Жанр: Философия
Кандид, или оптимизм
...ослушайтесь меня,
вернемся поскорее в Европу.
— Как нам вернуться туда, — сказал Кандид, — и куда? На моей родине
болгары и авары режут всех подряд, в Португалии меня сожгут, а здесь мы
ежеминутно рискуем попасть на вертел. Но как решиться оставить края, где
живет Кунигунда?
— Поедемте через Кайенну, — сказал Какамбо, — там мы найдем
французов, которые бродят по всему свету; быть может, они нам помогут.
Должен же Господь сжалиться над нами.
Нелегко было добраться до Кайенны. Положим, они понимали, в каком
направлении надо ехать; но горы, реки, пропасти, разбойники, дикари --
повсюду их ждали устрашающие препятствия. Лошади пали от усталости; провизия
была съедена; целый месяц они питались дикими плодами. Наконец они достигли
маленькой речки, окаймленной кокосовыми пальмами, которые поддержали их
жизнь и надежды.
Какамбо, который всегда давал такие же хорошие советы, как и старуха,
сказал Кандиду:
— Мы не в силах больше идти, мы довольно отшагали; я вижу пустой
челнок на реке, наполним его кокосовыми орехами, сядем в него и поплывем по
течению. Река всегда ведет к какому-нибудь обитаемому месту. Если мы не
найдем ничего приятного, то, по крайней мере, отыщем что-нибудь новое.
— Едем, — сказал Кандид, — и вручим себя Провидению.
Они проплыли несколько миль меж берегов, то цветущих, то пустынных, то
пологих, то крутых. Река становилась все шире; наконец она потерялась под
сводом страшных скал, вздымавшихся до самого неба. Наши путешественники
решились, вверив себя волнам, пуститься под скалистый свод. Река, стесненная
в этом месте, понесла их с ужасающим шумом и быстротой. Через сутки они
вновь увидели дневной свет, но их лодка разбилась о подводные камни; целую
милю пришлось им перебираться со скалы на скалу; наконец перед ними
открылась огромная равнина, окруженная неприступными горами. Земля была
возделана так, чтобы радовать глаз и вместе с тем приносить плоды; все
полезное сочеталось с приятным; дороги были заполнены, вернее, украшены
изящными экипажами из какого-то блестящего материала; в них сидели мужчины и
женщины редкостной красоты; большие красные бараны влекли эти экипажи с
такой резвостью, которая превосходила прыть лучших коней Андалузии, Тетуана
и Мекнеса.
— Вот, — сказал Кандид, — страна получше Вестфалии.
Они с Какамбо остановились у первой попавшейся им на пути деревни.
Деревенские детишки в лохмотьях из золотой парчи играли у околицы в шары.
Пришельцы из другой части света с любопытством глядели на них; игральными
шарами детям служили крупные, округлой формы камешки, желтые, красные,
зеленые, излучавшие странный блеск. Путешественникам пришло в голову поднять
с земли несколько таких кругляшей; это были самородки золота, изумруды,
рубины, из которых меньший был бы драгоценнейшим украшением трона Могола.
— Без сомнения, — сказал Какамбо, — это дети здешнего короля.
В эту минуту появился сельский учитель и позвал детей в школу.
— Вот, — сказал Кандид, — наставник королевской семьи.
Маленькие шалуны тотчас прервали игру, оставив на земле шарики и другие
свои игрушки. Кандид поднимает их, бежит за наставником и почтительно
протягивает ему, объясняя знаками, что их королевекие высочества забыли свои
драгоценные камни и золото. Сельский учитель, улыбаясь, бросил камни на
землю, с большим удивлением взглянул на Кандида и продолжил свой путь.
Путешественники подобрали золото, рубины и изумруды.
— Где мы? — вскричал Кандид. — Должно быть, королевским детям дали в
этой стране на диво хорошее воспитание, потому что они приучены презирать
золото и драгоценные камни.
Какамбо был удивлен не менее, чем Кандид. Наконец они подошли к первому
деревенскому дому; он напоминал европейский дворец. Толпа людей суетилась в
дверях и особенно в доме; слышалась приятная музыка, из кухни доносились
нежные запахи. Какамбо подошел к дверям и услышал, что говорят по-перуански;
это был его родной язык, ибо, как известно, Какамбо родился в Тукумане, в
деревне, где другого языка не знали.
— Я буду вашим переводчиком, — сказал он Кандиду, — войдем, здесь
кабачок.
Тотчас же двое юношей и две девушки, служившие при гостинице, одетые в
золотые платья, с золотыми лентами в волосах, пригласили их сесть за общий
стол. На обед подали четыре супа, из них каждый был приготовлен из двух
попугаев, вареного кондора, весившего двести фунтов, двух жареных обезьян,
превосходных на вкус; триста колибри покрупнее на одном блюде и шестьсот
помельче на другом; восхитительные рагу, воздушные пирожные — все на блюдах
из горного хрусталя. Слуги и служанки наливали гостям различные ликеры из
сахарного тростника.
Посетители большею частью были купцы и возчики — все чрезвычайно
учтивые; они с утонченной скромностью задали Какамбо несколько вопросов и
очень охотно удовлетворяли любопытство гостей.
Когда обед был окончен, Какамбо и Кандид решили, что щедро заплатят,
бросив хозяину на стол два крупных кусочка золота, подобранных на земле;
хозяин и хозяйка гостиницы расхохотались и долго держались за бока. Наконец
они успокоились.
— Господа, — сказал хозяин гостиницы, — конечно, вы иностранцы, а мы
к иностранцам не привыкли. Простите, что мы так смеялись, когда вы нам
предложили в уплату камни с большой дороги. У вас, без сомнения, нет местных
денег, но этого и не надобно, чтобы пообедать здесь. Все гостиницы,
устроенные для проезжих купцов, содержатся за счет государства. Вы здесь
неважно пообедали, потому что это бедная деревня, но в других местах вас
примут как подобает.
Какамбо перевел Кандиду слова хозяина гостиницы. Кандид слушал их с тем
же удивлением и недоумением, с каким его друг Какамбо переводил.
— Что же, однако, это за край, — говорили они один другому, — не
известный всему остальному миру и природой столь не похожий на Европу?
Вероятно, это та самая страна, где все обстоит хорошо, ибо должна же такая
страна хоть где-нибудь да существовать. А что бы ни говорил учитель Панглос,
мне часто бросалось в глаза, что в Вестфалии все обстоит довольно плохо.
ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ
Что они видели в стране Эльдорадо
Какамбо засыпал вопросами хозяина гостиницы; тот ему сказал:
— Я человек неученый и тем доволен; но есть у нас здесь старец, бывший
придворный, — он самый образованный человек в государстве и очень
разговорчивый.
Тотчас он проводил Какамбо к старцу. Кандид же оказался теперь на
вторых ролях и молча сопровождал своего слугу. Они вошли в дом, очень
простой, так как дверь была всего-навсего из серебра, а обшивка комнат
всего-навсего из золота; но все было сработано с таким вкусом, что не
проиграло бы и при сравнении с самыми богатыми дверями и обшивкой. Приемная,
правда, была украшена только рубинами и изумрудами, но порядок, в котором
все содержалось, искупал с избытком эту чрезвычайную простоту.
Старец принял двух иностранцев, сидя на софе, набитой пухом колибри,
угостил их ликерами в алмазных чашах, потом в следующих словах удовлетворил
их любопытство:
— Мне сто семьдесят два года, и я узнал от моего покойного отца,
королевского конюшего, об удивительных переворотах в Перу, свидетелем
которых он был. Наше государство — это древнее отечество инков, которые
поступили очень неблагоразумно, когда отправились завоевывать другие земли:
в конце концов они сами были уничтожены испанцами.
Те государи из этой династии, которые остались на родине, были куда
благоразумнее; с народного согласия они издали закон, следуя которому ни
один житель не имел права покинуть пределы своей маленькой страны; этим мы
сберегли нашу простоту и наше благоденствие. У испанцев было лишь смутное
представление о нашем государстве; они назвали его Эльдорадо, а один
англичанин, некий кавалер Ролей, даже приблизился к нашим границам около ста
лет назад, но так как мы окружены неприступными скалами и пропастями, то
вплоть до настоящего времени нам нечего было бояться посягательств
европейских народов, которыми владеет непостижимая страсть к грязи и камням
нашей земли и которые, дабы завладеть ими, готовы были бы перебить нас всех
до единого.
Разговор длился долго: говорили о государственном устройстве, о нравах,
о женщинах, о зрелищах, об искусствах. Наконец Кандид, у которого всегда
была склонность к метафизике, велел Какамбо спросить, есть ли в этой стране
религия.
Старец слегка покраснел.
— Как вы можете в этом сомневаться? — сказал он. — Неужели вы
считаете нас такими неблагодарными людьми?
Какамбо почтительно спросил, какая религия в Эльдорадо. Старец опять
покраснел.
— Разве могут существовать на свете две религии? — сказал он. — У
нас, я думаю, та же религия, что и у вас; мы неустанно поклоняемся богу.
— Только одному богу? — спросил Какамбо, который все время переводил
вопросы Кандида.
— Конечно, — сказал старец, — их не два, не три, не четыре.
Признаться, люди из вашего мира задают очень странные вопросы.
Кандид продолжал расспрашивать этого доброго старика; он хотел знать,
как молятся богу в Эльдорадо.
— Мы ничего не просим у него, — сказал добрый и почтенный мудрец, --
нам нечего просить: он дал нам все, что нам нужно; мы непрестанно его
благодарим.
Кандиду было любопытно увидеть священнослужителей, он велел спросить,
где они. Добрый старец засмеялся.
— Друзья мои, — сказал он, — мы все священнослужители; и наш
государь, и все отцы семейств каждое утро торжественно поют благодарственные
гимны; им аккомпанируют пять-шесть тысяч музыкантов.
— Как! У вас нет монахов, которые всех поучают, ссорятся друг с
другом, управляют, строят козни и сжигают инакомыслящих?
— Смею надеяться, мы здесь не сумасшедшие, — сказал старец, — все мы
придерживаемся одинаковых взглядов и не понимаем, что такое ваши монахи.
При этих словах Кандид пришел в восторг. Он говорил себе: "Это совсем
не то, что в Вестфалии и в замке господина барона; если бы наш друг Панглос
побывал в Эльдорадо, он не утверждал бы более, что замок Тундер-тен-Тронк --
лучшее место на земле. Вот как полезно путешествовать!"
После этой длинной беседы добрый старец велел запрячь в карету шесть
баранов и приказал двенадцати слугам проводить путешественников ко двору.
— Простите меня, — сказал он им, — за то, что мой возраст лишает
меня счастья сопровождать вас. Государь примет вас так, что вы не останетесь
недовольны и, без сомнения, отнесетесь снисходительно к тем обычаям страны,
которые вам, возможно, не понравятся.
Кандид и Какамбо садятся в карету; шесть баранов летят во всю прыть, и
менее чем в четыре часа они приезжают в королевский дворец, расположенный на
окраине столицы. Портал дворца был двухсот двадцати пяти футов высотой и ста
— шириной; невозможно было определить, из чего он сделан, но бросалось в
глаза, что дивный материал этого здания не идет и в сравнение с теми
булыжниками и песком, которые мы именуем золотом и драгоценными камнями.
Двадцать прекрасных девушек из охраны встретили Кандида и Какамбо,
когда те вышли из кареты, проводили их в баню, надели на них одежды из пуха
колибри; после этого придворные кавалеры и дамы, согласно принятому обычаю,
ввели их в покои его величества, причем им пришлось идти между двумя рядами
музыкантов, число которых достигало двух тысяч. Когда они подошли к тронному
залу, Какамбо спросил у камергера, как здесь полагается приветствовать его
величество. Встать ли на колени или распластаться на полу? Положить ли руки
на голову или скрестить за спиной? Лизать пыль с пола? Одним словом, какова
церемония?
— Обычай таков, — сказал камергер, — что каждый обнимает короля и
целует в обе щеки.
Кандид и Какамбо бросаются на шею его величеству, который принимает их
столь милостиво, что это не поддается описанию, и любезно приглашает на
ужин.
В ожидании ужина им показали город, общественные здания, вздымавшиеся
до облаков, рынки, украшенные тысячью колонн, фонтаны чистой воды, фонтаны
розовой воды, фонтаны ликеров из сахарного тростника, которые неустанно
текли в большие водоемы, выложенные каким-то драгоценным камнем, издававшим
запах, подобный запаху гвоздики и корицы. Кандид попросил показать ему, где
у них заседает суд; ему ответили, что этого учреждения у них нет, что в
Эльдорадо никого не судят. Он осведомился, есть ли у них тюрьмы, и ему
сказали, что и тюрем у них нет. Более всего удивил и порадовал Кандида
дворец науки с галереей в две тысячи шагов, уставленной математическими и
физическими инструментами.
Они успели осмотреть лишь тысячную часть города, как уже пришло время
ехать к королю. Кандида посадили за стол вместе с его величеством, слугою
Какамбо и несколькими дамами. Никогда он не ужинал вкуснее и не бывал в
обществе столь остроумного собеседника, каким оказался его величество.
Какамбо переводил Кандиду остроты короля, и даже в переводе они сохраняли
свою соль. Это удивляло Кандида не меньше, чем все остальное.
Они провели месяц в этой гостеприимной стране. Кандид без устали
повторял Какамбо:
— Воистину, мой друг, замок, где я родился, хуже страны, где мы теперь
находимся. А все-таки здесь нет Кунигунды, да и у вас, без сомнения,
осталась любовница в Европе. Если мы поселимся здесь, мы ничем не будем
отличаться от местных жителей. А вот если вернемся в наш мир и привезем с
собой только двенадцать баранов, нагруженных эльдорадскими камнями, мы будем
богаче, чем все короли, вместе взятые. Мы больше не будем бояться
инквизиторов и без труда освободим Кунигунду.
Эти рассуждения были по душе Какамбо; люди так любят блуждать по свету,
чваниться перед соотечественниками и похваляться увиденным во время
странствий, что двое счастливцев решили отказаться от своего счастья и
попросить у его величества, чтобы он позволил им уехать.
— Вы делаете глупость, — сказал им король. — Я знаю, страна моя не
бог весть что; но где можно прожить недурно, там и надо оставаться. Я,
разумеется не имею права удерживать иностранцев; это тирания, которая
противна и нашим обычаям, и нашим законам; все люди свободны; вы уедете
когда захотите, но помните, что выбраться отсюда очень трудно. Невозможно
подняться по быстрой реке, по которой вы каким-то чудом спустились и которая
течет под сводом скал. Горы, окружающие мое государство, достигают десяти
тысяч футов в вышину и отвесны, как стены; в ширину они достигают более
десяти миль и обрываются в бездонные пропасти. Впрочем, если вы непременно
хотите уехать, я прикажу механикам построить машину, чтобы вас удобно
переправить через горы. Но уж дальше на провожатых не рассчитывайте, ибо мои
подданные дали клятву никогда не переступать границ королевства и не нарушат
ее — они достаточно разумные люди. Не считая этого, просите у меня все, что
вам заблагорассудится.
— Мы просим у вашего величества, — сказал Какамбо, — только
нескольких баранов, нагруженных съестными припасами, камнями и грязью вашей
страны. Король засмеялся.
— Не понимаю, — сказал он, — что хорошего находят жители Европы в
нашей желтой грязи, но берите ее сколько хотите, и пусть она пойдет вам на
пользу.
Он немедленно отдал приказ механикам соорудить машину, чтобы
переправить этих странных людей за пределы королевства. Три тысячи ученых
физиков работали над нею; через две недели она была готова и стоила всего
двадцать миллионов стерлингов в ходячей монете той страны. Кандид и Какамбо
сели в машину; с собой у них были два больших красных барана, оседланных и
взнузданных, чтобы ехать на них, когда путники уже преодолеют горы; двадцать
вьючных баранов, нагруженных съестными припасами; тридцать — с образцами
того, что было в стране наиболее любопытного; пятьдесят — груженных
золотом, самоцветными камнями и алмазами. Король нежно обнял залетных
гостей.
Прекрасное зрелище представлял их отъезд, и занятно было смотреть, с
каким искусством были подняты они со своими баранами на вершину гор. Физики
доставили их в безопасное место и вернулись. У Кандида теперь не было иного
желания и иной мысли, как подарить этих баранов Кунигунде.
— У нас есть, — говорил он, — чем заплатить губернатору
Буэнос-Айреса, если только Кунигунду вообще можно оценить в деньгах. Едем в
Кайенну, сядем на судно, а потом посмотрим, какое королевство нам купить.
Что произошло в Суринаме, и как Кандид
познакомился с Мартеном
Первый день прошел для наших путешественников довольно приятно. Их
ободряла мысль, что они обладают сокровищами, превосходящими богатства Азии,
Европы и Африки. Кандид в восторге писал имя Кунигунды на каждом дереве. На
другой день два барана увязли в болоте и погибли со всем грузом; два других
околели от усталости несколько дней спустя; семь или восемь подохли от
голода в пустыне; несколько баранов сорвались в пропасть. Прошло сто дней
пути — и вот у них осталось только два барана.
Кандид сказал Какамбо:
— Мой друг, ты видишь, как преходящи богатства мира сего; нет на свете
ничего прочного, кроме добродетели и счастья новой встречи с Кунигундой.
— Согласен, — сказали Какамбо, — но у нас осталось еще два барана с
сокровищами, каких не было и не будет даже у короля Испании. Вот я вижу
вдали город, — думаю, что это Суринам, принадлежащий голландцам. Наши беды
приходят к концу, скоро начнется благоденствие.
По дороге к городу они увидели негра, распростертого на земле,
полуголого, — на нем были только синие полотняные панталоны; у бедняги не
хватало левой ноги и правой руки.
— О боже мой! — воскликнул Кандид и обратился к негру по-голландски.
— Что с тобою и почему ты в таком ужасном состоянии?
— Я жду моего хозяина господина Вандердендура, известного купца, --
отвечал негр.
— Так это господин Вандердендур так обошелся с тобою? — спросил
Кандид.
— Да, господин, — сказал негр, — таков обычай. Два раза в год нам
дают только вот такие полотняные панталоны, и это вся наша одежда. Если на
сахароварне у негра попадает палец в жернов, ему отрезают всю руку; если он
вздумает убежать, ему отрубают ногу. Со мной случилось и то и другое. Вот
цена, которую мы платим за то, чтобы у вас в Европе был сахар. А между тем,
когда моя мать продала меня на Гвинейском берегу за десять патагонских
монет, она мне сказала: "Дорогое мое дитя, благословляй наши фетиши, почитай
их всегда, они принесут тебе счастье; ты удостоился чести стать рабом наших
белых господ и вместе с тем одарил богатством своих родителей". Увы! Я не
знаю, одарил ли я их богатством, но сам-то я счастья не нажил. Собаки,
обезьяны, попугаи в тысячу раз счастливее, чем мы; голландские жрецы,
которые обратили меня в свою веру, твердят мне каждое воскресенье, что все
мы — потомки Адама, белые и черные. Я не силен в генеалогии, но если
проповедники говорят правду, мы и впрямь все сродни друг другу. Но подумайте
сами, можно ли так ужасно обращаться с собственными родственниками?
— О Панглос! — воскликнул Кандид. — Ты не предвидел этих гнусностей.
Нет, отныне я навсегда отказываюсь от твоего оптимизма.
— Что такое оптимизм? — спросил Какамбо.
— Увы, — сказал Кандид, — это страсть утверждать, что все хорошо,
когда в действительности все плохо.
И он залился слезами, глядя на негра; плача о нем, он вошел в Суринам.
Первым делом они справились, нет ли в порту какого-нибудь корабля,
отплывающего в Буэнос-Айрес. Тот, к кому они обратились, оказался испанским
судохозяином и согласился заключить с ними честную сделку. Он назначил им
свидание в кабачке. Кандид и верный Какамбо отправились туда вместе со
своими двумя баранами и стали его ждать.
У Кандида всегда было что на душе, то и на языке; он рассказал испанцу
все свои приключения и признался, что хочет похитить Кунигунду.
— Нет, я поостерегусь везти вас в Буэнос-Айрес — меня там повесят, да
и вас тоже: прекрасная Кунигунда — любимая наложница губернатора,
Эти слова поразили Кандида как удар грома. Он долго плакал; наконец он
обратился к Какамбо:
— Вот, мой друг, — сказал он ему, — что ты должен сделать: у каждого
из нас брильянтов в карманах на пять-шесть миллионов. Ты хитрее меня;
поезжай в Буэнос-Айрес и освободи Кунигунду. Если губернатор откажет, дай
ему миллион; если и тут заупрямится — дай два. Ты не убивал инквизитора,
тебе бояться нечего. Я снаряжу другой корабль и буду тебя ждать в Венеции.
Это свободная страна, где можно не страшиться ни болгар, ни аваров, ни
евреев, ни инквизиторов.
Какамбо одобрил это благоразумное решение. Ои был в отчаянии, что надо
разлучиться с добрым господином, который сделался его задушевным другом; но
радостное сознание, что он будет полезен Кандиду, превозмогло скорбь. Они
обнялись, обливаясь слезами; Кандид наказал ему не забывать доброй старухи.
В тот же день Какамбо отправился в путь; очень добрый человек был Какамбо.
Кандид остался еще на некоторое время в Суринаме, ожидая, пока другой
какой-нибудь купец не согласится отвезти в Италию его и двух баранов,
которые у него еще остались. Он нанял слуг, купил все необходимое для
долгого путешествия; наконец к нему явился господин Вандердендур, хозяин
большого корабля.
— Сколько вы возьмете, — спросил Кандид этого человека, — чтобы
доставить меня прямым путем в Венецию — меня, моих людей, мой багаж и двух
вот этих баранов?
Купец запросил десять тысяч пиастров. Кандид, не раздумывая,
согласился. "Ого! — подумал Вандердендур. — Этот иностранец дает десять
тысяч пиастров, не торгуясь — должно быть, он очень богат".
Вернувшись через минуту, он объявил, что не повезет его иначе, как за
двадцать тысяч.
— Ну, хорошо! Вы получите двадцать тысяч, — сказал Кандид.
"Ба! — сказал себе купец. — Этот человек дает двадцать тысяч пиастров
с такой же легкостью, как и десять".
Он снова приходит и говорит, что меньше, чем за тридцать тысяч
пиастров, он не согласится.
— Что ж, заплачу вам и тридцать тысяч, — отвечал Кандид.
"Ну и ну! — опять подумал голландский купец. — Тридцать тысяч
пиастров ничего не значат для этого человека; без сомнения, его бараны
навьючены несметными сокровищами; не будем более настаивать, возьмем пока
тридцать тысяч, а там увидим".
Кандид продал два некрупных алмаза, из которых меньший стоил, столько,
сколько требовал, судохозяин. Он заплатил деньги вперед. Бараны были
переправлены на судне. Кандид отправился вслед за ними в маленькой лодке,
чтобы на рейде сесть на корабль. Купец немедля поднимает паруса и выходит из
гавани, пользуясь попутным ветром. Кандид, растерянный и изумленный, вскоре
теряет его из виду.
— Увы! — воскликнул он. — Вот поступок, достойный обитателя Старого
Света!
Кандид вернулся на берег, погруженный в горестные думы, — он потерял
то, что могло бы обогатить двадцать монархов.
Он отправился к голландскому судье. Так как он был несколько
взволнован, то сильно постучал в дверь, а войдя, рассказал о происшествии
немного громче, чем следовало бы. Судья начал с того, что оштрафовал его на
десять тысяч пиастров за произведенный шум, потом терпеливо выслушал
Кандида, обещал заняться его делом тотчас же, как возвратится купец, и
заставил заплатить еще десять тысяч пиастров судебных издержек.
Этот порядок судопроизводства окончательно привел Кандида в отчаяние;
ему пришлось испытать, правда, несчастья, в тысячу раз более тяжелые, но
хладнокровие судьи и наглое воровство судохозяина воспламенили его желчь и
повергли его в черную меланхолию. Людская злоба предстала перед ним во всем
своем безобразии; в голову ему приходили только мрачные мысли. Наконец,
когда стало известно, что в Бордо отплывает французский корабль, Кандид, у
которого уже не было баранов, нагруженных брильянтами, нанял каюту по
справедливой цене и объявил в городе, что заплатит за проезд, пропитание и
даст сверх того еще две тысячи пиастров честному человеку, который захочет
совершить с ним путешествие, но с тем условием, что этот человек будет самым
разочарованным и самым несчастным во всей этой провинции.
К нему явилась толпа претендентов, которую едва ли вместил бы и целый
флот. Кандид по внешнему виду отобрал человек двадцать, показавшихся ему
довольно обходительными; все они утверждали, что вполне отвечают его
требованиям. Он собрал их в кабачке и накормил ужином, потребовав, чтобы
каждый поклялся правдиво рассказать свою историю; он обещал им выбрать того,
кто покажется ему наиболее достойным жалости и наиболее правым в своем
недовольстве судьбою; остальным пообещал небольшое вознаграждение.
Беседа затянулась до четырех утра. Кандид, слушая рассказы собравшихся,
вспоминал слова, сказанные ему старухой на пути в Буэнос-Айрес, и ее
предложение побиться об заклад насчет того, что нет человека на корабле,
который не перенес бы величайших несчастий. При каждом новом рассказе он
возвращался мыслью к Панглосу.
"Панглосу, — думал он, — трудно было бы теперь отстаивать свою
систему. Хотел бы я, чтобы он был здесь. Все идет хорошо, это правда, но
только в одной-единственной из всех земных стран — в Эльдорадо".
Наконец он остановил свой выбор на бедном ученом
...Поділитися у соцмережах
