Жанр: Философия
Антология философии средних веков и эпохи возрождения
...ием других. Поэтому я твердо надеюсь, что ты вскоре совершенно изгонишь
печаль и твоего сердца.
Франциск
Хотя многое звучит для меня как насмешка, особенно твое утверждение, что мне
легко покинуть города и что это вполне в моей воле, но так как во многом ты
убедил меня разумными доводами, я хочу и тут сложить оружие, прежде чем потерплю
поражение.
Августин
Итак, ты можешь теперь же сбросить с себя печаль и примириться со своей судьбою.
Франциск
Конечно, могу, если только судьба действительно существует. Ибо, как ты знаешь,
греческий поэт и наш сильно расходятся на этот счет: в то время как первый ни
разу не удостоил упомянуть о судьбе в своих произведениях, как бы признавая, что
она - ничто, наш не только часто поминает ее, но в одном месте даже называет
всемогущей. Это мнение разделяли и знаменитый историк, и великий оратор; именно
Саллюстий Крисп говорит, что судьба, несомненно, властвует во всем, а Марк
Туллий не усумнился признать ее владычицей человеческих тел. Что я сам думаю о
ней, то мне, может быть, представится другое время и место высказать. Что же
касается обсуждаемого нами предмета, то твои наставления были мне так полезны,
что, сравнивая себя теперь с большинством людей, я уже не нахожу своего
положения столь жалким, как раньше.
Августин
Я рад, что принес тебе некоторую пользу, и хотел бы принести большую; но так как
нынешняя беседа довольно затянулась, не отложить ли нам то, что еще осталось, на
третий день, когда и кончить?
Франциск
Я лично всем сердцем обожаю число три, не столько потому, что оно содержит в
себе трех Граций, сколько потому, что оно, как известно, всего милее божеству.
Таково не только твое мнение и других учителей истинной религии, всецело
возлагающих свою веру на троичность, но даже языческих философов, которые
сообщают нам, что это число применялось при посвящениях богам. Это знал, повидимому,
и наш Вергилий, как видно по его словам:
Нечетное богу угодно, -
ибо из предшествующего видно, что он говорит о числе три. Итак, я жду теперь из
твоих рук третьей части этого трехчленного дара.
Кончается Беседа вторая
ЛОРЕНЦО БАЛЛА
(1407-1457)
Уроженец Рима Лоренцо Балла уже в молодые годы стал известен как один из
талантливых философов-гуманистов. В возрасте 23-х лет он уже был преподавателем
университета в Павии, а в 1431 г. издал свое знаменитое сочинение "О
наслаждении" (в 1433 г. это сочинение было переиздано в расширенной редакции под
названием "Об истинном и ложном благе").
Не оставил он своей литературной деятельности и позднее, когда состоял при дворе
сицилийского короля Альфонса Арагонского. При этом многие произведения Лоренцо
Балла были направлены против римско-католической церкви, ибо он постоянно
выступал против светской власти римских пап, доказывал бессмысленность аскетизма
и монашества. В одном из произведений он говорил: "Я дерзаю выступить против
верховного первосвященника".
Может быть наибольшую "дерзость" Лоренцо Балла проявил в своем сочинении
"Рассуждение о подложности так называемой Дарственной грамоты Константина",
написанном в 1440 г. Дело в том, что римско-католическая церковь считала себя
наследницей дветской власти римских императоров. Это мнение основывалось на
"Дарственной грамоте", которую якобы даровал в IV в. император Константин
римскому папе Сильвестру I. "Дар Константина" в течение многих веков считался
юридическим обоснованием претензий римских пап на обладание светской властью не
только в папской области в Италии, но и во всех европейских государствах, где
исповедовалось католичество.
Лоренцо Балла впервые провел исторический и филологический анализ "Дарственной
грамоты" и доказал подложность этого документа, его гораздо более позднее
происхождение. Поэтому саму грамоту он называл "бесстыдной басней". Вполне
понятно, что сочинение Лоренцо Балла вызвало огромный гнев в Риме, и мыслителю
даже пришлось иметь дело с инквизицией.
Впрочем, новые гуманистические настроения получили влияние и в римской курии. С
приходом к власти папы Николая V, симпатизировавшего гуманистам, изменилось и
отношение к Лоренцо Балла. Он был приглашен на должность апостолического
секретаря и профессора римского университета. При этом он не отказался от своих
убеждений.
В духе всеобщего увлечения античной философией, Лоренцо Балла одним из первых
гуманистов обратил внимание на творческое наследие Эпикура. В 1417 г. была
найдена и позднее опубликована поэма римского поэта и мыслителя Тита Лукреция
Кара "О природе вещей", в которой излагались эпикурейские воззрения. В довольно
короткие сроки поэма Лукреция Кара стала очень популярной. Мыслителей Эпохи
Ренессанса привлекло в философии Эпикура прежде всего учение о наслаждении, и
между ними развернулась настоящая дискуссия о сущности этого учения.
Трактат "О наслаждении", написанный Лоренцо Балла, стал прямым продолжением
данной дискуссии. Философ-гуманист призывал к самому внимательному прочтению
идей Эпикура. Ведь с официальной католической точки зрения философия Эпикура
порицалась, как несоответствующая общему христианскому мировоззрению, которое
отрицало наслаждение как цель человеческою существования.
Лоренцо Балла, наоборот, увидел в учении Эпикура опору для обоснования новой
гуманистической этики. С его точки зрения, человек должен следовать своей
природе, предрасположившей его к наслаждению, обязан заботиться не только о
душевном, но и о телесном здоровье, И вообще, стремление к наслаждению, в
трактовке Лоренцо Балла, является главным стимулом, движущим всеми человеческими
поступками. Наслаждение есть высшее благо, поэтому в одной из глав своей книги
"О наслаждении" он пишет: "Жить без наслаждения невозможно, а без добродетели
можно". А в другом месте провозглашает: "Да здравствуют верные и постоянные
наслаждения в любом возрасте и для любого пола!"
И вообще, Балла буквально воспевает человеческие чувства, доставляющие
наслаждения, выразив в одном из своих произведений сожаление, что у человека
только пять, а не пятьдесят или даже не пятьсот чувств!
Вполне естественно, что подобная позиция приводила мыслителя к восприятию
личности как центра бытия вообще. Неискоренимый эгоизм человеческой природы
обосновывается уже в силу стремления к самосохранению. Недаром Балла утверждает,
что его личная жизнь для него самого- высшее благо. Собственная жизнь для
человека более предпочтительна, нежели жизнь других людей. И все помыслы
человека самой природой направляются на заботу о самом себе.
По сути дела, у Лоренцо Балла формулируется настоящая "апология наслаждения",
которая становится одним из важнейших принципов морали. Однако при этом само
наслаждение понимается не как только лишь удовлетворение неких низменных
плотских потребностей. Наоборот, в полном соответствии с Эпикуром, утверждается
идея наслаждения как гармонии духовного и телесного начал, в равной степени
присущих человеку и поэтому обязательных для него.
Более того, остерегая людей от того, чтобы исповедовать лишь плотские
наслаждения, он говорит: "Нужно отметить, что хотя я говорил, что наслаждение
или удовольствие есть всегда благо, но стремлюсь я все же не к наслаждению, а к
Богу. Наслаждение есть любовь, и Бог дает это наслаждение". Поэтому Лоренцо
Балла называет истинным наслаждением то, которое испытывает душа в раю.
Впоследствии "апология наслаждения" становится одной из важнейших тем во всей
гуманистической литературе, ибо через призму эпикурейских идей, понятых в новом
духе, как бы прояснялись новые уже гуманистические идеи о сущности человеческой
личности, о взаимоотношениях отдельного человека с Богом и другими людьми.
ОБ ИСТИННОМ И ЛОЖНОМ БЛАГЕ
ФРАГМЕНТЫ
Публикуется по: Эстетика Ренессанса: В 2 т. М., 1981. Т. 1. С. 80-104. Перевод
Н. В. Ревякиной.
КНИГА ПЕРВАЯ
Итак, вначале я мог бы правдиво и честно, не оскорбляя нашего слуха, ответить на
твои слова, Катон, о природе: то, что создала природа, может быть только свято и
достойно похвалы, как это небо, например, которое простирается над нами,
украшенное днем и ночью светилами и устроенное с великим смыслом, красотой и
пользой. Надо ли упоминать о морях, земле, воздухе, горах, равнинах, реках,
озерах, источниках, тучах и дождях? Надо ли упоминать о домашних и диких
животных, о птицах, рыбах, деревьях, пашнях? Ничего нет созданного без высшего
смысла, красоты и пользы. Свидетельством тому может быть само строение нашего
тела, как ясно показал умный и красноречивый муж Лактанций в книге, названной им
"О творении", хотя можно привести и гораздо больше примеров, не хуже тех, о
которых он упоминает."..."
1. Природа, как я уже сказал, не создала в людях многочисленных пороков и не
позволила этим порокам свирепствовать против нас, хотя обратное думают
невежественные и глупейшие стоики, бегущие от прикосновения и бледнеющие от
одного вида мурен, словно это змеи. Мы же не только не избегаем мурен, но даже с
величайшим наслаждением употребляем их в пищу, и если не хватит прочих приправ,
наверняка можно пошутить среди пиршества над невежеством и глупостью стоиков.
2. Но ты скажешь, что не высоко ценишь эти наслаждения и считаешь их детскими
развлечениями, что предпочитаешь завоевать добродетель - вещь святую и вечную, -
с помощью которой достигается блаженство, что нет ничего более далекого от
сластолюбивой жизни, чем это блаженство; ведь жизнь людей, любящих наслаждение,
подобна жизни зверей. Это заявление вам, стоикам, кажется голосом крепких и
здоровых людей, мне же, напротив, - голосом больных, которые, услышав только
шепот, кричат: "Уходите, замолчите, перестаньте оглушать", а когда на их тело
надето чуть больше одежд: "Горю, погибаю, сейчас же снимите, что медлите?"
Подобное следует относить не к слабости человеческих тел, а к их болезни. То же
самое можно сказать о пище: если сладкое покажется на вкус отвратительным, что
тому виной: пища или вкусовые ощущения?
3. К чему я говорю это? К тому, что природа сделала доступными для тебя
наслаждения и одновременно создала душу, склонную к ним. Ты же не благодаришь
природу, и не знаю, из-за какого бешенства (именно так следует назвать эту
болезнь) предпочитаешь вести жизнь одинокую и печальную. И чтобы еще больше
увеличить несправедливость, вы, стоики, выступили против природы, под
руководством которой могли бы жить счастливо, как с ласковой матерью, если бы у
вас было хоть немного ума.
9. "..." В самом деле, чтобы показать, что вы совершенно сбились с дороги, я
скажу следующее: природа предложила смертным многочисленные блага, наше же дело
- уметь хорошо пользоваться ими. Одни готовятся к войне, мы же не отказываемся
от мира, если это полезнее. Другие вверяют себя морю, мы с берега беззаботно
смеемся над плаванием или, скорее, над плавающими. Эти из-за барышей, утомляясь,
трудятся дни и ночи, мы спокойно радуемся тому, что заработали. Там - бесплодие,
чума; мы удаляемся в другое место, где более радостная жизнь. Так это
разнообразие условий приведет к удовольствию, будь то днем и ночью, в ясную и
облачную погоду, летом и зимой. Будем стремиться то к многолюдию городов, то к
свободе и уединению сельских мест. Пусть доставит нам удовольствие передвигаться
то верхом, то пешком, то на корабле, то в карете. Игру в кости сменим мячом, мяч
пением, пение пляской. В высшей степени недостойно из-за вашей глупости хулить
наилучший миропорядок. И если не по твоей вине с тобой случится какое-то
несчастье, выноси его мужественно и надейся на лучшие времена. Опасайся, однако,
оглядываясь на печальное, лишить себя радости и веселья. Таким образом, в нашей
власти следовать благам.
10. Что называть благами - в этом между мной и тобой сильное расхождение. Но
разве хотим мы сопоставлять друг с другом и взвешивать наслаждение и
добродетель? Ведь если все следует отнести к наслаждению и ничего к добродетели,
то, на мой взгляд, твои положения окажутся несостоятельными.
1. Но вернемся к делу. Ты, Катон, считаешь, что надо стремиться к добродетели, я
призываю к наслаждению. Оба эти понятия сами по себе противоположны, и между
ними нет никакой связи, подобно тому как говорится у Лукана:
"...как пламя от моря
или земля от светил - отличается право от пользы".
Ведь полезное - то же самое, что и вызывающее наслаждение; справедливое - то же,
что и добродетельное. Однако некоторые отличают полезное от вызывающего
наслаждение; их невежество настолько явно, что они не нуждаются в опровержении.
Как же назвать полезным то, что не будет ни добродетельным, ни вызывающим
наслаждение? Ничто не является полезным, что не ощущалось бы; то же, что
ощущается, приятно или неприятно. Более правы те, кто разделил всякое благо на
справедливое и вызывающее наслаждение (то есть заключающее в себе пользу).
2. Итак, с самого начала следует сказать, что стремиться одновременно к той и
другой цели блага нельзя: не могут быть одна и та же цель и один результат у
таких противоположных вещей, как здоровье и болезнь, влажность и сухость, легкое
и тяжелое, свет и мрак, мир и война, если не встать на ту позицию, что
добродетельные качества не имеют отношения к высшей добродетели, а служат для
получения наслаждения. Так здраво полагает Эпикур, и я это одобряю.
1. Прежде всего нельзя обойти молчанием определение предмета, о котором идет
речь. Это необходимо делать в начале любого диспута, как обычно делали ученейшие
мужи и как предписывает у Цицерона М. Антоний, чтобы "точно определить, о чем
пойдет речь, потому что если собеседники по-разному понимают свой предмет, то и
весь разговор у них идет вкривь и вкось" Итак, наслаждение - это благо, к
которому повсюду стремятся и которое заключается в удовольствии души и тела;
почти так определял его Эпикур. Греки называют это благо "гедонэ". По мнению
Цицерона, "никаким словом нельзя более убедительно выразить это понятие,
звучащее по гречески "гедонэ", чем латинским voluptas; этому слову все, знающие
латинский язык, придают два значения: радость в душе от сладостного возбуждения
и удовольствие тела.
2. Высшая добродетель [honestas] есть благо, смысл которого заключается в
добродетельных качествах и к которому следует стремиться ради него самого, а не
ради чего-то другого. В этом сходятся Сенека и прочие стоики. Или, как говорит
Цицерон , "под добродетельным мы понимаем то, что похвально по праву само по
себе, независимо от всякой пользы, от каких-либо результатов и наград". Honestum
греки называют calon. Полагаю, что к этому определению ты, Катон, не можешь
ничего добавить-. Каждый из нас называет свое благо не только высшим, но и
единственным, ты - привлекая Зенона, я - Аристиппа, который, на мой взгляд,
понимал это правильнее всех.
1. Я поведу дело в соответствии с правилами риторического искусства, а именно
начну с обоснования нашей задачи, затем позабочусь об опровержении противника.
Итак, о том, что наслаждение является высшим благом, свидетельствуют как многие
выдающиеся авторы, так и общее мнение, которое этим словом повсюду теперь
называет блага души, блага тела и блага судьбы. Из них два последних трезвые
стоики не хотят признавать за блага, как будто они есть зло. Но раз нельзя
отрицать, что эти блага созданы природой и отданы во власть людям, не понимаю,
почему они не числятся среди благ, если мы их используем во благо; пожалуй, мы
склонны повсюду порицать природу и винить ее в глупости и несправедливости.
2. "..." Далее я покажу, что само понятие добродетели является пустым, нелепым и
безусловно опасным и губительным и что ничего нет приятнее и превосходнее
наслаждения.
3. Наконец, я молю и заклинаю, чтобы вас уже теперь не разубеждали многие
расходящиеся со мной и чтобы у вас не было желания поддерживать их и скорее
соглашаться с уловками людей, выдвигающих некую воображаемую добродетель, чем с
законом природы. Они громогласно воспевают стремления к трудностям, что
несомненно отрицает природа; мы, следующие законам природы, говорим, что надо
стремиться кудовольствиям; они призывают к бесцельным трудам, мы - к радости,
они - к мучениям, мы - к наслаждениям, наконец, они - к смерти, мы - к жизни. Вы
уже ясно видите, в чем предмет спора. И пока я спорю об этом, вы внимательно
слушайте и верьте, что я не только докажу правоту своего дела, но покажу, что
противники никогда не делали того, о чем говорят, и, обманывая по неразумию или
сознательно (а это большой аргумент в мою пользу), они предавались наслаждению.
За это я их весьма хвалю, ибо стремиться следует только к наслаждению, а
лицемерие и хула, к чему ты обычно прибегаешь, достойны порицания.
1. Блага внешних вещей потому называются благами, что готовят наслаждение душе и
телу, двум частям, из которых мы состоим. Ведь внешние вещи сами по себе не
имеют никакого значения. Какой смысл имеют деньги, страстной любовью к которым
охвачены многие, если не воспользоваться ими теперь или не сохранить их для
пользования в будущем, то есть для наслаждения? Когда это не принимается во
внимание, имеющие деньги и богатства оказываются очень похожими на драконов и
грифов, которые охраняют у себя большие запасы золота и драгоценных камней,
бесполезные для них, от насильственного захвата людьми не менее тщательно, чем
пищу и нежное потомство. Впрочем, люди более глупы. Ведь драконы и грифы не
испытывают при этом никаких мучений. А сколько беспокойств, тревог и мучений
переносим мы, пример чему Эвклион, старик у Плавта. Подобного взгляда я
придерживаюсь и относительно прочих внешних вещей, таких, как знатность,
родственные связи, почести, власть, приобретаемые для радости их обладателей.
Теперь скажу о благах тела, из которых самое главное - здоровье, далее красота,
затем силы и, наконец, все остальное. Скажем коротко о здоровье. Нет человека до
такой степени лишенного здравого смысла, который был бы врагом здоровья.
Доказательством этому служит наша забота прежде всего о сохранении и возвращении
здоровья, хотя иное измышляют о Платоне и некоторых других. Однако они хотели
ограничить не здоровье, а пышность тел, подобную пышности трав, которые
развиваются сверх меры. Да и сам Платон считает нелепостью пренебрегать
здоровьем.
1. О втором благе следует сказать подробнее. В памятниках литературы можно найти
гораздо больше возвеличенных славой сильных мужей, чем красивых. Таковы
Геркулес, Мелеагр, Тесей, Гектор, Аякс и прочие, которых называют героями, а
также Главк, Дорифор, Милон, Полидамант, Никострат, которые побеждали в жестоких
сражениях. Это, однако, объясняется не тем, что писатели предпочитают силу
красоте. Но поскольку они рассказывают о деяниях и чаще всего о военных, то
называют, скорее, тех, кто совершал деяния, то есть сильных мужей. Ведь деяние
совершается силой, а не красотой. Однако судить о дарах тела нет необходимости,
так как мы решительно утверждаем, что все они имеют отношение к нашему счастью.
2. Но чтобы не казалось, что я начал доказывать, не понимая, коротко скажу о
том, что меня к этому привело. В войне обычно красивые не сражаются, но, что
гораздо важнее, в войне сражаются за красивое. Умолчав о прочих [красивых]
вещах, которых жаждут человеческие глаза, ограничусь одним примером. Все
известные смельчаки, герои и полубоги с неутомимым пылом и упорством вступили в
борьбу за одну прекрасную женщину. И ты не должен считать, что греки сражались
ради мщения, поклявшись прекратить войну только после возвращения Елены, или что
троянцы сражались ради спасения своего достоинства, чтобы не казалось, что они
возвращают Елену из-за страха. Воспользуюсь здесь словами Квинтилиана:
"Троянские вожди не считают недостойным, что греки и троянцы терпят столько
несчастий в течение столь длительного времени из-за красоты Елены".
3. Какой же в самом деле должна была бы быть ее красота! Ведь об этом говорит не
Парис, который ее похищает, не какой-нибудь юноша, не кто-нибудь из толпы, но
говорят старики и мудрейшие советники Приама. И даже изнуренный десятилетней
войной и потерявший стольких детей царь, кому эта красота, ставшая источником
многих слез, должна была быть ненавистна и отвратительна, слушает, несмотря на
угрожающую опасность, эти разговоры и, называя Елену дочерью, дает ей место
рядом с собой, прощает ее и не считает, что она была причиной несчастий.
Наконец, среди крупнейших авторов нет разногласий в том, что красота в теле -
главное, так что многие не колеблются предпочесть ее даже хорошему здоровью,
видимо, считая, что она заключает в себе равным образом и здоровье. Об этом
сказано у Цицерона: "Привлекательность и красоту тела невозможно отделить от
здоровья", хотя правильнее было бы сказать: "здоровье не может быть отделено от
привлекательности и красоты". В самом деле, многие здоровы без красоты, но никто
не красив без здоровья.
4. "..." Итак, красота является основным даром тела, и Овидий, как известно,
называет ее даром бога, то есть природы. И если она дана людям, кто посчитает,
как несправедливый судья, что природа не почтила нас этим даром, а обманула?
Клянусь, я не могу это допустить. Ведь если здоровье, силу, крепость и ловкость
тела не следует отвергать, почему надо отвергать красоту, стремление и любовь к
которой, как мы знаем, глубоко укоренились в наших чувствах?
5. Разве хвалил бы Гомер, неоспоримый глава поэтов, телесные достоинства двух
великих мужей, царя и величайшего из воителей (говорю об Агамемноне и Ахилле),
если бы не понимал, что эти достоинства являются великим благом? Хотя, по-моему,
он хвалил не столько ту красоту, которую нашел в них, сколько ту, которую сам
выдумал, чтобы восхвалять ее и учить, что она - великое благо, свойственное
великим личностям и достойное быть показанным открыто и всенародно, с тем чтобы
и одаренный красотой и созерцающие ее получали наслаждение.
6. Наш же поэт Вергилий, второй, бесспорно, после Гомера, почтил в словах
красоту Лавза, Турна, Палланта, Энея, Юла. Он высказался о ней, говоря об
Эвриале: "Доблесть милее вдвойне, если доблестный телом прекрасен". Этот стих
порицал где-то Сенека, принадлежащий к стоикам, как будто в самом деле нужно
желать, чтобы вещи отличались безобразием, и как будто Платон не увещевал
Ксенократа приносить жертву Грациям, исправившим его единственный порок. Поэтому
легко ответить на вопрос, почему некоторые примечательны такими же телесными
уродствами, как Ксенократ, о котором я только что сказал, и Терсит, об уродстве
которого упоминал Гомер. Они для того рождены безобразными, чтобы красивые
выделялись.
7. Ведь все кажется более ценным при сравнении с низким, и это настолько
очевидно, что не нуждается в доказательстве. Тем не менее сами безобразные в
некотором отношении вызывают удовольствие, а именно когда восхищаются, созерцая
красивых, что, конечно, с трудом могут делать сами красивые, которые взирают не
на самих себя, а на других. Впрочем, разве это относится к моему намерению?
Сознательно опуская многое, ибо надо держаться меры, я сказал бы только о
Пифагоре; он, как говорят, был величествен и, подозреваю, по этой причине
встретил большую доброжелательность при распространении своего учения. Ведь
общеизвестно, что как стряпчему, так и автору комедий и трагедий очень помогает
телесное благородство.
ХХ
1. Пойдем далее и тут же скажем о красоте другого пола. Как говорит Терен-ций,
природа - создательница мира - дала многим женщинам лицо красивое и благородное.
Для чего, спрашивается: чтобы одарить их украшением или оскорбить; чтобы они
наслаждались этим даром или пренебрегали им? Конечно, чтобы наслаждались и
радовались. Впрочем, нет другой причины, по которой природа так старательно
потрудилась в отделывании лиц. Ведь что приятнее, что привлекательнее и милее
красивого лица? Оно настолько приятно, что взглянувший на небо едва ли найдет
там что-нибудь более радующее. Наряду с тем, что в человеческих лицах
проявляется особое неописуемое искусство -так что меня столь большое
разнообразие лиц наводит часто на мысль о чуде, - есть, однако, в их красоте
много сходного, поэтому можно сказать вместе с Овидием: "Множество красивых лиц
заставляет колебаться мое суждение".
2. Украшение женщин - не только прекрасное лицо, но и волосы, так восхваляемые
Гомером у Елены и многих других, грудь и бедра, и, наконец, все тело, если
женщины стройны, белы, полны соков, если пропорции их совершенны] Поэтому мы
видим, что у многих изображений женщин и богинь обнажены не только голова, но у
одной - рука, у другой - грудь, у третьей - голень, чтобы была видна какаянибудь
часть телесной красоты каждой. Многое вообще не скрыто одеждой, и
клянусь, это еще лучше и приятней, пример чему - скульптура Дианы, купающейся в
источнике в окружении нимф и застигнутой врасплох Актеоном. Правда, Ювенал
говорит, что в живописи требуется скрыть некоторые части тела. Но почему нужно
скрывать то, что, вероятно, является лучшим; Овидий, например, говорит:
"Лучше еще, что скрыто!"
Ведь если женщинам, имеющим красивые волосы, красивое лицо, красивую грудь, мы
позволяем обнажать эти части тела, почему мы несправедливы к женщинам, которые
красивы другими частями тела?
3. Однако возвратимся к тому, от чего отошли. Для чего существует превосходная
красота телесных членов, созданная удивительным умом природы? Может быть, для
того, чтобы блекнуть от старости и терять сок и свежесть, подобно виноградной
кисти, остающейся на лозе вплоть до зимы, тогда как нам, мужчинам, при виде
таких соблазнов сгорать от желания? В таком случае было бы лучше не создавать
красивых женщин, как это сделала природа с остальными животными, которые не
умеют различать между безобразными и красивыми, хотя иначе сказал Овидий о быке
Пасифаи, выбиравшем больше среди телок, чем среди остальных коров; равным
образом это встречается и у мужчин. Как мы провожаем женщин пылающим взором, так
и они нас, если наружность красива. Никто не станет отрицать, что мужчины и
женщины для того рождаются красивыми и, что особенно важно, со
...Поділитися у соцмережах
