Жанр: Философия
Новейший философский словарь: 3-е изд
...(1964), "Ментальные структуры и культурное творчество"
(1970), "Марксизм и гуманитарные науки" (1970), "Культурное творчество в
современном обществе" (1971), "Лукач и Хайдеггер" (незакончена, издана в 1973) и
др. Своими учителями считал Канта, Маркса, Лукача, Фрейда. Сотрудничал с Пиаже.
Высоко ценил и использовал при разработке своей концепции работы Адорно,
Маркузе, Хайдеггера, Сартра, Леви-Стросса, Р.Барта, Фуко. Одним их своих
отдаленных предшественников считал Паскаля. Ставил перед собой задачу
социологического синтеза на основе диалектической (марксистской) коррекции
структурализма с целью создания методологии, позволяющей одновременно
анализировать и структуру, и генезис социальных явлений. Отсюда название его
концепции - генетический структурализм, который он считал глобальной и
комплексной социальной теорией. Фактически же он создал и универсальную теорию
культуры. Одним из первых Г. обнаружил исчерпанность структуралистских подходов
к исследованию социума и культуры. Определял структурализм как теорию
"формальных трансисторических структур", комбинаторику средств без интереса к
целям и ценностям, к человеку как субъекту. (При этом Г. был склонен к
расширению понятия структурализма, включая в него и всю феноменологическую
философию, начиная с Гуссерля.) Предложил понимание структуры как
взаимосвязанных частей единого ансамбля человеческого поведения ("значимая
динамическая структура") и сместил интерес от текста к контексту (социализации),
что позволяет выявить значимость произведений культуры ("фактов слова", а не
продуктов языка) в социальных процессах. Г. выделял при этом три этапа
формирования генетического структурализма: 1) этап Гегеля - Маркса; 2) этап
Фрейда; 3) этап собственного творчества. Заслугу Фрейда видел в том, что он
вернул принцип рассмотрения явления в контексте более широкой ("глобальной")
структуры, утраченный в методологии после Маркса. Критике же подвергалась
фрейдовская абсолютизация динамики индивидуальной психики, отсутствие у него
"коллективного субъекта" культуры. Г. считал, что поставленная задача
принципиально неразрешима средствами психологии и психоанализа,
естественнонаучными методами исследования. Отрицая наличие коллективного
подсознательного, рассматривал культуру как адаптационный механизм, дающий
"значимую согласованность" сознаний через включение в процессы творчества, что
недостижимо в повседневной жизни и на уровне индивидуальной адаптации. Сознание
трансиндивидуально, подсознание индивидуально, но привносится людьми в любую
"согласованную глобальную структуру", задавая ей "либидозную сверхдетерминацию"
(либо деформируя ее). В психоанализе нет будущего, он обращен в прошлое
(детство), что возможно преодолеть только с позиций диалектического марксизма.
За сходные недостатки Г. подвергнуты критике идеи Франкфуртской школы и
экзистенциализма, которые рассматривались им как иноверсии марксизма (отсюда
интерес к сопоставлению взглядов Хайдеггера и Лукача). Подлинную же философию
диалектического марксизма создал, согласно Г., Лукач (у Маркса она не была
эксплицитно выражена). Собственно же генетический структурализм, по Г., есть
рефлексивная диалектическая социология гуманитарного факта ("фактов слова" как
философских, литературных и т.д. произведений, взятых в социокультурных
контекстах). Гуманитарные факты одновременно понимаются и объясняются. В связи с
этим Г. предложил свою концепцию понимания и его соотношения с объяснительными
процедурами. Понимание - строго интеллектуальный процесс (оно рациональнологично).
Его суть - в описании сущностных связей, конституирующих структуру, и
выявлении внутренней согласованности текстов. Объяснение же, согласно Г., есть
поиск индивидуального или коллективного субъекта, по отношении к которому
ментальная структура, управляющая произведением, имеет функциональный, и,
следовательно, значимый характер. Объяснение суть понимание структур более
широких, чем исследуемая частная структура. Объяснить - значит включить
понимающее описание факта в охватывающую его значимую динамическую структуру.
Понимание структуры, в свою очередь, есть объяснение составляющих ее более
мелких структур. Следовательно, по мысли Г., понимание и объяснение -
сопровождающие друг друга процессы. Схватывание этого и делает структурализм
диалектическим. Ментальные же структуры вырабатываются группой, коллективным
"мы", т.е. трансиндивидуальным субъектом. Они лишь реифицируются во множество
индивидов и по-разному проявляются в "реальном" и в "возможном" сознаниях.
Категория "возможное сознание", считает Г., была введена Паскалем и в
имплицитном виде есть в "Святом семействе" Маркса и Энгельса, в котором
пролетарское сознание понимается не как то, что реально думают пролетарии.
Возможное сознание задает предельные границы промысливания социальной
реальности, которые социальная группа не может преодолеть без трансформации
социума. Приближение сознания к этим границам - задача генетического
структурализма. В культуре к ним максимально приближаются творцы великих
произведений. В зависимости от выраженности в их деятельности творческого начала
Г. разбивает все социальные группы на три типа: 1) группы, имеющие целью
улучшение собственного положения в данной значимой структуре ("социальной
тотальности" в целом) и вырабатывающие "идеологическое" коллективное сознание;
2) "привилегированные" творческие группы, ориентированные на реорганизацию
разных уровней "тотальности" и вырабатывающие "видение мира" (на основе
определенных идеалов); 3) "новые творческие группы" (элиты), имеющие целью
выработку новых "глобальных человеческих видений" мира. "Видение мира"
(категория введена немецкими романтиками, использовалась в неокантианстве)
заключается в придании значимой (осмысленной) и согласованной (гармоничной),
т.е. "когерентной" структуры поведению, чувствам и мыслям действующих субъектов,
обеспечивающей максимально-достижимое в данных условиях приближение к возможному
сознанию. Наиболее полно эта задача реализуема в искусстве и литературе. Г. в
связи с социологическим анализом последних выдвинул гипотезу гомологии структур
экономики и произведений духовной культуры, а также гипотезу "конвергетного
действия" четырех факторов гомологии (наиболее уязвимые для критики положения
генетического структурализма). С другой стороны, она может быть реализована
только "значимыми сообществами", ориентированными на гуманистические ценности
свободы личности. Г. различает "свободу от" (индивидуальная свобода) ограничений
и "свободу для" (коллективная свобода) - создание предпосылок для обеспечения
"свободы от". Прогресс обеспечивается прежде всего развитием коллективной
свободы, так как индивидуальная свобода связана с определенными культурноисторическими
условиями европейской цивилизации. Г. считает, что индустриальное
общество подавляет индивидуальную свободу. Он разделяет тезис Рисмена о
совершаемом переходе от общества, регулируемого изнутри, к обществу,
регулируемому извне. В этой связи Г. предлагает утопию "усовершенствованного"
("гуманизированного") социализма как возрождения утраченного "подлинного"
(аутентичного) взаимоотношения людей с миром вещей и друг и с другом. Взгляды Г.
получили широкое распространение среди социологов культуры, особенно социологов
литературы. Свои версии генетического структурализма предложили Ж. Ленхардт, М.
Зерафф, Р. Эскарпи.
В.Л. Абушенко
ГОНСЕТ (Gonseth) Фердинанд (1890-1975) - швейцарский философ и математик, один
из лидеров неореализма, автор концепции "идонеизма" - теории соответствия
(адекватности), диалектики единства и взаимозависимости субъекта и объекта.
Начал свою творческую биографию как математик, преподавал в Политехнической
школе Цюриха, занимался философскими основами математики. В 1920-1930-е выдвинул
и обосновал программу историко-генетического исследования математики. В эти же
годы увлекся философией - выступил как резкий противник (нео)позитивистской
(эмпиристской вообще) методологии, но в то же время подверг критике
субстанционализм и априоризм классического рационализма. В математике видел
эталон организации научного знания, отстаивал тезис, согласно которому
философское осмысление развития математического знания задает рамки и ориентиры
для развития как науки, так и философии. Философию понимал, прежде всего, как
философию науки, а последнюю трактовал как эпистемологию, логику и методологию
познания. В 1930-е организовал и провел так называемые "Цюрихские беседы",
посвященные данной проблематике. Философская позиция Г. оказалась близкой идеям
Башляра и программе генетической эпистемологии Ж.Пиаже, совместно с которыми он
и выступил как лидер нового направления-подхода в логике и методологии науки -
неорационализма (хотя термин и не является самоназванием философов этого круга).
Окончательным организационным оформлением направления считается основание в 1947
Г., Башляром и П.Бернайсом международного ежеквартального журнала "Диалектика".
Г. был первым и бессменным его редактором. После смерти Г. в 1980 был основан
Институт метода его имени. Основные работы Г.: "Основания математики. От
геометрии Евклида к общей теории относительности и интуиционизму" (1926),
"Математика и реальность" (1936), "Философия математики" (1939), "Цюрихские
беседы" (второй выпуск - 1947), "Неосхоластическая и открытая философии" (1954),
"Философия середины двадцатого века" (т. 1, 1958), "Метафизика и открытость
опыту" (1960), "Открытая философия" (1969) и др. Философская концепция Г. (как
неореализм в целом) вырастала из стремления осмыслить результаты научной
революции первой трети 20 в., найти и отрефлексировать адекватные ей
эпистемологические основания. Она начинает с констатации несоответствия и
неадекватности произошедшим изменениям в науке классических, логических и
методологических программ, тупиковости пути, по которому пошел неопозитивизм.
Новая версия философско-научного знания, по Г., возможна лишь через снятие
классических оппозиций рационализма и эмпиризма, теории и опыта, мысли и
данного, субъективного и объективного, субъекта и объекта. Все эти оппозиции
предлагают односторонние решения фундаментальных проблем познания, а стороны
этих оппозиций вне соотнесения со своими противоположностями не имеют
самостоятельного значения. Они взаимно предопределяют друг друга, поставлены в
формальное соответствие друг другу. Отсюда задача новой философии - превратить
их формальное соответствие в диалектическую адекватность. Научным методом,
способным достичь поставленной цели, является диалектика, из которой
элиминирована ее субстанциональная составляющая. "Диалектика, по Г., является
строгим ансамблем значимых суждений. Она информирована опытом определенного
уровня познания, - опытом, который остается частично имплицитным. Она
регулируется определенным числом строгих правил, определенным числом ассоциаций,
идей, которые показали себя как действенные в требовательной практике; эти
правила являются, таким образом, проверенными правилами. Она ориентирована
целями, в рамках которых она была задумана". Двигаясь в рамках общей
антисубстанционистской установки неорационализма, Г. не только
"методологизирует" диалектику, но и выдвигает тезис о конституировании
реальности (никогда непосредственно нам не данной) в активности (прежде всего,
познавательной) субъекта. Субъект и объект, таким образом, исходно диалектически
соотнесены: субъект воплощает себя в действительности, действительность несет на
себе его неизгладимый отпечаток, они изоморфны (в определенном отношении) и
принципиально открыты друг другу. Содержательно эту новую гносеоэпистемологическую
ситуацию и описывает концепция идонеизма. Иначе Г. определяет
ее как "диалектическую эпистемологию", "открытую философию" или "открытую
методологию". Основное ее методологическое требование - "открытость опыту",
меняющее всю стилистику научного мышления, предполагая, прежде всего,
взаимозависимость теоретического и эмпирического, что снимает дилемму
рационализма и эмпиризма. Однако доминирует в этом соотношении, согласно Г.,
разум: во-первых, познание никогда не начинается с нуля, а опирается на
предшествующее знание, во-вторых, экспериментальный факт всегда неотделим от
того теоретического контекста, в котором он возник. Факт всегда теоретически
"нагружен", знание всегда стремится к открытию в эксперимент, а тем самым
вбирает в себя и опыт. В силу своей открытости знание "обходится без абсолютных
достоверностей; оно удовлетворяется практическими и ограниченными
достоверностями". Развиваясь, знание постоянно корректирует себя, соотносясь с
опытом, а тем самым и "возобновляет" себя, поддерживая целостность собственной
структуры. Принципиальная идея эпистемологии Г. - единство всех типов и уровней
знания, соотносимых через знание математическое. В этом смысле математика (как и
логика) для него не есть абстрактная аксиоматика, а есть схематизация реальных
пространств (т.е. "содержательна") и выражение процесса их конструирования.
Отсюда идея содержательно-генетической логики, с одной стороны, и тезис о том,
что путь научного познания - это усиление в нем роли схематизаций, через и
посредством которых мыслится реальность. Отсюда же и общее для всего
неорационалистического подхода утверждение об иллюзорности непосредственной
непромысленной данности. Действительность все более заполняется сложно
сконструированными на основе знания объектами. Но тем самым нет не только
абсолютных начал познания, но и нет абсолютных форм его обоснования, что требует
в познании постоянного возврата к собственным предпосылкам, которые
формулируются Г. как правила диалектического метода. Их, по Г., четыре:
пересматриваемость, двойственность, техничность и интегральность. Все они
объемлются требованием "открытости опыту". Принцип пересматриваемости гласит:
"все может стать (эпистемологическим) препятствием. Следовательно, нужно всегда
(потенциально) быть готовым к необходимости пересмотра своих взглядов и своих
оснований... Принцип пересматриваемости провозглашает то, что можно было бы
назвать правом на пересмотр. Он не просто утверждает, как это иногда напрасно
говорят, что для всего познания неизбежно наступит день необходимого пересмотра.
С гораздо большей тонкостью он утверждает, что познание не может быть
освобождено от пересмотра, когда обстоятельства делают это необходимым". Будучи
утверждением принципиальной относительности знания, этот принцип не противоречит
признанию "неотъемлемых приобретений" разума - "пересмотр" не тождественен
отказу от содержащегося в теории знания. Речь идет, скорее, о необходимости
уточнения адекватности знания (ориентационной способности разума,
непосредственно связанной с опытом). Угроза релятивизации знания под
воздействием опыта снимается, по Г., следованием принципу двойственности,
который ограничивает открытость знания опыту рамками рациональной деятельности.
Именно через развертывание этого принципа, введение представления о аксиоматикодедуктивной
организованности знания (и стоящего за ним разума) решается дилемма
рационализма - эмпиризма. Разум не нуждается в каком-либо внешнем, в том числе
опытном обосновании, опыт не обосновывает, а заставляет "пересматривать". Отсюда
дополнительность разума и опыта, единство теории и эксперимента. По Г., "принцип
двойственности признает, что ни чистый рационализм, ни чистый эмпиризм не могут
служить достаточной платформой методологии науки". По сути, принцип
двойственности является переформулировкой, выдвинутой Н.Бором, принципа
дополнительности (приобретшего конституирующий для знания характер в
неорационализме). Под углом соотносимости принципы Г. и Бора специально были
исследованы Ж.-Л.Детушем и П.Феврие. Проблематика же "дополнительности" субъекта
и объекта рассматривается Г. сквозь призму принципа техничности. "Принцип
техничности утверждает, что продвижение познания в установленной ситуации есть
функция уровня техничности, который уже достигнут. Что касается разработки
теорий и экспериментальных процедур, то в нее вводится третий элемент, от
которого существенно зависит процесс исследования: элемент фабрикации новых
инструментов, без которых не мог бы быть достигнут никакой уровень точности".
"Техничность" в этом аспекте соотносима с тем, что Башляр обозначал как "прикладываемость"
теории, что предполагает признание конструирующей природы знания, с
одной стороны, и утверждение идеи активности субъекта - с другой. Разум не
реконструирует реальность идеальным образом, а конструирует ее, делает ее
изоморфной себе (схема интерпретирует реальность). Отсюда внимание к
"процедурности" или "техничности", "операциональности" (правилам оперирования),
"формальной" организованности разума, обеспечению его адекватности (как
характеристики истинности знания, всегда связанной с уровнем развития знания и
способом его интерпретации, характерным для данного исторического периода).
Таким образом, всегда существует "зазор" между познанием и его воплощением -
познание, как правило, опережает возможности имеющихся технических средств. На
этом основании появляется возможность стабилизации наличных социокультурных
ситуаций в целом (изменения реальности не успевают за изменениями в знаниевых
системах). Одновременно "технические возможности" ограничивают релятивизацию,
привносимую стремлением к пересмотру знания, стабилизируют само познание,
переводя его в рамки нормального функционирования и делая пересмотр возможным
лишь при достаточных на то основаниях. Отсюда прогресс в техничности (сужающий
"зазоры") есть основание прогресса в науке в целом. (В этом ракурсе рассмотрения
нельзя не отметить типологическую близость идонеизма Г. и теории нормальной
науки - научной революции Куна). Через понятие техничности в познавательных
практиках связываются (диалектически соотносятся) между собой вещи (объекты),
цели (по отношению к объектам) и способы (оперирования объектами). В этом
контексте Г. говорит о формальной логике как "границе" диалектики, знаковосимволически
закрепляющей готовое знание, но и позволяющей конструировать
объекты, организуя содержания действующего ("прикладывающегося") разума и
удерживая целостность типов и уровней знания. Тем самым оперирование со знакамисимволами
позволяет переинтерпретировать, а тем самым и содержательно наращивать
знания. Отсюда четвертый принцип гонсетовской методологии - принцип
интегральности (иначе - солидарности), требующий задания целостности всему
приобретенному знанию, а тем самым призванный реализовывать и его идеал
организации знания. По Г., "принцип интегральности устанавливает ансамбль знания
как целого, части которого не являются автономными. Наука - это не хорошо
налаженная головоломка, каждый элемент которой нес бы в себе и привносил бы в
целое свою чистую и законченную частичку истины и реальности... Наука - это
организм, части которого солидарны". В соответствии с идеалом Г. разделяет все
науки на три группы: 1) актуализирующие форму и метод логические и
математические науки (кажущиеся чисто рациональными); 2) акцентирующие
ГРАММАТОЛОГИЯ - традиционно - область языкознания, которая устанавливает и
изучает соотношения между буквами алфавита и звуками речи. Г. как отрасль
языкознания появилась достаточно давно, практически одновременно с языкознанием:
что касается философской Г., то ее возникновение относят к 18 ст. и связывают с
творчеством Ж.-Ж.Руссо (хотя начатки философской Г., как показывает Деррида,
можно обнаружить уже у Аристотеля и Платона). Философская Г. рассматривается как
особая познавательная дисциплина, призванная исследовать роль письменности в
культуре, взаимосвязь и взаимовлияние письменности и культуры в истории
общества. Хотя философская Г. и возникла значительно позже лингвистической Г., а
само ее возникновение как будто бы связывалось с необходимостью анализа и
решения таких проблем, которые не находили своего места в языковедческих
исследованиях, уже с самого своего начала философская Г. явно тяготела к
лингвистике: это ее устремление сохранилось и поныне. Это тяготение проявляется,
по Деррида, прежде всего через устремление философской Г. (отчетливо
прослеживаемое уже у Руссо) стать наукой, причем не просто наукой, а
"положительной" наукой, что диктовало Г. определенные исследовательские каноны.
Классическая Г. строилась обычно по следующему образцу: небольшое философскоисторическое
введение и затем позитивное изложение фактов с попытками их
эмпирического анализа. Устремленность Г. к эмпирическому анализу, как будто бы
совсем не свойственному философии, определяется, согласно Деррида, тем, что уже
с самого начала исследования грамматологи сталкиваются с такого рода вопросами,
которые не находят, да и не могут найти своего разрешения в рамках традиционной
метафизики. Отсюда проистекает естественное желание философской Г. обойти в
своем исследовании некоторые основополагающие философские вопросы, что
объективно сближает ее с позитивным знанием. Так складывается парадоксальная
ситуация, когда "позитивные и классические науки о письменности", как определяет
их Деррида, но по сути своей философская Г., должны избегать философствования,
"должны вытеснять подобного рода вопросы. В определенной степени как раз
вытеснение этих вопросов является условием успеха позитивного исследования, ибо
эти вопросы могут парализовать или даже выхолостить типологические и
исторические исследования фактов". Такая ситуация складывается потому, что
именно Г., по Деррида, является той уникальной дисциплиной, которая, претендуя
на научный и философский статус, сталкивается с основополагающей проблемой
научности и логичности. Эта проблема встает не просто применительно к
"нарабатываемому философской грамматологией знанию: речь должна здесь идти о
проблеме научности, равно как и проблеме логики и рациональности как таковых.
Г., считает Деррида, является или претендует на то, чтобы быть единственной
наукой, которая "в поисках своего объекта должна обращаться к самим корням,
истокам научности. Грамматологии как теории и истории письменности необходимо
вернуться к началам истории, к источнику историчности". Уже сами поиски объекта
грамматологического исследования - письменности - вызывают вопросы, которые
содержат в себе очевидные парадоксы и вполне могут вести к исследовательскому
параличу: "Наука как возможность науки? Наука, которая не-выступает более в
форме логики, но в форме грамматологии? История возможности истории, которая не
будет больше археологией, философией истории или историей философии?". Эти
вопросы явно выводят грамматологический анализ за пределы нормальной науки,
равно как и оставляют его за пределами западной философии, являющейся философией
фоно/логоцентризма. Эти вопросы проблематизируют саму возможность Г.; не
случайно поэтому глава книги "Нечто, относящееся к грамматологии", озаглавленная
"О грамматологии как позитивной науке", начинается с утверждения того, что сам
термин "Г." являет собой противоречие в определении, ибо логика как условие
возможности науки в случае с Г. превращается в явное условие ее невозможности,
так что ни о какой Г. в строгом смысле говорить не приходится. Проблемы
логичности и научности Г. начинаются уже с понятия или конструкта письменности,
ибо в данном случае, согласно Деррида, именно "конструкт письменности должен
определять область науки. Что, однако, может представлять собой наука о
письменности, если само собой разумеется, что: 1) сама идея науки появилась в
определенную эру письменности; 2) идея науки была определена и сформулирована
как проект, располагающийся и реализующийся в языке, который, в свою очередь,
основывается на уже сложившемся, ценностно-детерминированном и оформленном
взаимоотношении речи и письменности; 3) наука как таковая с самого начала
оказывалась увязанной с концепцией фонетического письма, которое и понималось
как телос письменности, хотя наука, особенно математика как ее нормативный
образец, всегда уклонялась от фонетизма; 4) в строгом смысле, общая наука о
письменности появилась в определенный период истории (в 18 в.) и в определенной,
уже сложившейся системе взаимоотношений устной речи и описания; 5) письменность
есть не только вспомогательное средство фиксации, находящееся на службе науки, -
и, возможно, ее объект, - но прежде всего, как показал Гуссерль в "Происхождении
геометрии", условие возможности идеальных объектов и потому условие научной
объективности как таковой. Прежде чем стать объектом науки, письменность
является условием науки, условием episteme; 6) историчность сама по себе увязана
с возможностью письменности, письменности в некотором глобальном смысле, вне
связи с конкретными формами письменности, которые могут и отсутствовать у тех
или иных народов, уже живущих в истории. Прежде чем быть объектом истории -
истории как исторической науки, - письменность открывает само поле истории - как
развертывания истории. Первое (Historie по-немецки) предполагает последнее
(Geschichte)". Все эти факторы и условия, фиксируемые историей западной
культуры, обнаруживают весьма любопытную ситуацию, в которой находится
письменность как предполагаемый объект грамматологического исследования в ее
соотношении с самой идеей научности. Каждое из этих условий по-своему, но
достаточно радикально, выводит письменность за пределы любого исследования,
претендующего на научный (как, впрочем, и на философский) статус. Особенно это
касается пункта о предпосылочности письменности по отношению к самой истории как
таковой, чем окончательно фиксируется невозможность какого бы то ни было
исследования письменности, претендующего на научность, даже в контексте ее
исторического анализа. Несмотря, однако, на эти принципиальные ограничения,
западная культура, по мысли Деррида, всегда сохраняла иллюзию подвластности
письменности некоторому концептуализированию и до сих пор, по су
...Закладка в соц.сетях
