Жанр: Философия
Легенда о великом Инквизиторе
...какая удивительная вера звучит в этих словах!] и
последних пределов земли, и понадеялся, что, следуя Тебе, и человек
останется с Богом, не нуждаясь в чуде. Но Ты не знал, что чуть лишь человек
отвергнет чудо, то тотчас отвергает и Бога [Говорится, и с справедливым
презрением, о том, как в истории — и до нашего времени — борьба против
религии почти отождествлялась с борьбою против чудесного, равно и обратно;
и как, едва распутав что-нибудь, прежде казавшееся в природе
сверхъестественным, человек трусливо перебегал от веры к неверию.], ибо
человек ищет не столько Бога, сколько чудес. И так как человек оставаться
без чуда не в силах, то насоздаст себе новых чудес, уже собственных
[Говорится о позднейших открытиях науки и, еще более, о технических
изобретениях, которым так дивится человек в наше время, так снова и снова
любит повторять себе о них, едва веря, что они есть и что их нашел он сам
— человек.], и поклонится уже знахарскому чуду, бабьему колдовству
[Говорится о той особенной заинтересованности, с которою во времена
безбожия люди прислушиваются ко всему странному, исключительному, в чем бы
нарушился закон природы. Можно сказать, что в подобные времена ничто не
ищется людьми с такою жадностью, как именно чудесное, — но лишь с
непременным условием, чтобы оно не было также и божественным. Увлечения
спиритизмом, о которых с насмешкою упоминается в "Дневнике писателя", без
сомнения, напомнили Достоевскому общность и постоянность этой психической
черты в человеке (срав. суеверное состояние римского общества, когда оно
впало в совершенный атеизм во II — III веках).], хотя бы он сто раз был
бунтовщиком, еретиком и безбожником. Ты не сошел со креста, когда кричали
Тебе, издеваясь и дразня Тебя: сойди со креста — и уверуем, что это Ты. Ты
не сошел: потому что, опять-таки, не захотел поработить человека чудом и
жаждал свободной веры, а не чудесной. Жаждал свободной любви, а не рабских
восторгов невольника пред могуществом, раз навсегда его ужаснувшим
[Говорится о неизъяснимой высоте Христианства, с его простотою и
человечностью, над всеми другими религиями земли, в которых элемент
чудесного так преобладает над всем остальным, которые исторически возникли
из страха перед этим чудесным.]. Но и тут Ты судил о людях слишком высоко,
ибо — конечно, они невольники, хотя созданы бунтовщиками. Озрись и суди;
вот прошло пятнадцать веков, поди посмотри на них: кого Ты вознес до Себя?
Клянусь, человек слабее и ниже создан, чем Ты о нем думал!. [Основная мысль
"Легенды". Ниже мы также отметим несколько фраз, в которых как бы
сконцентрирован ее смысл или, точнее, указаны ее исходные пункты.] Столь
уважая его, Ты поступил как бы перестав ему сострадать, потому что слишком
много от него потребовал, и это кто же? Тот, Который возлюбил его более
Самого Себя! Уважая его менее, менее бы от него и потребовал, а это было бы
ближе к любви, ибо легче была бы ноша его". Из чрезмерной высоты заветов
Спасителя вытекло непонимание их человеком, сердце которого извращено и ум
потемнен. Над их великою непорочностью, чудною простотою и святостью, он
наглумится, надругается, — и это одновременно с тем, как преклонится перед
вульгарным и грубым, но поражающим его пугливое воображение. Мощными
словами Инквизитор рисует картину восстания против религии, только малый
уголок которого видела еще всемирная история, и проницающим взглядом
усматривает то, что за этим последует: "Человек слаб и подл. Что в том, что
он теперь [Говорится не о реформационном движении, современном диалогу
"Легенды", потому что дух глубокой веры, проникавший это движение, был
слишком высок для презрительного отзыва о нем (см. несколько слов об этом
духе у Достоевского в "Речи о Пушкине", по поводу стихов: "Однажды
странствуя среди пустыни дикой" и проч.). Без сомнения, слова "Легенды"
вызваны антирелигиозным движением отчасти XVIII, но главным образом нашего
XIX века, в котором на борьбу с религией также мало тратится усилий и
серьезности, как и на борьбу с какими-нибудь предрассудками.] повсеместно
бунтует против нашей власти и гордится, что он бунтует! Это гордость
ребенка и школьника. Это маленькие дети, взбунтовавшиеся в классе и
выгнавшие учителя. Но придет конец и восторгу [И приходит, напр., в наше
время по отношению к недавнему антирелигиозному движению, и во всякое
другое, более серьезное время по отношению ко всякому же предшествующему
восстанию против религии. Так, сама реформация как индивидуальное искание
Церкви возникла после кощунственно относившегося к религии гуманизма; а за
эпохою французской революции настали времена Шатобриана, Жозефа де Местра и
других с их вычурными идеями и смятением чувства. Истинное отношение к этим
и аналогичным движениям верно указано Достоевским: это не вера настоящая,
простая и сильная, но испуг и смятение вчерашних кощунствовавших
школьников; это не Бог, в человеке действующий, а человек, подражающий
наружно движениям и словам тех, в ком Он истинно действовал, кого истинно
призвал к Себе когда-то (праведники).] ребятишек — он будет дорого стоить
им. Они ниспровергнут храмы и зальют кровью землю [Говорится не о временах
первой французской революции, как можно бы подумать, но о том, что
непременно совершится в будущем, — о попытке насильственно подавить в
целом человечестве религиозное сознание. Слова эти соответствуют некоторым
уже приведенным выше местам "Легенды".]. Но догадаются, наконец, глупые
дети, что хотя они бунтовщики, но бунтовщики слабосильные, собственного
бунта своего не выдерживающие [Достоевский, всегда стоя выше своих героев
(на которых никогда не любуется, но, скорее, выводит их для выражения своей
мысли), любит наблюдать, как, несмотря на великие свои силы, они ослабевают
под давлением душевных мук, как они не выдерживают своей собственной
"широты" и преступности, хотя прежде возводили это в теорию (последний
разговор Н. Ставрогина с Лизою в "Бесах", последнее свидание Ив. Карамазова
со Смердяковым). Почти повсюду изображение очень сильного человека, если он
не оканчивает раскаянием (как Раскольников), у Достоевского завершается
описанием как бы расслабления его сил, унижением и издевательством над
"прежним сильным человеком".]. Обливаясь глупыми слезами своими, они
сознаются, наконец, что создавший их бунтовщиками, без сомнения, хотел
посмеяться над ними. Скажут это они в отчаянии, и сказанное ими будет
богохульством, от которого они станут еще несчастнее, — ибо природа
человеческая не выносит богохульства и, в конце концов, сама же всегда и
отметит за него". Затем, подводя общий итог совершившемуся в истории,
Инквизитор переходит к раскрытию своей тайны, которая состоит в поправлении
Акта Искупления через принятие всех трех советов "могучего и умного Духа
пустыни", — что, в свою очередь, совершилось ради любви к человечеству,
для устроения земных судеб его. Оправдание им этого преступного исправления
возводится к тому образу немногих искупляемых, который мы привели выше из
XIV гл. Апокалипсиса; припоминая его, он говорит: "Итак, неспокойство,
смятение и несчастие — вот теперешний удел людей после того, как Ты столь
претерпел за свободу их! Великий пророк Твой в видении и в иносказании
говорит, что видел всех участников первого воскресения и что было их из
каждого колена по двенадцати тысяч [В гл. VII Апокалипсиса делается
предварительное исчисление спасаемых, по 12 тысяч в каждом из колен
Израилевых, которые в XIV гл. и называются все в общей цифре 144 тысячи.].
Но если было их столько, то были и они как бы не люди, а боги. Они
вытерпели крест Твой, они вытерпели десятки лет голодной и нагой пустыни,
питаясь акридами и кореньями, — и, уж, конечно. Ты можешь с гордостью
указать на этих детей свободы, свободной любви, свободной и великолепной
жертвы их во имя Твое [Какое удивительное, глубокое и верное понимание
истинного смысла духовной свободы; свободы от себя, от низкого в природе
своей, во имя высшего и святого, что почувствовал и признал своею лучшею
стороною вне себя. На эту свободу указывается Здесь в противоположность
грубому ее пониманию: как независимости низкого в себе от руководства ли,
или подчинения какому-нибудь высшему, вне лежащему началу.]. Но вспомни,
что их было всего только несколько тысяч, да и то богов, а остальные? И чем
виноваты остальные слабые люди, что не могли вытерпеть того, что могучие?
Чем виновата слабая душа, что не в силах вместить столь страшных даров?
[Вторая центральная мысль "Легенды".] Да неужто же и впрямь приходил Ты
лишь к избранным и для избранных? Но если так, то тут — тайна, и не понять
ее".
16
XV
Здесь, на этой непостижимости, что Тайна Искупления, совершившись в
высоких формах, оставила вне себя безвинно слабых, и начинается вступление
диалектики Инквизитора в новый, высший круг: отвержение самого Искупления;
как выше, в исповеди Ив. Карамазова, на непостижимости тайны безвинного
страдания основывалось отвержение им будущей жизни. Последнего Суда.
Отрицания бытия этих актов — нет; есть, напротив, яркость их ощущения,
доходящая до ослепительности; есть против них восстание, есть отпадение от
Бога, второе на исходе судеб, после завершившейся истории, но во всем
подобное тому первому отпадению, какое совершилось и перед началом этих
судеб, — однако с сознанием, углубленным на всю их тяготу. "Если же --
тайна, — говорит Инквизитор, — то и мы вправе были проповедовать тайну и
учить их, что не свободное решение сердец их важно [Это положение, как
известно, составляет действительно особенность католического учения, и она
именно повела ко всему формализму в Западной Церкви и к нравственному
растлению народов, ею пасомых. Из него вытекло так называемое учение о
"добрых делах", которые, как бы ни совершались, хотя бы совершенно
механически, — для души одинаково спасительны (отсюда — индульгенция, т.
е. отпущение грехов первоначально шедшим, в Крестовых походах, положить
жизнь за веру и Церковь, потом каким-нибудь образом способствующим этому и,
наконец, вообще делающим денежные пожертвования на нужды Церкви: откуда уже
только один шаг до продажи за различную цену спасающих от греха писаных
бланок). На этом именно средстве оправдания и разошелся протестантизм со
старою Церковью, противу поставив ее формальному способу спасать души людей
через мертвенное дело — оправдание верою, т. е. актом живого внутреннего
движения.] и не любовь, а — тайна, которой они повиноваться должны слепо,
даже мимо их совести. Так мы и сделали. Мы исправили подвиг Твой и основали
его на чуде, тайне и авторитете. И люди обрадовались, что их вновь повели,
как стадо, и что с сердец их снят наконец столь страшный дар, принесший им
столько муки [Т. е. свобода и свободное различение добра и зла.]. Правы мы
были, уча и делая так, скажи? Неужели мы не любили человечества, столь
смиренно сознав его бессилие, с любовью облегчив его ношу и разрешив
слабосильной природе его хотя бы и грех, но с нашего позволения? К чему же
теперь Ты пришел нам мешать? И что Ты молча и проникновенно глядишь на меня
кроткими глазами своими? Рассердись, я не хочу любви Твоей, потому что сам
не люблю Тебя. И что мне скрывать от Тебя? Или я не знаю, с Кем говорю? То,
что имею сказать Тебе, все Тебе уже известно, я читаю это в глазах Твоих. И
я ли скрою от Тебя тайну нашу? Может быть. Ты именно хочешь услышать ее из
уст моих, слушай же: мы не с Тобой, а с Ним, вот наша тайна!.. Мы взяли от
Него то, что Ты с негодованием отверг: тот последний дар, который он
предлагал Тебе, показав Тебе все царства земные: мы взяли от него Рим и меч
Кесаря". С этих только слов начинается раскрытие частной католической идеи
в истории. Все, что было сказано раньше, имеет совершенно общее значение,
т. е. представляет собою диалектику Христианства в его основной идее,
одинаковой для всех верующих, в связи с раскрытием природы человеческой,
осуждением ее и к ней состраданием. Но, развиваясь далее и далее и,
наконец, заканчиваясь мыслью о религиозном устроении человеческих судеб на
земле, окончательном и всеобщем, эта диалектика, до сих пор совершенно
абстрактная, — совпала с историческим фактом, ей отвечающим, и невольно
вовлекла его в себя, цепляясь оборотами мысли с выдающимися чертами
действительности. Этот факт — Римско-католическая церковь с ее
универсальными стремлениями, с ее внешнею объединяющею мощью; христианское
семя, выросшее на почве древнего язычества. Инквизитор, оговариваясь, что
дело их еще "не приведено к окончанию", что оно "только началось",
высказывает, тем не менее, твердую уверенность, что оно завершится: "Долго
еще ждать этого, — говорит он, — и еще много выстрадает земля, но мы
достигнем и будем кесарями, и тогда уже помыслим о всемирном счастии людей
[Мысль исключительно Достоевского и вовсе не принадлежащая Риму, который
если и стремился в древнее и новое время к всемирному господству, то вовсе
не для "счастья людей". Из этого примера лучше всего можно видеть, как
вплетает Достоевский в исторический факт, как его душу, свою особенную и
личную мысль.]. А, между тем, Ты мог бы еще и тогда взять меч Кесаря. Зачем
Ты отверг этот последний дар? Приняв этот третий совет могучего Духа, Ты
восполнил бы все, чего ищет человек на земле, то есть: пред кем
преклониться, кому вручить совесть и каким образом соединиться, наконец,
всем в бесспорный общий и согласный муравейник [Это уже язык и мысли,
специально выработавшиеся у Достоевского и звучащие несколько странно в
устах Инквизитора, в XVI веке. "Муравейник", "Хрустальный дворец" и
"Курятник" — это три образные выражения идеи всемирного соединения людей и
их успокоения, которые впервые обсуждаются у Достоевского в "Записках из
подполья". "Курятник" — это бедная и неудобная действительность, которая,
однако, предпочтительнее всего другого, потому что она хрупка, всегда может
быть разрушена и изменена, и, следовательно, не отвечая второстепенным
требованиям человеческой природы, отвечает главной и самой существенной ее
особенности — свободной воле, прихотливому желанию, которое не погашается
в индивидууме. "Хрустальный дворец" — это искусственное, возведенное на
началах разума и искусства, здание человеческой жизни, которое хуже всякой
действительности, потому что, удовлетворяя всем человеческим нуждам и
потребностям, не отвечает одной и главной — потребности индивидуального,
особенного желания; оно подавляет личность. В "Записках из подполья"
отвергается вторая формула и оставляется первая, за отсутствием для
человека третьей "Муравейника": под этим названием разумеется всеобщее и
согласное соединение живых существ какого-либо вида, основанное на
присутствии в них одного общего и безошибочного инстинкта построения общего
жилища. Таким инстинктом наделены все живущие обществами животные
(муравьи), но его лишен человек; поэтому в то время, как они строят всегда
одинаково, повсюду одно и постоянно мирно, человек строит повсюду
различное, вечно трансформируется в своих желаниях и понятиях; и едва
приступит к построению всеобщего — разойдется в представителях своих,
единичных личностях, и притом со смертельною враждою и ненавистью. Эти три
формулы необходимо постоянно помнить при чтении сочинений Достоевского.
Детальное изложение их см. в Приложениях.]. Ибо потребность всемирного
соединения есть третье и последнее мучение людей [Нужно различать это
"соединение" от "всеобщего преклонения" перед чем-нибудь человеческой
совести, о котором говорилось раньше. То было внутреннее, душевное
соединение людей, здесь говорится об их внешнем соединении, о согласной
общественно-исторической жизни. Между этими двумя понятиями есть
соотношение, но не тождество; соответствуя друг другу, как душа и тело, они
суть части одного третьего — всемирной гармонии человеческой жизни.].
Всегда человечество в целом своем стремилось устроиться непременно
всемирно. Много было великих народов с великою историею, но чем выше были
эти народы, тем были и несчастнее, ибо сильнее других сознавали потребность
всемирности соединения людей. Великие завоеватели, Тимуры и Чингисханы,
пролетели как вихрь по земле, стремясь завоевать вселенную; но и те, хотя и
бессознательно, выразили ту же самую великую потребность человечества ко
всемирному и всеобщему единению. Приняв мир и порфиру Кесаря, Ты основал бы
всемирное царство и дал всемирный покой. Ибо кому же владеть людьми, как не
тем, которые владеют их совестью и в чьих руках хлебы их. Мы и взяли меч
Кесаря, а, взяв его, конечно, — отвергли Тебя и пошли за Ним". Таким
образом, в советах "могучего и умного Духа", искушавшего в пустыне Иисуса,
заключалась тайна всемирной истории и ответ на глубочайшие требования
человеческой природы; советы эти были преступны, но это потому, что самая
природа человека уже извращена. И нет средства иначе как через преступление
ответить на ее требования, нет возможности другим способом устроить,
сберечь и пожалеть племя извращенных существ, как приняв это самое
извращение в основу; собрать их рассыпавшееся стадо извращенною мыслью,
ложь которой ответила бы лжи их природы.
XVI
Большего отчаяния, чем какое залегло в эту странную и очень трудно
опровержимую идею, никогда не было. Можно сказать, что это — самая
грустная мысль, когда-либо проходившая через человеческое сознание, и
приведенная страница — самая тяжелая в целой всемирной литературе. Полным
отчаянием она и кончается — падением лжи, за которою не стоит никакой
правды, разрушением обмана, которым еще только и могут жить люди. Это
высказано как толкование на таинственные слова XII, XVII и XVIII глав
Откровения Св. Иоанна, в которых, по толкованиям богословов, аллегорически
представлены, под образом "Жены", судьбы Ветхозаветной и Новозаветной
Церкви на земле. Вот эти слова: "И явилось на небе великое знамение: "Жена,
облеченная в солнце; под ногами ее луна, и на главе ее венец из двенадцати
звезд. Она имела во чреве и кричала от болей и мук рождения. И другое
знамение явилось на небе: вот большой красный Дракон с седмью головами и
десятью рогами, и на головах его седмь диадем; хвост его увлек с неба
третью часть звезд и поверг их на землю. Дракон сей стал перед Женою,
которой надлежало родить, дабы, когда она родит, пожрать ее младенца. И
родила она младенца мужского пола, которому надлежит пасти все народы
жезлом железным, и восхищено было дитя ее к Богу и Престолу Его. А Жена
убежала в пустыню, где приготовлено было для нее место от Бога, чтобы
питать ее там тысячу двести шестьдесят дней..." Далее описывается судьба
Дракона. "И низвержен был великий Дракон, древний Змей, называемый Диаволом
и Сатаною, обольщающий всю вселенную... И услышал я громкий голос,
говорящий на небе: ныне настало спасение и сила и царство Бога нашего и
власть Христа Его; потому что низвержен клеветник братии наших, клеветавший
на них пред Богом нашим день и ночь. Они победили его кровию Агнца и словом
свидетельства своего и не возлюбили души своей, даже до смерти... Когда же
Дракон увидел, что он низвержен на землю, то начал преследовать Жену,
которая родила младенца мужского пола. И даны были Жене два крыла большого
орла, чтоб она летела в пустыню, в свое место, от лица Змея, и там питалась
в течение времени, времен и полвремени. И пустил Змей из пасти своей вслед
Жены воду как реку, дабы увлечь ее рекою. Но земля помогла Жене, и
разверзла земля уста свои, и поглотила реку, которую пустил Дракон из пасти
своей. И рассвирепел Дракон на Жену, и пошел, чтобы вступить в брань с
прочими от семени ее, сохраняющими заповеди Божий и имеющими свидетельство
Иисуса Христа". Затем образы меняются; является новое видение, о котором
было говорено уже выше: из вод морских выходит Зверь, которому Дракон
передает свою силу и власть. Очевидно, именно через него он восстает на
брань с "сохраняющими заповеди Божий". Вся земля следит за ним с
удивлением; народы преклоняются перед его чудною мощью, потому что он
творит всякие знамения и даже низводит с небес огонь. Он кладет свою печать
на людей, и ее принимают все, "имена которых не написаны в книге Агнца".
Видение снова меняется: показывается Агнец, "закланный от создания мира", и
с ним сто сорок четыре тысячи, искупленных его кровью, которые не
осквернились земною скверною. Пролетает Ангел, в руках которого Вечное
Евангелие, чтобы благовествовать живущим на земле, и всякому племени, и
колену, и языку, и народу. За ним следует другой Ангел, восклицая: "Пал,
пал Вавилон, город великий, потому что он яростным вином блуда своего
напоил все народы". Это первое предвозвестие великого падения, изображение
которого еще впереди, но оно уже надвигается. Появляется светлое облако, и
на нем "подобный Сыну Человеческому", держащий острый серп. Ангел говорит
ему: "Пусти серп твой и пожни, потому что пришло время жатвы, — ибо жатва
на земле созрела". И великая жатва совершается. Потом открывается новое
видение: победившие Зверя и образ его и начертание его и число имени его
стоят, держа гусли Божий, и поют песнь Моисея, раба Божия, и песнь Агнца,
говоря: "Велики и чудны дела Твои, Господи Боже Вседержитель! Праведны и
истинны пути Твои, Царь святых! Кто не убоится Тебя, Господи, и не
прославит имени Твоего? Ибо Ты един свят. Все народы прийдут и поклонятся
пред Тобою, — ибо открылись суды Твои!" Вслед за этим выходят семь
Ангелов, держащих семь фиалов гнева Божия, и изливают их на землю. Муки
постигают людей, поклонившихся Образу Звериному и принявших начертание его,
вся природа извращается в свойствах своих, и страдания все возрастают. "И
они хулили имя Бога, имеющего власть над сими язвами, и не вразумились,
чтобы воздать Ему славу". Когда пятый Ангел излил свой фиал, — "Царство
Зверя стало мрачно, и люди кусали языки свои от страдания, и хулили Бога
небесного от страданий своих; и не раскаялись в делах своих". Когда излился
на землю последний фиал гнева Божия, из таинственного храма на небесах, где
стоит Престол Бога, послышался голос, говорящий: "Свершилось", и вслед за
тем открывается видение суда над блудницею: "И пришел один из седьми
Ангелов, имевших фиалы, и сказал мне: "Подойди, я покажу тебе суд над
великою блудницею, сидящею на водах многих. С нею блудодействовали цари
земные, и вином ее блудодеяния упивались живущие на земле". "И повел меня в
духе в пустыню; и я увидел Жену, сидящею на Звере багряном, преисполненном
именами богохульными, с седьмью головами и десятью рогами. И Жена облечена
была в порфиру и багряницу, украшена золотом, драгоценными камнями и
жемчугом и держала золотую чашу в руке своей, наполненную мерзостью и
нечистотою блудодейства ее. И на челе ее написано имя: Тайна, Вавилон
Великий, Мать блудницам и мерзостям земным. Я видел, что Жена упоена была
кровию святых и кровию свидетелей Иисусовых, — и, видя ее, дивился
удивлением великим". Видя его удивляющимся. Ангел делает ему пояснения:
"Воды, которые ты видел, где сидит блудница, — суть люди и народы, и
племена, и языки. И десять рогов, которые ты видел на Звере, сии
возненавидят Блудницу, и разорят ее, и обнажат, и плоть ее съедят, и сожгут
ее в огне. Потому что Бог положил им на сердце исполнить волю Его. Жена же,
которую ты видел, — есть великий город, царствующий над земными царями".
Вслед за этим наступает видение и самого суда торжествующей блудницы,
"введшей волшебством своим в заблуждение все народы" (XVIII, 23) и
"растлившей землю своим блудодейством" (XIX, 2). Цари земные, которые с нею
блудодействовали, и торговцы, обогатившиеся от нее, "стоят вдали, от страха
мучений ее плача и рыдая", и, ударяя в груди свои, восклицают горестно и
изумленно: "Какой великий город был подобен этому!" Чтобы стал более
понятен смысл всех этих слов, заметим, что после суда над блудницею сходит
на последнюю брань со Зверем и с народами, которые поклонились ему,
поражены были язвами, но еще не побеждены, "Господь господствующих и царь
царствующих", и о Нем повторяются (XIX, 15) слова, сказанные о младенце,
рожденном Женою, которого хотел поглотить Дракон, но он был взят к Богу.
Теперь мы будем продолжать речь Инквизитора уже без перерывов. Сказав, что
он и с ним единомышленные, отвергнув Христа и приняв советы Дьявола,
овладеют совестью людей, и мечом и царством Кесаря, он так представляет
отношение к себе человечества, для которого все это сделано: "Пройдут еще
века бесчинства свободного ума их, их науки и антропофагии, — потому что,
начав возводить свою Вавилонскую башню без нас, они кончат антропофагией".
Наука, как точное познание действительности, не заключает в себе никаких
неодолимо сдерживающих нравственных начал, — и, возводя, при помощи ее,
окончательное здание человеческой жизни, никак нельзя отрицать, что, когда
потребуется, не будет употреблено и чего-нибудь жестокого и преступного.
Идея Мальтуса (разделяемая даже таким мыслителем, как Д. С. Милль), что
единственное средство для рабочих классов удержать на известной высоте
заработную плату заключается в воздержании рабочих от брака и семьи, чтобы
не размножать свое число, другими словами, — в низведении громадной массы
женщин на степень только придатка к известной мужской функции, может
служить примером жестокости и безнравственности, до которой может доходить
теоретическая мысль, когда ей не закрывает уста незыблемый религиозный
закон. И в самом деле, так как наукою же найдены безболезненные способы
умирать (увеличенные дозы анестезирующих средств), то почему не явиться
второму Мальтусу, так же одушевляемому "любовью к ближнему", как и первый,
который скажет, что "пусть браки будут, но дети от них пусть поедаются", --
что может делаться "не непременно родителями", не будет стоить никакого
страдания и станет "выгодным для всего человечества". "Но тогда-то и
приползет к нам Зверь, — продолжает Инквизитор, — и будет лизать ноги
наши, и обрызже
...Закладка в соц.сетях
