Жанр: Философия
Проблема прогресса
...емле;
неограниченная власть — Царю, свобода мнения и слова --
народу",-- такова любимая формула славянофилов 48).
Самодержавие сильно доверием народа, его свет — свет
отраженный. Царь должен слушать свободное слово народа, должен
знать народную душу. "Истинно самодержавная власть, — пишет Д.
Х., — непременно себя проявит всяческими видами общения с
народом, из которых одним может быть и Земский Собор" 49). На
созыве совещательной Земской Думы особенно настаивал А. И.
Кошелев в своих заграничных брошюрах: — "Самодержавие, само
себе предоставленное,-- писал он: — в настоящее время не может
не чувствовать своей несостоятельности, в виду предлежащих ему
все более и более усложняющихся задач, и не сознавать тяжкой
ответственности за свершаемые им дела. Пользуясь советом
народных избранников, оно разделит с ними ответственность за
делаемое" 50).
Взаимное доверие между царем и народом не нуждается ни в
каких внешних, формальных обеспечениях: "Гарантия не нужна! --
с обычным своим пафосом восклицает Белинский славянофильства,
Константин Аксаков. — Гарантия есть зло. Где нужна она, там
нет добра; пусть лучше разрушится жизнь, в которой нет доброго,
чем стоять с помощью зла. Вся сила в идеале. Да и что стоят
условия и договоры, коль скоро нет силы внутренней?.. Вся сила
в нравственном убеждении. Это сокровище есть в России, потому
что она всегда в него верила и не прибегала к договорам" 51).
Ту же мысль развивает и Иван Аксаков: — "не на контракте, не
на договоре зиждутся в России отношения народа к царю, а на
страхе Божием, на вере в святыню человеческой совести и души"
52). Западный принцип "количества", принцип suffrage universel,
"эту истинно недостойную, подлую охоту за голосами" глубоко
презирали идеологи нашей самобытности 53).
Конечно, славянофилы понимали, что их философия русского
самодержавия не есть апология факта, теория исторически
подлинного, всецело себя раскрывшего явления. Они сами считали,
что это — лишь философия идеи, начала, внутренно заложенного в
русскую жизнь, — в качестве идеала, перед нею стоящего.
Разумеется, этот идеал никогда не воплощался целиком, жизнь
всегда была ниже его, но важно то, что она всегда к нему
стремилась и тяготела. Здесь уместно припомнить слова
Достоевского: — "Судите русский народ не по тем мерзостям,
которые он так часто делает, а по великим и святым вещам, по
которым он и в самой мерзости своей постоянно вздыхает; судите
наш народ не по тому, что он есть, а по тому, чем он желал бы
стать" 54). Даже К. Аксаков, при всем своем "максимализме",
признавал, что "нет ни в одном обществе истинного
христианства". "Но,-- прибавляет он,-- христианство истинно, и
христианство есть единый истинный путь". Этот путь
христианства, по убеждению славянофилов,-- лег в основу русской
жизни, являясь как бы тем ее постоянным "камертоном", который
указывает правильное направление и в то же время отмечает
степень фактического отклонения от него 55).
Однако, здесь уместно оговориться, что и самодержавие,
подобно всякой земной политической форме, не являлось для
славянофилов выражением абсолютного, непререкаемого
совершенства, предметом поклонения, целью в себе. Религиозные
предпосылки доктрины, составлявшие ее душу, предохраняли ее от
какого бы то ни было идолопоклонства. Очень знаменательным в
этом смысле представляется следующее заявление К. Аксакова:
"Поняв с принятием христианской веры, что свобода только в
духе, Россия постоянно стояла за свою душу, за свою веру. С
другой стороны, зная, что совершенство на земле невозможно, она
не искала земного совершенства, и поэтому, выбрав лучшую (т.-е.
меньшую из зол) из правительственных форм, она держалась ее
постоянно, не считая ее совершенною. Признавая свободно власть,
она не восставала против нее и не унижалась перед нею" 56).
Таким образом, даже и в чистом, идеальном своем воплощении
самодержавие, согласно смыслу учения славянофильства, есть
ценность по существу условная, подчиненная, лишь наименьшее из
неизбежных зол. Но для конкретной исторической действительности
и эта политическая форма, будучи лучшей, естественно является
далеко не всегда досягаемою целью...
Ближе всего к такой цели русская жизнь была в московский
период нашей истории и особенно — в эпоху первых Романовых.
Отношения Государства к Земле тогда, по мнению славянофилов,
более, чем когда-либо соответствовали чистой идее самодержавия.
Русский царь тогда не был ни азиатским деспотом, ни
автократором западного абсолютизма. Московский период
представляет одно государство всея Руси и одну общину всея
Руси, еще хранящие память о том взаимном доверии, которое было
положено в основу их союза еще при Рюрике. Первый русский царь
созывает первый земский собор. И затем долгие годы путем
земских, почти не расходившихся дум или соборов стерегла земля
неприкосновенность и достоинство самодержавной власти: --
"совет всей Земли, Земский собор — подчеркивает Константин
Аксаков, — был явлением не случайным, но коренным, основным,
жизненным явлением древней России". И древние цари вначале
верили своему народу, а народ верил царям 57).
Впрочем, сами славянофилы не могли не сознавать, что их
взгляду на государственный строй древней Руси недостает
прочного научного обоснования. "Мы еще ничего не доказали, или
очень немногое, — писал Ю. Самарин К. Аксакову в 1845 году.--
Все, что мы утверждаем о нашей истории, о нашем народе, об
особенностях нашего прошедшего развития, — все это угадано, а
не выведено" 58). Сами они признавали, что и в московском
периоде многое хорошее существовало только в законе, а не на
деле: — "иначе — пишет Хомяков, — представился бы случай
единственный в мире: золотой век, о котором никто не помнит
через 150 лет, несмотря на крайнюю железность последовавшего"
59). Однако же, при всех этих оговорках, славянофилы крепко
верили, что именно в древней Руси отношение между властью и
народом покоилось на нормальных основах, на тесной взаимной
нравственной связи 60). Эта непосредственная связь царя с
народом длилась до Петра. С него начинается новый период
русской истории — "петербургский период", когда Россия, по
выражению К. Аксакова, "дает страшный крюк", кидает родную
дорогу и примыкает к западной 61), когда русское государство
сходит с исторического русского пути и направляется в сторону
от него. — Кто же виноват тут? — Славянофилы не сомневались,
что эта великая историческая вина падает не на русский народ, а
на русское государство, русскую власть, на русских царей.
Константин Аксаков откровенно высказывается по этому
поводу в "записке о внутреннем состоянии России", поданной им
через графа Блудова Александру II при восшествии его на престол
62). "Если народ не посягает на государство, то и государство
не должно посягать на народ... Русский народ так и остался
верен своему взгляду и не посягнул на государство; но
государство в лице Петра посягнуло на народ, вторгнулось в его
жизнь, в его быт... Совершился разрыв царя с народом,
разрушился древний союз Земли и Государства. Вместо прежнего
союза образовалось иго Государства над землею, и русская земля
стала как бы завоеванною, а государство — завоевателем.
Русский монарх получил значение деспота, а свободный подданный
народ — значение раба-невольника в своей земле!.. Действие
свободной земской стихии было заглушено вконец" 63). "Вся суть
реформы Петра, — утверждает Д. Х., — сводится к одному: к
замене русского самодержавия абсолютизмом. Самодержавие...
становится с него Римо-Германским императорством... Власть ради
власти, автократорство ради самого себя, самодовлеющее — вот
чем Петр и его преемники, а за ними их современные апологеты,
стремились заменить живое народное понятие об органическом
строе государства, в котором царь — глава, народ — члены,
требующие для правильного действия своего "взаимодействия" и
"органической связи", при наличности которых "свобода" власти
не исключает зависимости от общих всему народному организму
начал; при наличности же ее свобода власти — не произвол, а
зависимость народа — не рабство" 64). А склонный ко всяческим
крайностям и преувеличениям Константин Аксаков в письме к
Гоголю так формулирует свое отношение к петровскому делу:
"Вот великая истина: — поклонение перед публикой и
презрение к народу. Знаете вы знаменитое восклицание
полицмейстера: публика вперед, народ назад! Это может стать
эпиграфом к истории Петра" 65).
Однако, было бы ошибочным думать, что славянофилы
относились к петровской реформе с отрицанием безусловным,
всесторонним. Многое в ней они признавали необходимым 66). Но
им претил дух автократорства, государственного абсолютизма,
которым она была проникнута. После Петра русского самодержавия
уже не существует. Земский тип государства сменяется типом
полицейским, "Власть обставляется такими мерами политической
предосторожности, как-будто русский монарх есть завоеватель или
узурпатор" 67). Чем дальше, тем все сильнее возрастал гнет
государственной власти над народом, тем все более и более
чуждыми становились русскому народу его императоры. "Вся земля
русская,-- утверждал А. С. Хомяков,--превратилась как бы в
корабль, на котором слышатся лишь слова немецкой команды" 68).
"Государь, — жалуется К. Аксаков, — является какою-то
неведомою силой, ибо об ней и говорить, и рассуждать нельзя, а
которая между тем вытесняет все нравственные силы... "Моя
совесть", — скажет человек. "Нет у тебя совести, — возражают
ему: — как смеешь ты иметь свою совесть? Твоя совесть --
Государь, о котором ты и рассуждать не должен". "Мое
отечество", — скажет человек. "Это не твое дело! — говорят
ему: — что касается России, до тебя, без дозволения, не
касается; твое отечество — Государь, которому ты должен быть
рабски преданным". "Моя вера",-- скажет человек. "Государь есть
глава Церкви",-- отвечают ему (вопреки православному учению, по
которому глава Церкви Христос); "твоя вера — Государь". "Мой
Бог",-- скажет, наконец, человек. "Бог твой — Государь: он
есть земной бог" 69).
Вот к чему привел петровский переворот! С тех пор
Государство стало систематически вторгаться во внутреннюю жизнь
Земли, нарушать пределы своей компетенции. "И на этом
внутреннем разладе, как дурная трава, выросла непомерная,
бессовестная лесть, уверяющая во всеобщем благоденствии,
обращающая почтение к царю в идолопоклонство, воздающая ему,
как идолу, божескую честь" 70).
На этой нездоровой основе и возникло то тягостное
раздвоение между народом и властью, на которое столь часто и
столь горько жалуются в своих письмах славянофилы. "Положение
наше совершенно отчаянное,-- записывает Вера Сергеевна Аксакова
в своем дневнике 28 ноября 1854 года: — не внешние враги нам
страшны, но внутренние — наше правительство, действующее
враждебно против народа, парализующее силы духовные, приносящие
в жертву своим личным немецким выгодам его душевные стремления,
его силы, его кровь" 71).
Смелое обличение петербургского порядка вещей с точки
зрения славянофильства находим мы и у Д. Х.: "Как только,--
пишет он,-- взамен старого начала предания и того, что
называлось "старина", выкинуто было знамя "упразднения всего
этого хлама" во имя нового высшего начала, более культурного:
"l'йtat c'est moi" (сослужившего такую печальную службу
наследникам Людовика ХIV и державе его), тотчас начинается эра
принципиального произволения, сначала воплотившегося в
громадной личности Петра, а от него усвоенного его преемниками,
и очень красноречиво выраженная словами императора Николая
Павловича, с указанием на свою грудь, — "все должно исходить
отсюда"... В этом новом строе выразилась идея абсолютизма, но в
своеобразном виде. Абсолютный, т.-е. от народа отрешенный
государь заслоняется абсолютной бюрократией, которая, создав
бесконечно сложный государственный механизм, под именем царя,
под священным лозунгом самодержавие, работает по своей
программе, все разрастаясь и разрастаясь и опутывая, как плющ,
как царя, так и народ, благополучно друг от друга отделенных
петровским началом западного абсолютизма. Лозунг бюрократии не
divide et impera, но impera quia sunt divisi 72).
Так относились славянофилы к петербургскому периоду или,
как предпочитает называть его К. Аксаков,-- к "петербургскому
эпизоду" русской истории. Они считали его сплошным историческим
недоразумением. Они ненавидели Петербург, этот "эксцентричный
центр" России, "символ и знамя отчуждения от народа", "творец и
пестун казенщины", это своеобразное окно в Европу, смотреть в
которое можно лишь обратившись спиною ко всей остальной России
и к русскому народу, этот город "бюрократической опричнины, где
народная жизнь не чувствуется и не слышится, а только
рапортуется". Они считали опасной, если не гибельной для
отечества, внутреннюю политику петербургского правительства,
"антинациональную" в ее основных тенденциях 73). Недаром они
были гонимою сектою. Недаром заслужили они в Петербурге
репутацию неблагонадежных людей 74).
Они требовали возвращения назад, "домой", к тому
самодержавно-земскому строю, который был будто бы близок к
осуществлению в московской Руси. При этом они настойчиво
подчеркивали, что в их призыве нет ничего реакционного. Еще И.
В. Киреевский говорил, что "если старое было лучше теперешнего,
из этого еще не следует, чтобы оно было лучше теперь" 75).
"Нужно возвратиться не к состоянию древней Руси, а к пути
древней Руси", — так учили славянофилы. Первыми же
практическими шагами к этому возврату домой, к этому
"обновлению стариною", они считали два условия: "полная свобода
слова устного, письменного и печатного — всегда и постоянно; и
Земский Собор в тех случаях, когда правительство захочет
спросить мнение страны" 76).
И мы не можем не признать, что в их лозунге "домой" не
было, действительно, ничего "реакционного" в общепринятом
смысле этого слова. Он означал — этот лозунг — лишь указание
на только-что нами изложенную концепцию самодержавия.
---------------------------------------------------------------------------
38) К. Аксаков, т. I, стр. 17. Любопытное, выдержанное в
духе славянофильства истолкование акта призвания варягов дает
проф. В. Лешков, "Русский народ и государство", Москва, 1858,
стр. 136 — 141.
39) "Записка" стр. 30.
40) К. Аксаков, т. 1, стр. 277.
41) Д. Х. "Самодержавие", 1903 г., стр. 40, 41.
42) Т. V, стр. 55.
43) А. С. Хомяков, т. VIII, стр. 200 — 201. Здесь
любопытно отметить, что один из идеологов позднейшего
"неославянофильства" о. Павел Флоренский в своей статье-брошюре
"Около Хомякова" (1916 г.) категорически высказывает крайнее
свое недовольство вождем первого поколения славянофилов за то,
что тот якобы несомненно держался теории народного
суверенитета. "По теории Хомякова,-- негодует о. Флоренский --
русские цари самодержавны потому, что такою властью одарил их
русский народ после смутного времени. Следовательно, не народ
— дети от Царя-Отца, но Отец-Царь от детей — народа.
Следовательно, Самодержец есть Самодержец не "Божиею милостью",
а народною волею. Следовательно, не потому народ призвал
Романовых на престол царский, что в час просветления, очищенным
страданиями сердцем узрел совершившееся определение воли
Божией, почуял, что Михаил Феодорович уже получил от Бога венец
царский, а потому избрал, что так заблагорассудил наиудобнейшим
для себя — даровать Михаилу Феодоровичу власть над Русью,--
одним словом, не сыскал своего Царя, а сделал себе Царя..."
44) М. Лемке, назв. соч., стр. 215.
45) Цит. соч., стр. 9.
46) "Ни одна страна в мире не способна вынести такой
широкой, истинно доброй свободы, какую если и не имеет, то
могла бы вынести Россия, благодаря основному началу своего
государственного строя" (И. Аксаков, т. V, стр. 121). Эта
мысль, между прочим, целиком разделяется и Н. Я Данилевским: --
"Едва ли существовал и существует народ, — читаем мы у него:
— способный вынести большую долю свободы и имеющий менее
склонности злоупотреблять ею, чем народ русский" ("Россия и
Европа", СПБ, 1895, стр. 533 и сл.)
47) "Записка", стр. 32.
48) К. Аксаков, т. I, стр. 284, 147.
49) Цит. соч., стр. 46.
50) "Общая земская дума в России", Berlin, 1887, стр. 40.
51) Т. I, стр. 18. Курсив мой (Н. У.).
52) Т. V, стр. 156. Именно в силу такой веры в совесть
человеческую, земский собор древней Руси не связывал
формальными узами верховную волю царя: — "Земский собор есть
мнение Земли, есть душа Земли, душа, которая в подпору себе
ничего не имеет, кроме себя самой, кроме свободного слова, в
котором она выражается" (К. Аксаков, т. I, стр. 290).
53) Т. V, стр. 505, статья о Ф. И. Тютчеве в "Русском
Архиве", стр. 195, 6. Ср. К. Аксаков, I, стр. 285 и сл.
54) Сочинения, изд. Маркса, т. Х, стр. 51.
55) Т. I, стр. 23.
56) Т. I, стр. 18, курсив мой (Н. У.)
57) К. Аксаков, I, стр. 150; И. Аксаков, V, стр. 23.
58) Сочинения Юрия Самарина, т. ХII, стр. 156.
59) Т. VIII, стр. 133.
60) В настоящее время нет, конечно, нужды доказывать, как
далеки от действительности были славянофилы, восторгаясь эпохою
первых Романовых. Известно, что была эпоха хронических народных
мятежей, при чем "в этих мятежах,-- отмечает В. О. Ключевский,
— резко вскрылось отношение простого народа к власти, которое
тщательно закрашивалось церемониалом и церковным поучением: ни
тени не то что благоговения, а и простой вежливости и не только
к правительству, но и к самому носителю верховной власти".
Сравнение новой династии со старой отнюдь не свидетельствует в
пользу новой: при старой династии, — пишет тот же историк, --
Москва не переживала таких бурных проявлений народного
озлобления против правящих классов, не видывала такой быстрой
смены пренебрежения к народу заискиванием перед толпой, не
слыхала таких непригожих речей про царя, какие пошли после
мятежа: "царь глуп, глядит все изо рта у бояр Морозова и
Милославского, они всем владеют. и сам государь все это знает
да молчит, чорт у него ум отнял" (В. О. Ключевский, Курс
русской истории, ч. III, Москва, 1908, стр. 309, 170). "Один
костер протопопа Аввакума вполне достаточен, чтобы осветить всю
вопиющую фальшь славянофильской доктрины, — решительно
утверждает в своей полемике с учением славянофилов Вл. С.
Соловьев (Собр. соч., изд. I, т. V, стр. 189.).
61) Т. I, стр. 16.
62) Ср. С. А. Венгеров, Сочинения, III, стр. 59 — 60.
63) "Записка", стр. 35, 36; И. Аксаков, т. V, стр. 50.
64) Цит. соч., стр. 12, 13.
65) "Русский Архив" 1890, No 1, стр. 154; ср. С. А.
Венгеров, цит. соч., стр. 72 — 74.
66) Ср. И. Аксаков, т. V, стр. 104. Хомяков называл
деятельность Петра "страшной, но благодетельной грозою".
Однако, и он резко осуждал ее односторонность, ее враждебность
"жизненной цельности".
67) И. Аксаков, т. V, стр. 146.
68) Т. I, (нового издания) стр. 392.
69) "Записка", стр. 40.
70) "Записка", стр. 39.
71) "Дневник Веры Сергеевны Аксаковой", СПБ., 1913, стр.
15. Необходимо вообще отметить, что дневник этот, относящийся к
эпохе крымской кампании и первых месяцев царствования
Александра II, свободный от цензуры, чрезвычайно ярко отражает
собою всю ту степень оппозиции, которую встречала у
славянофилов политика тогдашнего правительства. Ср. особ. стр.
8, 15, 115.
72) Цит. соч., стр. 54, 57.
73) К. Аксаков, т. I, стр. 54; И. Аксаков, т. V, стр. 18,
19, 78; т. VI, стр. 542; т. VII, стр. 631.
74) Исходя из этих элементов славянофильской мысли, П. И.
Новгородцев утверждает, что "политическое значение
славянофильства состоит...в защите прав народа, как живого и
самобытного целого, против произвольных действий абсолютизма,
защите живой души народа против посягательств на нее сверху".
(См. журнал "Вопросы Жизни", 1905, No6, стр. 355).
---------------------------------------------------------------------------
IV.
Можно много критиковать эту концепцию. Было бы странной
наивностью или капризом слишком изощренного ума отрицать, что в
наше время она уже окончательно утратила характер какой бы то
ни было практической значимости, политической злободневности.
Но, несомненно, она представляет собою большой интерес с точки
зрения истории русской политической мысли.
Она — своеобразное дитя русского романтизма, идеализма
сороковых годов. Нельзя отказать ей в привлекательной
нравственной возвышенности, в органическом культурном
благородстве. Она развивалась в большом плане целостного
культурно-философского и философско-исторического
миросозерцания и всецело уяснена может быть только в общей
связи с ним. Ее нужно решительно отличать от внешне
соприкасающейся с ней теории "официальной народности",
оправдывавшей и возвеличивавшей факт русского самодержавия
прошлого века независимо от ряда идеологических предпосылок,
дорогих для славянофильства. В этих предпосылках больше, чем в
конкретных политических рецептах, покоится дух славянофильского
учения 77).
Возникшее и развивавшееся в обстановке дворянской,
помещичьей среды, учение это было, однако, лишено сословной,
классовой окраски. Оно строилось на гораздо более широком
фундаменте. Верные себе, его идеологи даже открыто восставали
против привилегированного положения своего сословия. Недаром в
начале 1862 года, по поводу дворянских выборов в Москве, И. С.
Аксаков в своей газете "День" призывал своих собратий просить
царя разрешить дворянству торжественно, перед лицом всей
России, совершить великий акт уничтожения себя, как сословия, и
распространить дворянские привилегии на все население
государства...
---------------------------------------------------------------------------
75) Сочинения, т. I, стр. 109.
76) И. Аксаков, т. V, стр. 45; К. Аксаков, "Записка", стр.
48.
77) Связь славянофильства с романтизмом подчеркивает и
Пыпин в "Характеристике литературных мнений", СПБ, 1909, стр.
254 и сл. Широкий религиозный и историософский колорит
славянофильской публицистики хорошо отмечен у Нестора
Котляревского, "Канун освобождения", Петроград, 1916, стр. 168
и сл.
---------------------------------------------------------------------------
Религия, христианство, православие — вот главное в
миросозерцании классического славянофильства. Отнимите у него
его религиозный пафос — и вы убьете его душу, опустошите его
"идею". Религия была для вождей славянофильства солнцем,
освещающим все вопросы жизни, исходною точкою, объединяющим
центром системы. Лучами этого солнца была пронизана и
славянофильская философия нации, ими питалась и сама вера
славянофилов в русскую народность, которая, взятая без
православия, была бы в их глазах вовсе лишена своего высокого
достоинства. "Основное, что лежит в душе русской земли, что
хранит ее, что высказывается в ней, как главное, что движет ее,
— это чувство Веры". Такова была одна из любимых тем
исторических размышлений К. Аксакова 78). "Без православия наша
народность — дрянь",-- с намеренной резкостью формулировал ту
же мысль Кошелев.
Конечно, и проблема государственного устройства России
должна была восприниматься этими людьми в свете православия по
преимуществу. Политический строй сам по себе есть нечто глубоко
условное и относительное. Нужно, чтобы он как можно полнее
удовлетворял требованиям христианства. Нужно, чтобы он как
можно меньше отвлекал человечество от "внутренней", духовной
его жизни. Идеал политического устройства,-- совершенное
отсутствие "политики", самоупразднение государства, вернее,
превращение общества и государства в церковь. Как известно,
Достоевский так и определял устами одного из своих героев
задачу государства:
— По русскому пониманию и упованию надо, чтобы не церковь
перерождалась в государство, как из низшего в высший тип, а,
напротив, государство должно кончить тем, чтобы сподобиться
стать единственно лишь церковью и ничем более. Сие и буди, буди
79).
По мысли славянофильства, тем только и ценно русское
самодержавие в его чистой, неиспорченной историей идее, что
есть в нем этот своеобразный "аполитизм". Отдаляя народ от
вопросов земного строительства, оно блюдет народную душу. Сам
народ, учреждая и принимая царскую власть, являет тем самым
свою волю к жизни в духе, в Боге...
Вряд ли нужно доказывать всю фантастичность этой
парадоксальной теории анархического монархизма. Но нельзя не
признать что она достаточно характерна для русской политической
мысли. Ведь это все тот же исконный русский "максимализм",
только религиозно окрашенный. Упорный отрыв от "царства фактов"
во славу идей и идеалов. "Факты", увы, этого не прощают...
Впрочем, следует оговориться, что славянофильская мысль,
...Закладка в соц.сетях
