войны-только-другими-средствами, за вдохновенные,
но баллистически реальные фантазии Циолковского?
И эта загадочная субстанция, эта пыль, летящая вам в морду на улицах
Стамбула, - не есть ли это просто бездомная материя насильственно прерванных
бессчетных жизней, понятия не имеющая - чисто по-человечески, - куда ей
приткнуться? Так и возникает грязь. Что, впрочем, тоже не спасает от сильной
перенаселенности.
Человека с воображением, да к тому же еще и нетерпеливого, очень
подмывает ответить на эти вопросы утвердительно. Но, может быть, не следует
торопиться; может быть, надо повременить и дать им возможность стать
"проклятыми" - даже если на это уйдет несколько веков. О эти "века") -
любимая единица истории, избавляющая индивидуума от необходимости личной
оценки происшедшего и награждающая его почетным статусом жертвы истории.
В отличие от оледенения, цивилизации - какие они ни на есть -
перемещаются с Юга на Север. Как бы стремясь заполонить вакуум, оставленный
оледенением. Тропический лес постепенно одолевает хвойный и смешанный - если
не с помощью листа, то с помощью архитектуры. Иногда возникает ощущение, что
барокко, рококо, даже шинкель - просто бессознательная тоска вида о его
вечнозеленом прошлом. Папоротник пагод - тоже.
В широтном направлении перемещаются только кочевники. И, как правило, с
Востока на Запад. Кочевничество имеет смысл только в определенной
климатической зоне. Эскимосы - в пределах полярного круга; татары и монголы
- в пределах черноземной полосы. Купола юрт и иглу, конусы палаток и чумов.
Я видел мечети Средней Азии - мечети Самарканда, Бухары, Хивы: подлинные
перлы мусульманской архитектуры. Как не сказал Ленин, ничего не знаю лучше
Шах-И-Зинды, на полу которой я провел несколько ночей, не имея другого места
для ночлега. Мне было девятнадцать лет, но я вспоминаю с нежностью об этих
мечетях отнюдь не поэтому. Они - шедевры масштаба и колорита, они -
свидетельства лиричности Ислама. Их глазурь, их изумруд и кобальт
запечатлеваются на вашей сетчатке в немалой степени благодаря контрасту с
желто-бурым колоритом окружающего их ландшафта. Контраст этот, эта память о
цветовой (по крайней мере) альтернативе реальному миру, и был, возможно,
поводом к их появлению. В них действительно ощущается идеосинкретичность,
самоувлеченность, желание за(со)вершить самих себя. Как лампы в темноте.
Лучше: как кораллы - в пустыне.
Стамбульские же мечети - это Ислам торжествующий. Нет большего
противоречия, чем торжествующая Церковь, - и нет большей безвкусицы. От
этого страдает и Св. Петр в Риме. Но мечети Стамбула! Эти гигантск
...Поділитися у соцмережах
