Жанр: Философия
Антология философии средних веков и эпохи возрождения
...ует подражающим ему, но вполне охотно и,
насколько возможно, вполне дружелюбно дозволяет им это делать. Но он в них
нисколько не нуждается. Ибо что он в них любит, то вполне и в совершенстве он
имеет в себе самом. Таким образом, когда он любит ближнего, как самого себя, он
не завидует ему, потому что не завидует и самому себе, отдает ему, что может,
потому что то же делает и для самого себя; не нуждается в нем, потому что не
нуждается и в себе самом, а только в Боге, прилепляясь к Которому он становится
блаженным. Бога же никто у него не может похитить. Таким образом, вполне истинно
и вполне несомненно непобедим тот человек, который прилепляется к Богу - не так,
чтобы заслужить от Него какое-нибудь внешнее благо, а как человек, для которого
нет другого блага, как быть в союзе с Богом.
Пока такой человек находится в настоящей жизни, другом он пользуется для
выражения своего благорасположения, врагом - для упражнения в терпении, кем
может - для оказания благодеяний, наконец всеми - для выражения благолепия. И
хотя временных благ он не любит, однако пользуется правильно и ими, и заботится
о людях, смотря по их жребию, если уже не может делать этого одинаково по
отношению ко всем. Поэтому, если он с большей готовностью вступает в беседу с
кем-нибудь из своих домашних, чем с кем-либо другим, то это не значит, что он
его больше любит, а только то, что питает к нему больше доверия и оставляет для
него более открытой дверь своего временного жилища. Ибо на людей,
предоставленных времени, он смотрит тем лучше, чем меньше сам привязан ко
времени. Отсюда, не будучи в состоянии быть полезным для всех, которых любит
одинаково, он был бы несправедлив, если бы не предпочитал быть полезным только
для людей, теснее соединенных с ним узами родства. Но духовные узы для него
выше, чем узы временные и местные, в которых мы рождаемся со своим телом, и
самые высшие - те, которые преимуществуют уже над всеми. Поэтому он не
поражается чьей-нибудь смертью, ибо тот, кто любит Бога всей душой, знает, что
для него не погибает не гибнущее для Бога. Бог же есть Господь и живых, и
мертвых. Не бывает он и несчастным чьим-нибудь несчастьем, так как и праведен он
не чьей-либо праведностью. И как никто не может отнять у него ни праведности, ни
Бога, так точно никто не может отнять у него и блаженства. И если иногда
случается, что его тревожит чья-либо опасность, или ошибка, или скорбь, он не
отказывается приходить с помощью, способствовать исправлению или утешению,
самого себя, впрочем, не расстраивая. Во всех же своих обязательных трудах он,
благодаря твердому упованию на будущий покой, непоколебим. Ибо что может вредить
тому, кто умеет быть в хороших отношениях даже с врагом? Под защитой и охраной
Того, по заповеди и дару Кого он любит врагов, вражды он не боится. Такой
человек в скорбях не только не печалится, а даже радуется, "зная, что от скорби
происходит терпение, от терпения опытность, от опытности надежда, а надежда не
постыжает, потому что любовь Божия излилась в сердца наши Духом Святым, данным
нам" (Рим. V, 3-5). Кто же может повредить такому человеку? Кто его покорит?
Человек, достигающий при счастливых обстоятельствах возвышения, тому, что служит
к возвышению, учится в несчастьи. Ибо когда преходящие блага имеются у него в
изобилии, он не придает им цены, а когда их теряет, узнает, привязывали ли они
его к себе, или не привязывали. Весьма часто имея их, мы думаем, что их не
любим, но лишь только они начинают отсутствовать, узнаем, что мы такое. Ибо, что
уходит от нас, не причиняя нам скорби, то и находясь у нас, не привязывало к
себе нашего сердца. Таким образом, по-видимому побеждает, хотя на самом деле -
побеждается тот, кто возвышаясь достигает того, потеря чего сопряжена будет для
него со скорбью, а побеждает, хотя по-видимому и побеждается тот, кто, уступая,
достигает того, что охотно теряет.
48. Итак, кого привлекает свобода, тот пусть стремится быть свободным от всех
преходящих благ, а кого привлекает желание царствовать, тот пусть остается
покорным единому царю всего, Богу, любя Его паче себя самого; в этом заключается
совершенная праведность, в силу которой большее мы любим больше, а меньшее -
меньше. Мудрую и совершенную душу пусть любит он такой, какой ее видит, а глупую
пусть любит не потому, что она такова, а потому, что она может быть совершенной
и мудрой; глупости же и своей собственной не должно любить. Ибо кто любит свою
глупость, тот не возвысится до мудрости; никто не сделается таким, каким желает
быть, если только не возненавидит себя таким, каким он есть. Но пока достигнет
он мудрости и совершенства, пусть переносит глупость ближнего с таким же
чувством, с каким переносил бы и свою собственную, если бы был глуп, и пусть
любит мудрость. Отсюда, хотя гордость представляет собой только тень истинной
свободы и истинного царства, Божественное промышление напоминает нам ею, что
порочного мы имеем в себе и к чему правильно должны мы возвратиться.
49. Далее, все зрелища и всякое любопытство: чего они ищут, как не удовольствия
от рассматривания предметов? А что же может быть удивительнее и прекраснее
истины, к которой, несомненно, стремится каждый зритель, внимательно наблюдая,
чтобы не быть обманутым, и хвастаясь, если замечает и определяет в зрелище чтонибудь
живее и быстрее других? Наконец, внимательно следит и с крайней
осторожностью наблюдает и за самим фокусником, который занимается ничем иным,
как обманом; и если обману этому поддаются, то только потому, что не могут
сделать этого сами, поэтому и забавляются искусством того, кто их обманывает.
Ибо если бы и сам он не знал, или же другие считали его незнающим, что
собственно вводит зрителей в обман, то обманщику никто и не рукоплескал бы. Если
же кто-либо из толпы уличит его, то считает себя заслуживающим большей, чем тот,
похвалы, и именно за то, что не мог быть обманут. А если уличат его многие, то
уже не его хвалят, а смеются над остальными, которые не могли разгадать его
фокусов. Таким образом, победа остается на стороне знания, искусства и
постижения истины, которую ни в коем случае не достигнут те, которые ищут ее
где-нибудь вовне.
Итак, в подобные пустяки и мерзости мы погружены до такой степени, что хотя на
вопрос, что лучше -истина или обман, мы отвечаем единогласно, что лучше истина,
однако забавам и игрищам, в которых мы услаждаемся чем-то не истинным, а
призрачным, мы преданы бываем гораздо охотнее, чем заповедям самой истины. Таким
образом, мы наказываемся собственным своим судом и собственными устами, одно
одобряя разумом, а другому следуя по суетности. Забавным и смешным что-либо
остается до тех пор, пока мы знаем, подражание какой истине в нем осмеивается.
Но, любя подобные забавы, мы отклоняемся от истины и уже не разумеем, каким
подражают они предметам, на которые мы смотрим, как на прекрасные первообразы, и
отклоняясь от которых погружаемся в собственные призраки. Призраки эти встают
перед нами, когда мы обращаемся к поиску истины, и мешают нам продолжать путь,
угрожая не силой, а великими оковами тем, которые не понимают, как широко
значение изречения: "Храните себя от идолов" (I Иоан. V, 21).
Из-за этого одни пустой мыслью носились в бесчисленных мирах, другие полагали,
что Бог не может быть ничем иным, как огненным телом, третьи, в связи со своими
призраками, баснословили, что Бог есть сияние света, разлитое всюду по
бесконечному пространству, но, так сказать, расщепленное в одном пункте неким
черным клином, - баснословили так, представляя себе в два враждебные царства и
устанавливая для вещей два враждебные начала. И если бы я заставил их
поклясться, знают ли они, что это истинно, может быть поклясться они бы и не
осмелились, а сказали бы в свою очередь: "Покажи же нам ты, что истинно". Если
бы в ответ я не сказал ничего, кроме: "Ищите света, при посредстве которого вам
станет ясно и понятно, что одно дело - верить, и другое - разуметь"; то в этом
случае и сами они поклялись бы, то такого света нельзя ни видеть чувственными
глазами, ни мыслить в связи с каким-нибудь пространственным протяжением, но что
он всюду ожидает ищущих его и что несомненнее и яснее его нет ничего.
Все это, что мною сказано сейчас об этом умственном свете, очевидно для нас
опять-таки не иначе, как при помощи того же света. Ибо при его посредстве я
понимаю, что сказанное истинно, и то, что я понимаю это, я понимаю опять же при
его посредстве. Я понимаю, что это "опять и опять" продолжается в бесконечность,
ибо каждый понимает, что он что-нибудь да понимает, даже и это самое "опять", -
понимаю, что в этой бесконечности нет никаких расстояний, доступных для какогонибудь
возбуждения, или быстроты; понимаю наконец, что я могу понимать не иначе,
как при условии жизни и что понимая я становлюсь жизненнее. Ибо вечная жизнь
превосходит временную жизнь своей жизненностью, а что такое вечность, это я
созерцаю благодаря только тому, что я понимаю. Умственным взором я отделяю от
вечного всякую изменчивость и в самой вечности не различаю никаких промежутков
времени, так как промежутки времени состоят из прошедших и будущих изменений
предметов. Между тем, в вечном нет ни преходящего, ни будущего, ибо что
проходит, то уже перестает существовать, а что будет, то еще не начало быть.
Вечность же только есть, - она ни была, как будто ее уже нет, ни будет, как
будто доселе ее еще не существует.
50. Если мы еще не можем вступить в нее, возгнушаемся по крайней мере своих
призраков и удалим от умственного взора такие ничтожные и обманчивые забавы.
Воспользуемся теми путями, которые Божественный промысел благоволил учредить для
нас. Ибо услаждаясь до излишества забавными измышлениями, мы осуетились
измышлениями своими и всю жизнь свою обратили как бы в некоторые пустые
сновидения; поэтому неизреченное божественное милосердие, принимая во внимание
то, что разумная тварь служит своим законам, благоволило, так сказать, занимать
нашу детскость притчами и сравнениями при помощи звуков и букв, а также огня,
дыма, облака и столпа огненного, этих как бы своего рода видимых слов, и
подобным образом врачевать наши внутренние очи.
Итак, не зная, но веря, что истина существует, уясним себе, какое доверие должны
мы оказывать истории, какое - разуму и что должны запечатлеть в памяти? Где та
истина, которая не приходит и не уходит, а всегда остается неизменной? Какому
следовать способу истолкования аллегории, которая, как мы верим, изречена
мудрость во Святом Духе: достаточно ли от видимого древнего относить ее к
видимому же, но более новому, или к природе и движениям души, или же к
неизменной вечности; имеют ли одни из них значение действий видимых, другие -
душевных движений, третьи - закона вечности, или же есть некоторые и такие, в
которых следует искать все это одновременно? Какая вера твердая - историческая
ли и временная, или духовная и вечная, - к которой должно быть направлено всякое
истолкование авторитета? Что способствует пониманию и достижению вечного, в
котором заключается цель всех добрых действий и достоверность временных
предметов? Какое различие между аллегорией исторической, фактической, аллегорией
речи и аллегорией таинства? Как следует понимать саму речь Божественных писаний
согласно с особенностями, свойственными каждому языку? Ибо каждый язык имеет
некоторые свои собственные обороты, которые, будучи переведены на другой язык,
являются нелепыми. К чему служит такая низменность в слово-выражении, что в
священных книгах встречаются в приложении к Богу не только гнев, печаль,
побуждение от сна, память, забвение и некоторые другие наименования, которые
могут применяться и к людям добродетельным, но даже раскаяние, ревность,
опьянение и некоторые тому подобные? Следует ли относить к видимой форме
человеческого тела очи Божий, руки, ноги и другие подобного рода члены, или же к
обозначению разумных и духовных сил, как и шлем, щит, пояс и прочее тому
подобное? И - что особенно заслуживает исследования - в каком отношении для
человеческого рода полезно, что Божественное промышление говорило таким образом
с нами при посредстве разумной, рожденной и телесной, служащей Ему твари? Если
одно только это будет нами познано, дух наш освободится от всякого детского
легкомыслия и в него введена будет святейшая религия.
51. Итак, отбросив и отдалив от себя театральные и поэтические бредни, будем
питать и поить дух свой рассмотрением и истолкованием Божественных писаний, -
дух, снедаемый голодом и жаждой пустого любопытства и тщетно стремящийся
обновить и насытить себя пустыми призраками, как бы разнообразными яствами: вот
истинно свободная и благородная школа, в которой мы получим здравое воспитание.
Если услаждают нас чудеса и прелести зрелищ, будем преисполняться желанием
созерцать ту премудрость, которая быстро распространяется от одного конца до
другого и все устраивает на пользу. Ибо то может быть удивительнее бестелесной
силы, создавшей телесный мир и управляющей им? Или что прекраснее силы,
упорядочивающей и украшающей этот мир?
52. А если все согласны с тем, что это ощущается телом и что дух лучше тела, то
разве дух сам по себе ничего не созерцает? Или разве созерцаемое им может быть
чем-либо иным, как не гораздо более превосходным и возвышенным? Напротив,
получив со стороны того, о чем мы судим, импульс к созерцанию того, что служит
основанием для предмета нашего суждения, и обратившись от произведений искусства
к закону искусства, мы будем уметь созерцать тот образ, в сравнении с которым
представляется отвратительным то, что по благости Божьей - прекрасно. "Ибо
невидимое Его, вечная сила Его и Божество, от создания мира через рассматривание
творений видимы" (Рим. I, 20). В этом заключается возвращение от временного к
вечному и преобразование из жизни ветхого человека в человека нового. А что же
есть такого, отчего человек не мог бы получать импульс к исканию добродетели,
когда он может быть побуждаем к тому даже самими пороками? Ибо чего иного ищет
любопытство, как познания того, что не может быть достоверно познано, т.е.
вечного и всего неизменно существующего? К чему иному стремится гордость, как не
к могуществу, состоящему в легкости и беспрепятственности действо-вания, -
могуществу, которое находит совершенная душа только покорная Богу и силой
высочайшей любви обращенная к Его царству? К чему стремится похоть плоти, как не
к покою, который имеет место только там, где нет никакого недостатка и никакого
повреждения? Отсюда, следует бояться преисподней ада, т.е. тягчайших наказаний
после настоящей жизни, когда не может быть уже никакого напоминания об истине,
потому что там нет никакого размышления. Нет же его потому, что его не озаряет
тот самый истинный свет, просвещающий всякого человека, грядущего в сей мир.
Поэтому не будем медлить и будем ходить, пока еще есть день, чтобы не объяла нас
тьма. Поспешим освободиться от второй смерти, в которой нет памятования о Боге,
и от ада, в котором нет исповедующегося Ему.
53. Но жалки те люди, в глазах которых познанное не имеет цены и которые
радуются новизне и охотнее учатся, чем познают, хотя конечной целью учения
служит познание. А те, для которых не имеет значения ничем не затрудняемая
легкость действования, охотнее вступают в борьбу, чем побеждают, хотя конечной
целью борьбы служит победа. Наконец те, для которых не имеет цены телесное
здоровье, предпочитают есть, чем быть сытыми, пользоваться детородными членами,
чем не испытывать никакого подобного возбуждения; а находятся даже и такие,
которые предпочитают спать, чем не спать, хотя конечная цель этих удовольствий
та, чтобы не чувствовать больше голода, не жаждать, не желать плотского
совокупления и не быть в состоянии телесного утомления.
Поэтому те, кто преследуют эти конечные цели, прежде всего освобождаются от
любопытства, признавая несомненным то знание, которое заключается внутри их
самих, и наслаждаясь им, насколько это возможно в настоящей жизни. Затем,
оставив упорство, приобретают легкость действования, зная, что большая и
легчайшая победа состоит в противодействии чьему-либо задору. Наконец, насколько
это возможно в настоящей жизни, они ощущают и телесный покой, воздерживаясь от
того, без чего возможно проводить эту жизнь. Таким образом, они вкушают, как
сладостен Господь, и питаются верой, надеждой и любовью своего совершенства.
После же настоящей жизни усовершенствуется и познание (потому что теперь мы лишь
отчасти понимаем, а когда наступит совершенное, тогда это "отчасти" упразднится)
и наступит полный мир (ибо теперь "в членах моих вижу иной закон,
противоборствующий закону ума моего", но от сего тела смерти освободит нас
благодать Божия через Иисуса Христа, Господа нашего (Рим. VII, 23-25); потому
что во многом мы соглашаемся с этим противником, пока находимся с ним в пути), в
теле будет полное здоровье и не будет никакой нужды и никакой усталости (потому
что тленное сие, в свое время и своим порядком, когда наступит воскресенье,
облечется в нетление). И неудивительно, что все это дано будет тем, которые в
познании любят только истину, в действовании - только мир, а в теле - только
здоровье: после настоящей жизни осуществится для них и усо-вершится то, что они
больше любят в этой жизни.
54. Отсюда, тем, кто дурно пользуются великим благом ума, ища помимо него более
видимого, что должно было бы служить для них напоминанием о том, чтобы они
созерцали и любили разумное, - всем им достанется в удел тьма кромешная. Ибо
началом этой тьмы служит плотское мудрствование (carnis prudentia) и слабость
телесных чувств. А те, кто услаждаются борьбой, будут отчуждены от мира и
опутаны величайшими затруднениями. Ибо война и борьба служат началом величайших
затруднений. Это, мне думается, и означает, что у таких будут связаны руки и
ноги (Мф. XXII, 13), т.е. отнята будет всякая легкость и беспрепятственность
действования. Наконец те, кто хотят алкать и жаждать, пылать похотью и
утомляться, чтобы с удовольствием есть, пить, совокупляться и спать, любят такой
недостаток, который служит началом величайших скорбей. Таким образом, для них
осуществится и усовершит-ся то, что они любят, дабы быть там, где будет плач и
скрежет зубов.
Есть много и таких людей, которые любят все эти пороки вместе и жизнь которых
состоит в том, что они бывают на зрелищах, спорят, едят, пьют, совокупляются,
спят и своей мыслью останавливаются только на собственных призраках, которые
создает подобная жизнь, и, выходя из их лживости, строят суеверные и нечестивые
правила, которыми обманывают самих себя и к которым привязаны, хотя бы даже и
старались воздерживаться от соблазнов плоти. Так как они дурно пользовались
вверенным им талантом, т.е. остротой разума, которой так или иначе одарены все
так называемые ученые, или остряки, или шутники, но держат ее завязанной в
платок или зарытой в землю, т.е. устремляют и привязывают к пустым предметам или
к земным страстям: то у них будут связаны руки и ноги и они посланы будут во
тьму кромешную, где будет плач и скрежет зубов. И это не потому, чтобы они
любили плач и скрежет зубов (ибо кто же их любит?), а потому, что то, что они
любили, служит началом этого плача и скрежета зубов и необходимо приводит к ним
своих поклонников. Ибо те, кто больше любят ходить, чем возвращаться или
достигать чего-нибудь, должны быть посланы в места наиболее отдаленные, потому
что они суть плоть и дух блуждающий, но не возвращающийся.
Напротив, кто хорошо пользуется пятью ли чувствами тела, чтобы веровать делам
Божиим и возвещать о них и чтобы питаться благостью Божией, или же -
деятельностью и знанием, чтобы ввести мир в свою природу и познать Бога, тот
входит в радость Господа своего. Кроме того, талант, взятый у того, кто им дурно
пользовался, отдается тому, кто хорошо пользовался пятью талантами (Мф. XXV, 1430;
Лук. XIX, 15-26), не потому, что острота ума может быть переносима от одного
к другому, но дано таким образом понять, что нерадивые и нечестивые, между тем
от природы остроумные люди могут потерять это дарование, а прилежные и
благочестивые, хотя и более медлительные разумом, могут его достигнуть. В самом
деле, талант отдан не тому, кто получил два; потому что кто уже в области
действия и знания живет хорошо, тот имеет и это, а тому, кто получил пять. Ибо
тот еще не имеет достаточной для созерцания вечного остроты ума, кто верит
только в видимое, т.е. временное, а имеет ее тот, кто прославляет Бога,
устроителя всего этого чувственного, предан Ему верой, уповает на Него надеждой
и ищет Его любви.
55. Если все это так, то убеждаю вас, возлюбленные и ближние мои, убеждаю вместе
с вами и себя самого, стремиться с возможной для нас скоростью к тому,
стремиться к чему убеждает нас Бог своей премудростью. Не будем любить мира,
потому что все, что в мире - похоть плотская, похоть очей и гордость житейская.
Не будем любить других и самим себе вредить плотскими удовольствиями, чтобы не
подпасть бедственнейшему повреждению от скорбей и мук. Не будем любить раздоров,
чтобы не быть преданными во власть радующихся этому ангелов, на унижение,
одоление и наказание. Не будем любить видимых зрелищ, чтобы не быть вверженными
во тьму кромешную за уклонение от самой истины и любовь ко мраку.
Пусть религия наша не будет состоять в собственных наших призраках.
Ибо лучше хоть что-нибудь действительное, чем все, что только может быть
измышлено нашим произволом. Лучше действительная соломинка, чем свет, созданный
пустым воображением по желанию человека, способного к предположениям; и все-таки
соломинку, которую мы ощущаем и к которой прикасаемся, считать достойной
почитания -дело безумное.
Пусть не будет нашей религией и почитание произведений человеческих. Гораздо
лучше сами художники, создающие подобные произведения, и все же мы их не должны
чтить.
Пусть не будет нашей религией и почитание животных. Лучше их самые последние из
людей, и все же не должны мы чтить и их.
Пусть не будет для нас религией и почитание умерших людей; потому что если они
жили благочестиво, то не следует о них думать так, чтобы они искали подобных
почестей; напротив, они хотят, чтобы мы чтили Того, Кем просвещаемые, они
радуются, если и мы делаемся участниками их заслуг. Отсюда, их чтить должно ради
религии. Если же они жили дурно, то и не заслуживают почтения, где бы они не
были.
Пусть не будет для нас религией почитание демонов, потому что всякое суеверие
служит для них почестью и победой, тогда как для людей - великим наказанием и
опаснейшим бесчестьем.
Пусть не будет для нас религией почитание земли и воды, потому что воздух чище и
светлее их, и служит источником теплоты; однако и его мы не должны почитать.
Пусть не будет для нас религией и почитание эфирных и небесных тел, которые,
хотя и превосходят все другие тела, однако какое бы то ни было живое существо
лучше по сравнению с ними. Поэтому, если они тела одушевленные, то всякая какая
бы то ни была душа сама по себе лучше, чем какое угодно одушевленное тело; и все
же никто не согласился бы считать порочную душу достойной почитания.
Пусть не будет для нас религией почитание той жизни, которой, как утверждают,
живут деревья, потому что в ней нет никакого чувства; к тому же роду относится и
та жизнь, которой производится частичность нашего тела, живут наши волосы и
кости, не имеющие ощущения; лучше этой жизни жизнь, одаренная чувством, однако
мы никоим образом не должны чтить и жизнь животных.
Пусть не будет нашей религией даже и самая совершенная и самая мудрая разумная
душа, которая или поставлена на служение вселенной, или ее отдельным частям, или
же ожидает перемены и видоизменения своей участи в лучших людях; потому что
всякая разумная жизнь, если она совершенная, покоряется неизменной истине, без
слов говорящей с ней внутренне, а не делается порочной. Отсюда, она возвышается
не сама по себе, а благодаря той истине, которой охотно покоряется. Отсюда, что
чтит высший ангел, то должен чтить и низший человек, потому что и сама природа
человеческая стала низшей вследствие непочтения к тому. Ибо мудрый ангел и
человек, правдивый ангел и человек происходят не от различного начала, а от
единой неизменной мудрости и истины. Временным домостроительством нашего
спасения устроено так, что сама неизменная, единосущная и совечная Отцу Божья
Сила и Божья Премудрость благоволила воспринять человеческую природу, чтобы
научить нас, что человек должен чтить то же, что должно быть чтимо и всей
мыслящей и разумной тварью.
Будем верить, что и самые высшие ангелы и превосходнейшие служители Божий
желают, чтобы мы чтили единого с ними Бога, от созерцания которого они блаженны.
Ибо и мы блаженны не от созерцания ангелов, а от созерцания той истины,
благодаря которой любим самих ангелов и сорадуемся с ними. Мы нисколько не
завидуем, что они более нас подготовлены к истине, или наслаждаются ей без
всяких тягостных препятствий; напротив, еще более любим их, потому что общим
Господом заповедано и нам ожидать того же. Поэтому мы чтим их с любовью, а не
раболепством. Мы не строим им храмов, потому что они не желают от нас такого
почитания, зная, что и сами мы - храмы всевышнего Бога, когда бываем
добродетельны. Таким образом правильно пишется, что ангел воспретил человеку
воздавать ему поклонение, подобающее только единому Господу, под властью
Которого сам ангел есть только сослужитель человека.
Между тем, те ангелы, которые склоняют нас служить им и почитать их, как богов,
подобны гордым людям, желающим, чтобы их, если бы было можно, мы чтили точно
таким же образом. Но таких людей терпеть еще относительно безопасно, чтить же
тех ангелов гораздо опаснее. Ибо всякое господство людей над людьми продолжается
только до смерти или господствующих, или находящихся в подчинении; рабства же со
стороны гордости злых ангелов надобно больше бояться по причине самого времени,
- потому что они
...Поділитися у соцмережах
