Жанр: Философия
Труды
...в глубокой светлой дали, и прилетала
птица-мудрость свободы моей:
— ибо так говорит птица-мудрость: "Знай, нет ни верха, ни
низа! Бросайся повсюду, вверх и вниз, ты, легкий! Пой!
перестань говорить!
— разве все слова не созданы для тех, кто запечатлен
тяжестью? Не лгут ли все слова тому, кто легок! Пой! перестань
говорить!" --
О, как не стремиться мне страстно к Вечности и к брачному
кольцу колец — к кольцу возвращения?
Никогда еще не встречал я женщины, от которой хотел бы
иметь я детей, кроме той женщины, что люблю я: ибо я люблю
тебя, о Вечность!
Ибо я люблю тебя, о Вечность!
---------------------------------------------------------------------------
* ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ, И ПОСЛЕДНЯЯ *
Ах, где в мире совершалось больше
безумия, как не среди сострадательных?
И что в мире причиняло больше страдания,
как не безумие сострадательных?
Горе всем любящим, у которых нет более
высокой вершины, чем сострадание их!
Так говорил однажды мне дьявол:
"Даже у Бога есть свой ад — это любовь его к
людям".
И недавно я слышал, как говорил он такие
слова: "Бог мертв; из-за сострадания своего
к людям умер Бог".
Так говорил Заратустра
Жертва медовая
— И снова бежали месяцы и годы над душой Заратустры, и он
не замечал их; но волосы его побелели. Однажды, когда он сидел
на камне перед пещерой своей и молча смотрел вдаль — ибо
отсюда далеко видно было море поверх вздымавшихся пучин, --
звери его задумчиво ходили вокруг него и наконец остановились
перед ним.
"О Заратустра, — сказали они, — не высматриваешь ли ты
счастья своего?" — "Что мне до счастья! — отвечал он. — Я
давно уже не стремлюсь к счастью, я стремлюсь к своему делу".
— "О Заратустра, — снова заговорили звери, — это говоришь
ты, как тот, кто пресыщен добром. Разве не лежишь ты в
лазоревом озере счастья?" — "Плуты, — отвечал Заратустра,
улыбаясь, — как удачно выбрали вы сравнение! Но вы знаете
также, что счастье мое тяжело и не похоже на подвижную волну:
оно гнетет меня и не отстает от меня, прилипнув, как
расплавленная смола".
Тогда звери продолжали задумчиво ходить вокруг него и
затем снова остановились перед ним. "О Заратустра, — сказали
они, — так вот почему ты сам становишься все желтее и
темнее, хотя волосы твои хотят казаться белыми, похожими на
лен? Смотри же, ты сидишь в своей смоле!" — "Что говорите вы,
звери мои, — сказал Заратустра, смеясь, — поистине, я
клеветал, говоря о смоле. Что происходит со мною, бывает со
всеми плодами, которые созревают. Это мед в моих жилах
делает мою кровь более густой и мою душу более молчаливой". --
"Должно быть, так, о Заратустра, — отвечали звери, приближаясь
к нему, — но не хочешь ли ты сегодня подняться на высокую
гору? Воздух чист, и сегодня мир виден больше, чем когда-либо".
— "Да, звери мои, — отвечал он, — вы даете прекрасный совет,
и он мне по сердцу: я хочу сегодня подняться на высокую гору!
Но позаботьтесь, чтобы там мед был у меня под руками, золотой
сотовый мед, желтый и белый, хороший и свежий, как лед. Ибо
знайте, я хочу там наверху принести жертву медовую".
Но когда Заратустра был на вершине, отослал он домой
зверей, провожавших его, и нашел, что теперь он один, — тогда
засмеялся он от всего сердца, оглянулся кругом и так говорил:
Я говорил о жертвах и о медовых жертвах; но это было
только уловкою речи моей и поистине полезным безумием! Здесь
наверху я могу говорить уже свободнее, чем перед пещерами
отшельников и домашними животными их.
Что говорил я о жертвах! Я расточаю, что дарится мне, я
расточитель с тысячью рук; как бы мог я называть это --
жертвоприношением!
И когда я хотел меду, хотел я лишь приманки и сладкой
патоки и отвара, которым лакомятся ворчуны медведи и странные,
угрюмые, злые птицы:
— лучшей приманки, в какой нуждаются охотники и рыболовы.
Ибо если мир похож на темный лес, населенный зверями, на сад
для услады всех диких охотников, то, по-моему, он еще больше и
скорее похож на бездонное богатое море,
— на море, полное разноцветных рыб и раков, из-за
которого сами боги пожелали бы стать рыболовами и закинуть сети
свои: так богат мир странностями, большими и малыми!
Особенно человеческий мир, человеческое море — в
него закидываю я теперь свою золотую удочку и говорю:
разверзнись, человеческая бездна!
Разверзнись и выбрось мне твоих рыб и сверкающих раков!
Своей лучшей приманкой приманиваю я сегодня самых удивительных
человеческих рыб!
— само счастье свое закидываю я во все страны, на восток,
на юг и на запад, чтобы видеть, много ли человеческих рыб будут
учиться дергаться и биться на кончике счастья моего.
Пока они, закусив острые скрытые крючки мои, не будут
вынуждены подняться на высоту мою, самые пестрые пескари глубин
к злейшему ловцу человеческих рыб.
Ибо таков я от начала и до глубины, притягивающий,
привлекающий, поднимающий и возвышающий, воспитатель и
надсмотрщик, который некогда не напрасно говорил себе: "Стань
таким, каков ты есть!"
Пусть же люди поднимаются вверх ко мне: ибо жду я
еще знамения, что час нисхождения моего настал, еще сам я не
умираю, как я должен среди людей.
Поэтому жду я здесь, хитрый и насмешливый, на высоких
горах, не будучи ни нетерпеливым, ни терпеливым, скорее как
тот, кто разучился даже терпению, ибо он не "терпит" больше.
Ибо судьба моя дает мне время: не забыла ли она меня? Или
сидит она за большим камнем в тени и ловит мух?
И поистине, я благодарен вечной судьбе моей, что она не
гонит, не давит меня и дает мне время для шуток и злобы: так
что сегодня для рыбной ловли поднялся я на эту высокую гору.
Ловил ли когда-нибудь человек рыб на высоких горах? И
пусть даже будет безумием то, чего я хочу здесь наверху и что
делаю: все-таки это лучше, чем если бы стал я там внизу
торжественным, зеленым и желтым от ожидания --
— гневно надутым от ожидания, как завывание священной
бури, несущейся с гор, как нетерпеливец, который кричит в
долины: "Слушайте, или я ударю вас бичом Божьим!"
Не потому, чтобы я сердился на этих негодующих: они хороши
лишь для того, чтобы мне посмеяться над ними! Я понимаю, что
нетерпеливы они, эти большие шумящие барабаны, которым
принадлежит слово "сегодня", или "никогда"!
Но я и судьба моя — мы не говорим к "сегодня", мы не
говорим также к "никогда": у нас есть терпенье, чтобы говорить,
и время, и даже слишком много времени. Ибо некогда он должен же
прийти и не может не прийти.
Кто же должен некогда прийти и не может не прийти? Наш
великий Хазар, наше великое, далекое Царство Человека, царство
Заратустры, которое продолжится тысячу лет.
Далека ли еще эта "даль"? что мне до этого! Она оттого не
пошатнется — обеими ногами крепко стою я на этой почве.
— на вечной основе, на твердом вековом камне, на этой
самой высокой, самой твердой первобытной горе, где сходятся все
ветры, как у грани бурь, вопрошая: где? откуда? куда?
Здесь смейся, смейся, моя светлая, здоровая злоба! С
высоких гор бросай вниз свой сверкающий, презрительный смех!
Примани мне своим сверканием самых прекрасных человеческих рыб!
И что во всех морях принадлежит мне, что мое и для
меня во всех вещах, — это выуди мне, это извлеки
ко мне наверх: этого жду я, злейший из всех ловцов рыб.
Дальше, дальше, удочка моя! Опускайся глубже, приманка
счастья моего! Источай по каплям сладчайшую росу свою, мед
сердца моего! Впивайся, моя удочка, в живот всякой черной
скорби!
Смотри вдаль, глаз мой! О, как много морей вокруг меня,
сколько зажигающихся человеческих жизней! А надо мной — какая
розовая тишина! Какое безоблачное молчание!
Крик о помощи
На следующий день Заратустра опять сидел на камне своем
перед пещерою, в то время как звери его блуждали по свету,
чтобы принести домой новую пищу, — а также и новый мед: ибо
Заратустра истратил старый мед до последней капли. Но пока он
так сидел, с посохом в руке, и рисовал свою тень на земле,
погруженный в размышление, и поистине! не о себе и не о тени
своей, — он внезапно испугался и вздрогнул: ибо он увидел
рядом со своею тенью еще другую тень. И едва он успел
оглянуться и быстро встать, как увидел вблизи себя прорицателя,
того самого, которого он однажды кормил и поил за столом своим,
провозвестника великой усталости, учившего: "Все одинаково, не
стоит ничего делать, в мире нет смысла, знание душит". Но тем
временем изменилось лицо его; и когда Заратустра взглянул ему в
глаза, вторично испугалось сердце его: так много дурных
предсказаний и пепельносерых молний пробежало по этому лицу.
Прорицатель, почувствовавший, что произошло в душе
Заратустры, провел рукою по лицу своему, как бы желая стереть
его; то же сделал и Заратустра. И когда они оба, молча, так
оправились и подкрепили себя, они подали друг другу руку, чтобы
показать, что желают узнать один другого.
"Милости просим, предсказатель великой усталости, --
сказал Заратустра, — ты не напрасно однажды был гостем за моим
столом. Также и сегодня ешь и пей у меня и прости, если веселый
старик сядет за стол вместе с тобою!" — "Веселый старик? --
отвечал прорицатель, качая головою. — Но кем бы ты ни был или
кем бы ни хотел быть, о Заратустра, тебе не долго оставаться
здесь наверху, — твой челн скоро не будет лежать на суше!" --
"Разве я лежу на суше?" — спросил Заратустра, смеясь. --
"Волны вокруг горы твоей, — отвечал прорицатель, — все
поднимаются и поднимаются, волны великой нищеты и печали: скоро
они поднимут челн твой и унесут тебя отсюда". — Заратустра
молчал и удивлялся. — "Разве ты еще ничего не слышишь? --
продолжал прорицатель. — Не доносятся ли шум и клокотанье из
глубины?" — Заратустра снова молчал и прислушивался: тогда он
услыхал долгий, протяжный крик, который пучины перебрасывали
одна другой, ибо ни одна из них не хотела оставить его у себя:
так гибельно звучал он.
"Роковой провозвестник, — сказал наконец Заратустра, --
это крик о помощи, крик человека, он, очевидно, исходит из
черного моря. Но что мне за дело до человеческой беды!
Последний грех, оставленный мне, — знаешь ли ты, как
называется он?"
— "Состраданием! — отвечал прорицатель от полноты
сердца и поднял обе руки. — О Заратустра, я иду, чтобы ввести
тебя в твой последний грех!"
И едва произнесены были эти слова, как вторично раздался
крик, более протяжный и тоскливый, чем прежде, и уже гораздо
ближе. "Слышишь? слышишь, о Заратустра? — кричал прорицатель.
— К тебе обращен этот крик, тебя зовет он: приходи, приходи,
приходи, время настало, нельзя терять ни минуты!" --
Но Заратустра молчал, смущенный и потрясенный; наконец он
спросил, как некто колеблющийся в себе самом: "А кто тот,
который там зовет меня?"
"Но ты ведь знаешь его, — с раздражением отвечал
прорицатель, — зачем же ты скрываешься? Это высший
человек взывает к тебе!"
"Высший человек? — воскликнул Заратустра, объятый ужасом.
— Чего хочет он? Чего хочет он? Высший человек!
Чего хочет он здесь?" — и тело его покрылось потом.
Но прорицатель не отвечал на испуг Заратустры, а продолжал
прислушиваться к пучине. Когда же там надолго водворилась
тишина, он оглянулся и увидел, что Заратустра стоит по-прежнему
и дрожит.
"О Заратустра, — начал он печальным голосом, — ты стоишь
не так, как тот, кого счастье заставляет кружиться: ты должен
будешь плясать, чтобы не упасть навзничь.
И если бы даже ты и захотел плясать предо мною и
проделывать прыжки свои во все стороны, — все-таки никто не
мог бы сказать мне: "Смотри, вот пляшет последний веселый
человек!"
Напрасно поднимался бы на эту вершину тот, кто искал бы
его здесь: он нашел бы пещеры и в пещерах тайники для
скрывшихся, но не нашел бы шахт и сокровищниц счастья, ни новых
золотых жил его.
Счастье — разве можно найти счастье, у этих заживо
погребенных и отшельников! Неужели должен я искать последнего
счастья на блаженных островах и далеко среди забытых морей?
Но все одинаково, не стоит ничего делать, тщетны все
поиски, не существует больше и блаженных островов!"
Так вздыхал прорицатель; но при последнем вздохе его
сделался Заратустра опять светел и уверен, как некто из
глубокой пропасти выходящий на свет. "Нет! Нет! Трижды нет! --
воскликнул он твердым голосом и погладил себе бороду. --
Это знаю я лучше! Существуют еще блаженные острова! Не
говори об этом, ты, вздыхающий мешок печали!
Перестань журчать об этом, ты, дождевое облако
перед полуднем! Разве я еще не промок от печали твоей, как
облитая водою собака?
Теперь я встряхнусь и убегу от тебя, чтобы просохнуть:
этому ты не должен удивляться! Не кажусь ли я тебе невежливым?
Но здесь мои владения.
Что же касается твоего высшего человека — ну, что ж! я
мигом поищу его в этих лесах: оттуда раздавался крик
его. Быть может, его преследует какой-нибудь лютый зверь.
Он в моих владениях — здесь не должно случиться с
ним несчастья! И поистине, есть много лютых зверей у меня".
С этими словами Заратустра хотел уйти. Тогда сказал
прорицатель: "О Заратустра, ты — плут!
Я знаю: ты хочешь отделаться от меня! С большим
удовольствием побежишь ты в леса и будешь охотиться на диких
зверей!
Но поможет ли это тебе? Вечером все-таки я буду у тебя; в
твоей собственной пещере буду я сидеть, терпеливый и тяжелый,
как колода, — и поджидать тебя!"
"Пусть будет так! — крикнул Заратустра, уходя. — И что
есть моего в пещере моей принадлежит и тебе, дорогому гостю
моему!
Если же ты найдешь в ней еще и мед, ну что ж! полижи его,
ты, ворчливый медведь, и услади душу свою! Ибо к вечеру оба мы
будем веселы,
— веселы и довольны, что день этот кончился! И ты сам
должен будешь плясать под песни мои, как ученый медведь мой.
Ты не веришь этому? Ты качаешь головой? Ну что ж! Ступай!
Старый медведь! Но и я прорицатель".
Так говорил Заратустра.
Беседа с королями
1
Заратустра не ходил еще и часу в горах и лесах своих, как
вдруг увидел он странное шествие. Как раз по дороге, с которой
он думал спуститься, шли два короля, украшенные коронами и
красными поясами и пестрые, как птица фламинго; они гнали перед
собой нагруженного осла. "Чего хотят эти короли в царстве
моем?" — с удивлением говорил Заратустра в сердце своем и
быстро спрятался за куст. Но когда короли подошли близко к
нему, он сказал вполголоса, как некто говорящий сам с собой:
"Странно! Странно! Как увязать это? Я вижу двух королей и
только одного осла!"
Тогда оба короля остановились, улыбнулись, посмотрели в ту
сторону, откуда исходил голос, и затем взглянули друг другу в
лицо. "Так думают многие и у нас, — сказал король справа, --
но не высказывают этого".
Король слева пожал плечами и ответил: "Это, должно быть,
козопас. Или отшельник, слишком долго живший среди скал и
деревьев. Ибо отсутствие всякого общества тоже портит добрые
правы".
"Добрые нравы? — с негодованием и горечью возразил другой
король. — Кого же сторонимся мы? Не "добрых ли нравов"? Не
нашего ли "хорошего общества"?
Поистине, уж лучше жить среди отшельников и козопасов, чем
среди нашей раззолоченной, лживой, нарумяненной черни, — хотя
бы она и называла себя "хорошим обществом",
— хотя бы она и называла себя "аристократией". Но в ней
все лживо и гнило, начиная с крови, благодаря застарелым дурным
болезням и еще более дурным исцелителям.
Я предпочитаю ей во всех смыслах здорового крестьянина --
грубого, хитрого, упрямого и выносливого: сегодня это самый
благородный тип.
Крестьянин сегодня лучше всех других; и крестьянский тип
должен бы быть господином! И однако теперь царство толпы, — я
не позволяю себе более обольщаться. Но толпа значит: всякая
всячина.
Толпа — это всякая всячина: в ней все перемешано, и
святой, и негодяй, и барин, и еврей, и всякий скот из Ноева
ковчега.
Добрые нравы! Все у нас лживо и гнило. Никто уже не умеет
благоговеть: этого именно мы все избегаем. Это
заискивающие, назойливые собаки, они золотят пальмовые листья.
Отвращение душит меня, что мы, короли, сами стали
поддельными, что мы обвешаны и переодеты в старый, пожелтевший
прадедовский блеск, что мы лишь показные медали для глупцов и
пройдох и для всех тех, кто ведет сегодня торговлю с властью!
Мы не первые — надо, чтобы мы казались первыми: мы
устали и пресытились наконец этим обманом.
От отребья отстранились мы, от всех этих горлодеров и
пишущих навозных мух, от смрада торгашей, от судороги
честолюбий и от зловонного дыхания: тьфу, жить среди отребья,
— тьфу, среди отребья казаться первыми! Ах, отвращение!
отвращение! отвращение! Какое значение имеем еще мы, короли!"
"Твоя старая болезнь возвращается к тебе, — сказал тут
король слева, — отвращение возвращается к тебе, мой бедный
брат. Но ты ведь знаешь, кто-то подслушивает нас".
И тотчас же вышел Заратустра из убежища своего, откуда он
с напряженным вниманием слушал эти речи, подошел к королям и
начал так:
"Кто Вас слушает, и слушает охотно, Вы, короли, тот
называется Заратустра.
Я — Заратустра, который однажды сказал: "Что толку еще в
королях!" Простите, я обрадовался, когда Вы сказали друг другу:
"Что нам до королей!"
Но здесь мое царство и мое господство — чего могли
бы Вы искать в моем царстве? Но, быть может, дорогою
нашли Вы то, чего я ищу: высшего человека".
Когда короли услыхали это, они ударили себя в грудь и
сказали в один голос: "Мы узнаны!
Мечом этого слова рассекаешь ты густейший мрак нашего
сердца. Ты открыл нашу скорбь, ибо — видишь ли! — мы
пустились в путь, чтобы найти высшего человека, --
— человека, который выше нас, — хотя мы и короли. Ему
ведем мы этого осла. Ибо высший человек должен быть на земле и
высшим повелителем.
Нет более тяжкого несчастья во всех человеческих судьбах,
как если сильные мира не суть также и первые люди. Тогда все
становится лживым, кривым и чудовищным.
И когда они бывают даже последними и более скотами, чем
людьми, — тогда поднимается и поднимается толпа в цене, и
наконец говорит даже добродетель толпы: "смотри, лишь я
добродетель!"" --
"Что слышал я только что? — отвечал Заратустра. — Какая
мудрость у королей! Я восхищен, и поистине, мне очень хочется
облечь это в рифмы:
— то будут, быть может, рифмы, которые едва ли придутся
по ушам каждого. Я разучился давно уже обращать внимание на
длинные уши. Ну что ж! Вперед!
(Но тут случилось, что и осел также заговорил: но он
сказал отчетливо и со злым умыслом И-А.)
Однажды — в первый год по Рождестве Христа --
Сивилла пьяная (не от вина) сказала:
"О, горе, горе, как все низко пало!
Какая всюду нищета!
Стал Рим большим публичным домом,
Пал Цезарь до скота, еврей стал — Богом!"
Короли наслаждались этими рифмами Заратустры; но король
справа сказал: "О Заратустра, как хорошо сделали мы, что пришли
повидать тебя!
Ибо враги твои показывали нам образ твой в своем зеркале:
там являлся ты в гримасе демона с язвительной улыбкой его; так
что мы боялись тебя.
Но разве это помогло! Ты продолжал проникать в уши и
сердца наши своими изречениями. Тогда сказали мы наконец: что
нам до того, как он выглядит!
Мы должны его слышать, его, который учит: "любите
мир как средство к новым войнам, и короткий мир больше, чем
долгий!"
Никто не произносил еще таких воинственных слов: "Что
хорошо? Хорошо быть храбрым. Благо войны освящает всякую цель".
О Заратустра, кровь наших отцов заволновалась при этих
словах в нашем теле: это была как бы речь весны к старым бочкам
вина.
Когда мечи скрещивались с мечами, подобно змеям с красными
пятнами, тогда жили отцы наши полною жизнью: всякое солнце мира
казалось им бледным и холодным, а долгий мир приносит позор.
Как они вздыхали, отцы наши, когда они видели на стене
совсем светлые, притупленные мечи! Подобно им, жаждали они
войны. Ибо меч хочет упиваться кровью и сверкает от желания".
---------------------------------------------------------------------------
Пока короли говорили с жаром, мечтая о счастье отцов
своих, напало на Заратустру сильное желание посмеяться над
пылом их: ибо было очевидно, что короли, которых он видел перед
собой, были очень миролюбивые короли, со старыми, тонкими
лицами. Но он превозмог себя. "Ну что ж! — сказал он. — Вот
дорога, ведущая к пещере Заратустры; и пусть у сегодняшнего дня
будет долгий вечер! А теперь мне пора, меня зовет от Вас крик о
помощи.
Пещере моей будет оказана честь, если короли будут сидеть
в ней и ждать: но, конечно, долго придется Вам ждать!
Так что ж! Где же учатся сегодня лучше ждать, как не при
дворах? И вся добродетель королей, какая у них еще осталась, --
не называется ли она сегодня умением ждать?"
Так говорил Заратустра.
Пиявка
И Заратустра в раздумье продолжал свой путь, спускаясь все
ниже, проходя по лесам и мимо болот; и как случается с каждым,
кто обдумывает трудные вещи, наступил он нечаянно на человека.
И вот посыпались ему разом в лицо крик боли, два проклятья и
двадцать скверных ругательств — так что он в испуге замахнулся
палкой и еще ударил того, на кого наступил. Но тотчас же он
опомнился; и сердце его смеялось над глупостью, только что
совершенной им.
"Прости, — сказал он человеку, на которого наступил и
который с яростью приподнялся и сел, — прости и выслушай
прежде сравнение.
Как путник, мечтающий о далеких вещах, нечаянно на
пустынной улице наталкивается на спящую собаку, лежащую на
солнце;
— как оба они вскакивают и бросаются друг на друга,
подобно смертельным врагам, оба смертельно испуганные, — так
случилось и с нами.
И однако! И однако — немногого недоставало, чтобы они
приласкали друг друга, эта собака и этот одинокий! Ведь оба они
— одинокие!"
"Кто бы ты ни был, — ответил, все еще в гневе, человек,
на которого наступил Заратустра, — ты слишком больно
наступаешь на меня и своим сравнением, а не только своей ногою!
Смотри, разве я собака?" — и при этих словах тот, кто
сидел, поднялся и вытащил свою голую руку из болота. Ибо сперва
он лежал, вытянувшись на земле, скрытый и неузнаваемый, как те,
кто выслеживают болотную дичь.
"Но что с тобой! — воскликнул испуганный Заратустра, ибо
он увидел кровь, обильно струившуюся по обнаженной руке. — Что
случилось с тобой? Не укусило ли тебя, несчастный, какое-нибудь
вредное животное?"
Обливавшийся кровью улыбнулся, все еще продолжая
сердиться. "Что тебе за дело! — сказал он и хотел идти дальше.
— Здесь я дома и в своем царстве. Пусть спрашивает меня кто
хочет: но всякому болвану вряд ли стану я отвечать".
"Ты заблуждаешься, — сказал Заратустра с состраданием и
удержал его, — ты ошибаешься: здесь ты не в своем, а в моем
царстве, и здесь ни с кем не должно быть несчастья.
Называй меня, впрочем, как хочешь, — я тот, кем я должен
быть. Сам же себя называю я Заратустрой.
Ну что ж! Там вверху идет дорога к пещере Заратустры, она
не далека, — не хочешь ли ты у меня полечить свои раны?
Пришлось тебе плохо, несчастный, в этой жизни: сперва
укусило тебя животное, и потом — наступил на тебя человек!" --
Но, услыхав имя Заратустры, задетый преобразился. "Что со
мной! — воскликнул он. — Кто же интересует меня еще в
этой жизни, как не этот единственный человек — Заратустра и не
это единственное животное, живущее кровью, — пиявка?
Ради пиявки лежал я здесь, на краю этого болота, как
рыболов, и уже была моя вытянутая рука укушена десять раз, как
вдруг начинает питаться моей кровью еще более прекрасное
животное, сам Заратустра!
О счастье! О чудо! Да будет благословен самый день,
привлекший меня в это болото! Да будет благословенна лучшая,
самая действительная из кровососных банок, ныне живущих, да
будет благословенна великая пиявка совести, Заратустра!"
Так говорил тот, на кого наступил Заратустра; и Заратустра
радовался словам его и их тонкой почтительности. "Кто ты? --
спросил он и протянул ему руку. — Между нами остается еще
многое, что надо выяснить и осветить; но уже, кажется мне,
настает чистый, ясный день".
"Я совестливый духом, — отвечал вопрошаемый, — и
в вопросах духа трудно найти кого-либо более меткого, более
едкого и более твердого, чем я, исключая того, у кого я учился,
самого Заратустру.
Лучше ничего не знать, чем знать многое наполовину! Лучше
быть глупцом на свой риск, чем мудрецом на основании чужих
мнений! Я — доискиваюсь основы:
— что до того, велика ли она или мала? Называется ли она
болотом или небом? Пяди основания достаточно для меня: если
только она действительно есть основание и почва!
— пяди основания: на нем можно стоять. В истинной
совестливости знания нет ничего, ни большого, ни малого".
"Так ты, быть может, познающий пиявку? — спросил
Заратустра. — И ты исследуешь пиявку до последнего основания,
ты, совестливый духом?"
"О Заратустра, — отвечал тот, на кого наступил
Заратустра, — было бы чудовищно, если бы дерзнул я на это!
Но если что знаю я прекрасно
...Закладка в соц.сетях
