Жанр: Философия
Исследование о человеческом разумении
...рвым действиям, то это не устранит затруднения. Ибо если мы даже
допустим, что это так (а предположить это можно лишь в редких случаях), то
само продолжение или проявление сходной энергии (сходной, ибо невозможно,
чтобы это была абсолютно та же энергия), притом проявление ее в ином месте
и в иное время,- вполне произвольное предположение, и следов этого
проявления мы не можем найти в действиях, из которых первоначально
выводится все наше знание причины. Пусть выведенная причина (как это и
должно быть) будет точно соответствовать известному нам действию;
невозможно, чтобы она обладала качествами, из которых могли бы быть
выведены новые, или иные, действия.
Главный источник нашей ошибки в данном вопросе и той безграничной свободы
предположений, которой мы пользуемся, - тот факт, что мы неявно ставим себя
на место Высшего Существа и заключаем, что оно всегда будет придерживаться
того же образа действий, который мы на его месте признали бы наиболее
разумным и подходящим. Однако уже на основании наблюдения обычного порядка
природы мы могли бы убедиться, что почти все в ней подчинено принципам и
правилам, совершенно отличным от наших; да и помимо этого мы явно поступим
вопреки всем правилам аналогии, если, исходя из намерений и планов людей,
будем рассуждать о намерениях Существа, столь отличающегося от них и
настолько их превосходящего. Человеческим намерениям и наклонностям присуща
некоторая связность, известная нам из опыта; так что если мы узнаем на
основании какого-нибудь факта о некотором намерении человека, то обычно
поступим разумно, если, руководствуясь опытом, заключим о другом его
намерении и выведем таким образом длинную цепь заключений о прошлом или
будущем поведении этого человека. Но такой способ заключения неприменим к
Существу столь далекому и непостижимому, к Существу, которое меньше походит
на всякое другое существо в мире, нежели солнце - на восковую свечу, и
которое обнаруживает себя только в слабых следах или чертах, причем мы не
вправе приписывать ему никаких иных атрибутов или совершенств. То, что
представляется нашему воображению высшим совершенством, может быть в
действительности недостатком. А если даже это и есть такое совершенство, то
все же его нельзя приписывать Верховному Существу, учитывая, что данное
качество не проявилось реально во всем своем объеме в его творениях; такое
приписывание будет больше походить на лесть и превозношение, чем на
правильное рассуждение и здравую философию. Поэтому никакая философия в
мире и никакая религия (являющаяся не чем иным, как видом философии)
никогда не могут вывести нас за пределы обычного течения опыта или дать нам
правила поведения, отличающиеся от тех, к которым приводят нас размышления
над обыденной жизнью. Исходя из религиозной гипотезы нельзя вывести ни
одного нового факта, нельзя предвидеть или предсказать ни одного события,
нельзя ожидать или опасаться какой-либо награды или наказания, помимо тех,
которые нам уже известны из практики и наблюдения. Итак, моя защита Эпикура
все же остается прочно обоснованной и удовлетворительной, а политические
интересы общества не имеют никакой связи с философскими спорами о
метафизике и религии.
Есть еще одно условие, ответил я, которое вы, кажется, упустили из вида.
Если бы я даже согласился с вашими посылками, я должен был бы отрицать ваши
выводы. Вы заключаете, что религиозные доктрины и рассуждения не могут
влиять на жизнь, потому что не должны влиять,- заключаете, не обращая
внимания на то, что люди не рассуждают так, как вы, а выводят множество
заключений из веры в существование Божества и предполагают, что Бог наложит
иные кары на порок и дарует иные награды добродетели, чем те, которые мы
видим при обычном порядке природы. Дело не в том, верно или нет это их
заключение: его влияние на их жизнь и поведение остается в обоих случаях
одинаковым, и те, кто стремится избавить людей от таких предрассудков,
могут быть, пожалуй, здравыми мыслителями, но я не согласен признать их
хорошими гражданами и политиками, поскольку они освобождают людей от узды,
сдерживающей их страсти, и таким образом превращают нарушение общественных
законов в некотором отношении в более легкое и безопасное дело.
Впрочем, я могу, пожалуй, присоединиться к вашему общему заключению в
пользу свободы, но на основании иных посылок, чем те, посредством которых
вы стараетесь его обосновать. Я думаю, что государство должно терпимо
относиться ко всякому философскому принципу, ибо нет примеров, чтобы
политические интересы какого-нибудь государства были ущемлены из-за такого
снисхождения. У философов нет особого энтузиазма, их доктрины не
представляются особенно заманчивыми народу, и нельзя ставить преград их
рассуждениям, не рискуя навлечь опасные последствия для наук и даже для
государства: ведь это значило бы открывать путь для преследования и насилия
и в отношении таких вопросов, которые более непосредственно затрагивают
интересы большинства людей.
Но, продолжал я, в связи с вашим главным положением мне приходит в голову
одно возражение, которое я только изложу вам, не настаивая на нем, ибо оно
может привести к слишком тонким и изощренным рассуждениям. Словом, я очень
сомневаюсь в возможности того, чтобы причина была известна только по своему
действию (как вы все время предполагали) или же была такой единичной и
необычайной по своей природе, что не имела бы параллели или сходства с
какой-нибудь другой причиной или другим объектом, который мы когда-либо
наблюдали. Только когда два вида (species) объектов оказываются постоянно
соединены друг с другом, мы можем заключить об одном на основании другого,
и если бы нам показали такое действие, которое было бы совершенно единичным
и не могло бы быть включено ни в какой известный вид, то я не знаю, могли
ли бы мы сделать вообще какое-нибудь заключение или какой-нибудь вывод
относительно его причины. Если опыт, наблюдение и аналогия единственные
руководители, которым мы можем вполне разумно следовать при всех
заключениях подобного рода, то и действие и причина должны быть сходными и
однородными с другими действиями и причинами, которые мы знаем и соединение
которых мы во многих случаях наблюдали. Предоставляю вам самим выводить
следствия из этого принципа. Я замечу лишь, что, поскольку противники
Эпикура всегда считают вселенную, творение совершенно единичное и не
имеющее себе равного, доказательством существования Божества, столь же
единичной и также не имеющей себе равной причины, то при подобном
предположении ваши заключения заслуживают по меньшей мере внимания с нашей
стороны. Я согласен, что всегда несколько затруднительно возвращаться от
причины к действию и исходя из наших идей о первой заключать о каком-либо
изменении второго или что-нибудь добавлять к нему.
ВСТУПИТЕЛЬНОЕ ЗАМЕЧАНИЕ
ГЛАВА XII ОБ АКАДЕМИЧЕСКОЙ, ИЛИ СКЕПТИЧЕСКОЙ, ФИЛОСОФИИ
Ни одному вопросу не было посвящено большего числа философских рассуждений,
чем доказательству существования Бога и опровержению ошибок атеистов, и тем
не менее наиболее религиозные философы до сих пор еще спорят о том, может
ли человек быть настолько ослепленным, чтобы прийти к атеизму спекулятивным
путем. Как же согласовать эти противоречия? Странствующие рыцари, бродившие
по свету, чтобы очистить его от драконов и великанов, никогда не
сомневались в существовании этих чудовищ.
Другим врагом религии является скептик, естественно возбуждающий
негодование всех духовных лиц и серьезных философов, хотя, конечно, еще
никому не приходилось встретиться с таким нелепым существом или же
разговаривать с таким человеком, который не придерживался бы никакого
мнения, никакого определенного взгляда относительно какого бы то ни было
предмета, как практического, так и умозрительного. Это приводит к весьма
естественному вопросу: что подразумевается под скептицизмом и до каких
пределов можно доводить философский принцип сомнения и неуверенности?
Существует вид скептицизма, предшествующий всякому изучению и
философствованию; Декарт и другие настоятельно рекомендуют его как
наилучшее предохранительное средство против ошибок и поспешных суждений.
Этот скептицизм требует сомневаться во всем: не только в наших прежних
мнениях и принципах, но и в самих наших способностях. Удостовериться в том,
что последние не вводят нас в заблуждение, говорят эти философы, мы можем
только с помощью цепи рассуждений, выведенных из какого-нибудь первичного
принципа, который не может быть ошибочным или обманчивым. Но, во-первых,
нет такого первичного принципа, который имел бы преимущество перед другими
самоочевидными и убедительными принципами. А во-вторых, если бы таковой и
существовал, мы не могли бы ни на шаг выйти за его пределы без помощи тех
самых способностей, в которых, как предполагается, мы уже с самого начала
сомневаемся. Поэтому картезианский скептицизм был бы совершенно
непреодолим, если бы он был вообще доступен человеку (а это, очевидно, не
так), и никакие рассуждения не могли бы в таком случае привести нас к
уверенности и убежденности в чем бы то ни было.
Надо, однако, признать, что такой вид скептицизма, если его умерить, может
оказаться весьма разумным и стать необходимой подготовкой к изучению
философии, ибо он способствует сохранению должной беспристрастности в
суждениях и освобождает наш ум от всех тех предрассудков, которые могли
укорениться в нас вследствие воспитания или необдуманно принятых мнений.
Нужно начинать с ясных и самоочевидных принципов, подвигаться вперед
осторожными и верными шагами, часто пересматривать наши заключения и точно
анализировать все их следствия; правда, таким путем мы приходим лишь к
медленно обретаемому и кратковременному успеху в своих теориях, но все же
это единственный способ, которым мы можем надеяться достичь истины, а также
добиться надлежащей устойчивости и достоверности в наших выводах.
Существует и другой вид скептицизма, следующий за изучением и
исследованием,-когда люди считают, что они открыли или полную
несостоятельность своего ума, или свою неспособность прийти к какому бы то
ни было определенному решению во всех тех вызывающих интерес умозрительных
вопросах, которыми они обычно занимаются. Даже сами наши внешние чувства
служат предметом спора для известного рода философов, и правила обыденной
жизни подвергаются у них такому же сомнению, как и наиболее глубокие
метафизические и богословские принципы или выводы. Поскольку среди
философов одни выдвигают подобные парадоксальные положения (если их можно
вообще назвать положениями), а другие опровергают их, они, естественно,
возбуждают наше любопытство и заставляют нас исследовать те аргументы,
посредством которых их можно обосновать.
Мне незачем останавливаться на избитых доводах, которыми скептики всех эпох
пользовались для опровержения достоверности чувств, например на таких,
которые основаны на несовершенстве и ненадежности наших органов-качествах,
явствующих из бесчисленных случаев: из того, что весло, опущенное в воду,
кажется нам искривленным; из того, что объекты меняют свой вид в
зависимости от расстояния; из удвоения образов при надавливании на один
глаз и из многих других подобных явлений. Все эти скептические доводы в
действительности могут доказать лишь то, что нельзя всецело полагаться на
одни только чувства и что нам следует исправлять их свидетельства с помощью
разума, принимая в соображение природу среды, расстояние от объекта,
состояние органа, чтобы превратить чувства в надлежащий критерий истины и
лжи в границах их сферы. Но существуют и другие, более глубокие аргументы
против чувств, не допускающие такого легкого опровержения,
Вполне очевидно, что люди в силу природного инстинкта или предрасположения
готовы верить своим чувствам и что мы без всяких рассуждений, чуть ли не
прежде, чем начинаем пользоваться своим разумом, предполагаем, что
существует внешний мир, который не зависит от нашего восприятия и который
существовал бы, даже если бы исчезли или были уничтожены все обладающие
чувствами существа. Даже животные руководятся подобным мнением и проявляют
веру во внешние объекты во всех своих помышлениях, намерениях и действиях.
Вполне очевидно и то, что люди, следуя этому слепому и могучему природному
инстинкту, всегда считают, что образы, доставляемые чувствами, и есть
внешние объекты, но не подозревают, что первые суть не что иное, как
представления (representations) вторых. Мы верим, что тот самый стол,
белизну которого мы видим и твердость которого ощущаем, существует
независимо от нашего восприятия и является чем-то внешним по отношению к
воспринимающему его уму. Наше присутствие не вызывает его к существованию,
наше отсутствие не уничтожает его; он пребывает единообразным и целым
независимо от положения мыслящих существ, воспринимающих или
рассматривающих его.
Но это общее и первичное мнение всех людей ниспровергается при первом же
соприкосновении с философией, которая учит нас, что нашему уму доступны
только образы или восприятия и что чувства - не что иное, как каналы, через
которые передаются эти образы, и что они не способны установить
непосредственное отношение между умом и объектом. Видимый нами стол кажется
меньше по мере того, как мы удаляемся от него; но реальный стол,
существующий независимо от нас, не претерпевает изменений; следовательно,
наш ум воспринял только его образ. Таковы очевидные выводы разума, и ни
один мыслящий человек никогда не сомневался в том, что реальности, которые
мы имеем в виду, говоря: этот дом, это дерево, - не что иное, как
восприятия нашего ума, мимолетные копии, или образы, других реальностей,
пребывающих единообразными и независимыми.
Итак, разум принуждает нас вступить в некоторое противоречие с первичными
инстинктами природы, отойти от них и принять новую теорию относительно
достоверности наших чувств. Но, желая оправдать эту новую теорию, а также
избежать придирок и опровержений со стороны скептиков, философия попадает в
весьма затруднительное положение. Она не может больше ссылаться на
непогрешимый и непреодолимый природный инстинкт, ибо последний привел нас к
совершенно иной теории, которая признана нами недостоверной и даже
ошибочной. Оправдание же вышеизложенной будто бы философской теории с
помощью ясного и убедительного доказательства или хотя бы какого-нибудь
подобия доказательства превосходит силы и способности человека.
С помощью какого аргумента можем мы доказать, что восприятия нашего ума
вызываются внешними объектами, совершенно отличными от этих восприятий,
хотя и сходными с ними (если это только возможно), а не порождаются ни
деятельностью самого ума, ни внушением какого-либо незримого и неведомого
духа, ни какой-нибудь иной, еще более незнакомой нам причиной? Признано,
что многие из этих восприятий не вызываются в действительности ничем
внешним, как это бывает, например, в сновидениях, при сумасшествии и иных
болезнях. И что может быть необъяснимее того способа, каким тело могло бы
так действовать на ум, что порождало бы свой образ в субстанции,
считающейся столь отличной от него и даже противоположной ему по природе?
Вопрос, порождаются ли восприятия чувств сходными с ними внешними
объектами, есть вопрос, касающийся факта. Как же решить его? Конечно, с
помощью опыта, как и все подобные вопросы. Но тут опыт остается и должен
оставаться совершенно безмолвным: в уме никогда не бывает ничего, кроме
восприятий, и он никогда не может узнать из опыта об их связи с объектами.
Поэтому предположение о такой связи не имеет никаких разумных оснований.
Прибегать к правдивости Верховного Существа, для того чтобы доказать
правдивость наших чувств, - значит описывать совершенно неожиданный круг.
Если бы правдивость Верховного Существа имела какое-либо отношение к
данному вопросу, наши чувства были бы совершенно безошибочны, ибо
невозможно предположить, чтобы Верховное Существо когда-либо обманывало
нас. Я не говорю уже о том, что, раз мы подвергаем сомнению реальность
внешнего мира, нам едва ли удастся найти аргументы, с помощью которых можно
будет доказать бытие Верховного Существа или каких-либо из его атрибутов.
Итак, в этом вопросе более глубокие и философски настроенные скептики
всегда одержат верх, если они будут стараться пробудить всеобщее сомнение
относительно всех предметов человеческого знания и исследования. Вы
следуете инстинктам и природным склонностям, признавая правдивость чувств,
могут сказать они. Но ведь чувства заставляют вас верить в то, что
восприятие, или чувственный образ, и есть внешний объект. Вы отказываетесь
от этого принципа в пользу более разумного мнения, согласно которому
восприятия суть только образы чего-то внешнего? В таком случае вы
отступаете от своих естественных склонностей и более непосредственных
мнений и в то же время не удовлетворяете свой разум, который не может найти
убедительного аргумента, основанного на опыте и способного доказать, что
восприятия связаны с какими-то внешними объектами.
Существует еще один скептический аргумент подобного рода, основанный на
самых глубоких философских исследованиях; он заслуживал бы нашего внимания,
если бы была какая-нибудь необходимость погружаться в такую глубь, чтобы
найти аргументы и рассуждения, которые вряд ли могут послужить каким-нибудь
серьезным целям. Современные исследователи единодушно признают, что все
чувственные качества объектов, как-то: твердость, мягкость, теплота, холод,
белизна, чернота и т.д., лишь вторичны и не существуют в самих объектах,
что они суть восприятия ума, не имеющие внешнего архетипа, или образца,
который бы они представляли. Но если это допускается по отношению ко
вторичным качествам, то это же следует вывести и относительно
предполагаемых первичных качеств - протяжения и твердости, причем окажется,
что последние качества так же не могут претендовать на название первичных,
как и первые. Идею протяжения мы получаем исключительно посредством чувств
зрения и осязания, а если все качества, воспринимаемые чувствами,
существуют в уме, но не в объекте, то заключение это должно быть перенесено
и на идею протяжения, которая находится в полной зависимости от чувственных
идей, или идей вторичных качеств. Ничто не может удержать нас от такого
заключения - разве лишь утверждение, что идеи указанных первичных качеств
достигаются путем отвлечения, но мнение это при ближайшем рассмотрении
оказывается непонятным и даже нелепым. Протяжение, недоступное ни осязанию,
ни зрению, нельзя себе представить; точно так же недоступно человеческому
представлению такое протяжение, которое было бы осязаемым или видимым, но
не было бы ни твердым, ни мягким, ни черным, ни белым. Пусть кто-нибудь
попробует представить себе треугольник вообще, который не будет ни
равносторонним, ни разносторонним и стороны которого не будут иметь ни
определенной длины, ни определенных соотношений, - он вскоре убедится в
нелепости всех схоластических понятий об абстракции и общих идеях*.
* Этот аргумент заимствован у Беркли: и действительно, большинство
сочинений этого весьма остроумного автора дают нам лучшие уроки скептицизма
из всех тех. которые можно найти у древних или новых философов, не исключая
и Бейля. Он, однако, заявляет (и, вероятно, вполне искренне) на заглавном
листе, что написал эту книгу не только против атеистов и вольнодумцев, но и
против скептиков. Но, каковы бы ни были его намерения, в действительности
все его аргументы скептические: дто видно т того. что они не допускают
никакого ответа и не порождают никакого убеждения. Единственное действие,
производимое ими,- это мгновенное удивление, нерешительность и смущение,
являющиеся результатом скептицизма.
Итак, первое философское возражение против достоверности чувств, или мнения
о существовании внешнего мира, состоит в следующем: если мнение это
основано на природном инстинкте, то оно противоречит разуму, если же оно
приписывается разуму, оно противоречит природному инстинкту и в то же время
не может быть подтверждено посредством какого-либо разумного довода,
который убедил бы беспристрастного исследователя. Второе возражение идет
еще дальше и признает это мнение противоречащим разуму, по крайней мере
если можно считать принципом разума, что все чувственные качества
существуют в уме, а не в объекте. Лишите материю всех ее представимых
качеств, как первичных, так и вторичных, и вы до некоторой степени
уничтожите ее, оставив только какое-то неизвестное, необходимое нечто в
качестве причины наших восприятий; а это такое несовершенное понятие, что
ни один скептик не сочтет нужным возражать против него.
Часть II
Попытка скептиков подорвать авторитет разума с помощью аргументов и
рассуждений может показаться весьма нелепой, а между тем такова главная
цель всех их исследований и споров. Они стараются найти возражения как
против наших абстрактных рассуждений, так и против тех, которые касаются
фактов и существования.
Главное возражение против всех абстрактных рассуждений основано на идеях
пространства и времени; идеи эти в обыденной жизни и при невнимательном
рассмотрении кажутся очень ясными и понятными, но стоит только подвергнуть
их глубокому научному исследованию (а они-то и являются как раз главным
предметом последнего), и они приведут к принципам, исполненным явных
нелепостей и противоречий. Никакие догматы, придуманные духовенством с
намерением обуздать и подчинить непокорный человеческий разум, никогда не
возмущали здравый смысл больше, нежели учение о бесконечной делимости
пространства со всеми его последствиями, которые торжественно, даже со
своего рода триумфом и ликованием, излагаются всеми математиками и
метафизиками. Реальное количество, которое бесконечно меньше всякого
конечного количества и содержит в себе количества еще бесконечно меньшие,
чем оно само, и т.д. in infinitum,-это такое смелое и удивительное
построение, что никакие мнимые доказательства не в состоянии поддержать
его, ибо оно противоречит всем самым ясным и естественным принципам
человеческого разума *. Но еще более странно то, что эти положения, на
первый взгляд такие нелепые, подкрепляются цепью самых ясных и естественных
рассуждений, причем мы не можем, допустив посылки, не признать в то же
время и выводов из них.
* К каким бы спорам ни подавали повод математические точки, мы должны
допустить существование точек физических, т. е. таких частей протяжения,
которые уже не могут быть разделены или уменьшены ни в восприятии, ни в
воображении. Итак, эти образы, находящиеся в воображении или воспринимаемые
чувствами, абсолютно неделимы, и, следовательно, математики должны
признать, что они бесконечно меньше всякой реальной части протяжения; между
тем для разума, безусловно, ясно, что бесконечное число их составляет
бесконечное пространство; насколько же более это ясно в применении к
бесконечному числу тех бесконечно малых частей протяжения, которые
признаются к тому же бесконечно делимыми!
Что может лучше убедить и удовлетворить нас, чем все заключения
относительно свойств окружностей и треугольников? А между тем если мы
допустим эти свойства, то как же сможем мы отрицать, что угол касания,
образуемый окружностью и касательной к ней, бесконечно меньше всякого угла,
образованного прямыми линиями, что по мере того, как мы будем in infinitum
увеличивать диаметр окружности, угол касания будет еще более уменьшаться
тоже in infinitum и что угол касания, образуемый другими кривыми и
касательными к ним, может быть бесконечно меньше, чем угол, образуемый
любой окружностью и касательной к ней, и т.д. in infinitum? Доказательство
этих положений, по-видимому, столь же неопровержимо, как и доказательство
того, что сумма углов треугольника равна двум прямым углам, хотя последнее
положение представляется естественным и его легко понять, тогда как первое
исполнено противоречий и нелепостей. Разум повергается при этом в своего
рода изумление и недоумение, которые и независимо от возражений скептиков
вызывают в нем недоверие к себе самому и лишают его твердой почвы. Разум
видит яркий свет, освещающий некоторые пункты, но свет этот граничит с
самой глубокой тьмой; между тем сам разум, находясь посередине, так
ослеплен и смущен, что уже не может судить о чем-либо с достоверностью и
уверенностью.
В применении ко времени нелепость этих смелых определений, употребляемых
абстрактными науками, становится, пожалуй, еще более ощутимой, чем в
применении к пространству. Бесконечное число реальных частей времени,
следующих одна за другой и одна за другой исчезающих,- это такое очевидное
противоречие, что допустить его мог бы разве только человек,
рассудительность которого под влиянием научных занятий понесла ущерб,
вместо того чтобы стать более совершенной.
Тем не менее разум должен относиться с тревогой и беспокойством даже к тому
скептицизму, к которому его приводят все эти кажущиеся нелепости и
противоречия. Совершенно непонятно, каким образом ясная и очевидная идея
может содержать в себе нечто противоречащее ей самой или другой ясной и
очевидной идее,- это положение, быть может, самое нелепое из всех, какие
только можно выдвинуть. Итак, нет ничего более скептического, ничего более
способного вызвать колебания и неуверенность, чем этот скептицизм,
основанный на нескольких парадоксальных выводах геометрии или науки о
количестве *.
* Мне кажется, есть возможность избежать этих нелепостей и противоречий,
если допустить, что абстрактных, или общих, идей, собственно говоря, не
существует, что все общие идеи в действительности суть частные, связанные с
общим термином, который при случае вызывает другие частные идеи, в
некотором отношении похожие на имеющуюся налицо идею. Так, когда произносят
слово лошадь, мы тотчас же образуем идею черного или белого животного
определенной величины. обладающего определенной фигурой; но так как этим
словом принято обозначать и животных
...Поділитися у соцмережах
