Жанр: Философия
Непостижимое
... "на самом деле" есть. Поэтому
скептицизм, по внешней видимости утверждающий равноправие двух
противоположных "точек зрения", стоит перед дилеммой: либо он на самом деле
с полной честностью утверждает одну только истину - именно, что все на свете
есть иллюзия, субъективное состояние человеческой души, либо же - что по
большей части бывает - он втайне все же утверждает подлинную объективность
рассудочной "регистрации" реальности и принимает одну лишь
"мечтательно-эмоциональную" реакцию за субъективно-иллюзорный придаток к
"подлинной" реальности фактов. В последнем случае он сводится к уже
рассмотренному нами только что возражению, основанному на вере в
верховенство рассудочного познания, и, следовательно, не требует особого
обсуждения. Но и в первом случае, признавая всякое наше познание
"субъективным", он, в сущности, хотя и бессознательно, сводится к тому же:
он исходит из холодного и горького - в основе своей тоже чисто
"рассудочного" - допущения, что мир, как он подлинно есть, исчерпывается
совокупностью заблуждавщихся, живущих всякого рода иллюзиями человеческих
душ. Здесь нам нет надобности рассматривать по существу это философское
мировоззрение; достаточно лишь констатировать, что и оно под мнимой
оболочкой беспристрастия и духовной широты допускает, хотя и в своеобразной
форме, реальность только одного рода - именно ту, которая доступна
рассудочному сознанию.
Таким образом, лишь по внешней видимости удается, в форме изложенного
выше скептицизма, устранить всю серьезность и ответственность возникающего
перед нами, вопроса: какое объективное значение имеет опыт таинственного,
непостижимого, трансрационального по сравнению с опытом, выражаемым в ясных
понятиях и предоставляющих нам бытие в форме "знакомого", "понятного", "ясно
и отчетливо достижимого" и именно поэтому лишенного внутреннего смысла и
внутренней значительности предметного мира? Как размежевать эти две формы
опыта? Какое значение, в смысле подлинного познания - познания того, что на
самом деле есть, - мы должны и вправе приписать каждому из них? Но так как
воззрение, приписывающее объективно-предметное значение "рассудочному"
познанию - разложению бытия на систему ясных, самоочевидных общих элементов,
улавливаемых в понятиях, - пользуется всеобщим признанием и как бы
навязывается само собой - так как, другими словами, бремя доказательства
лежит на противоположном воззрении, - то вопрос для нас принимает следующую
форму: можно ли утверждать, что в самой реальности действительно нет ничего,
что не могло бы быть включено в схему "знакомого", "понятного" или
"постижимого"? Или, напротив, можно обнаружить объективное наличие
"непостижимого" в составе самой реальности? Ответу на этот вопрос посвящено
наше исследование. Здесь мы можем лишь предварительно уяснить смысл вопроса.
Для этого мы должны попытаться несколько точнее определить само понятие
"непостижимого" - поскольку именно это возможно сделать уже теперь, не
предваряя итогов нашего исследования. Прежде всего, уже из сказанного выше
следует, что под "непостижимым" мы во всяком случае не должны разуметь
что-либо безусловно и абсолютно для нас недостижимое или непознаваемое - не
нечто подобное кантовской "вещи в себе" (к рассмотрению этого последнего
понятия и его отношения к тому, что мы имеем в виду под именем
"непостижимого", нам еще придется вернуться). Напротив, поскольку вообще
возможно осмысленно говорить о "непостижимом", оно, очевидно, должно быть в
какой-либо форме нам доступно и достижимо. Оно должно, следовательно, - при
всей своей непостижимости - как-то встречаться в составе нашего опыта
(понимая "опыт" в широком смысле слова, как совокупность всего, что нам в
какой-либо форме "дано", нам "предстоит" или "открывается"). Если бы в
составе нашего опыта не имелось того, что мы разумеем под "непостижимым",
то, очевидно, мы не могли бы ни образовать такого понятия, ни даже
употреблять само слово "непостижимое".
Если мы возьмем сначала "непостижимое" в буквальном смысле этого слова,
который обозначает отношение к нашему познанию, именно отрицание возможности
"постижения", то дело идет здесь, следовательно, не о безусловной
непостижимости или недоступности для нашего опытного сознания, а лишь о
недоступности для постигающего познания. Что собственно это означает,
возможно ли нечто подобное и если да, то в какой форме? - это и составит
предмет дальнейшего нашего исследования. Здесь нам достаточно исходить из
логически фиксированного допущения (остающегося пока, в смысле реальной
значимости, гипотетическим), что мыслимо в составе нашего опыта нечто, что
остается недоступным нашей постигающей мысли. Но мы можем еще упростить нашу
формулировку. Так как всякое познание - в том числе даже то, что обычно
зовется простым "констатированием" и кажется данным "непосредственно", т.е.
без участия мысли, - есть в конечном счете, посколькуxi оно выражается в
суждении, мысль, постижение - именно подведение "данного", материала
познания под понятие (подробно это показано нами в нашей книге "Предмет
знания"), то "недоступное постигающей мысли" совпадает с "непознаваемым".
Иначе говоря, мы исходим из допущения, что в опыте, в составе того, что
как-либо предстоит или открывается нашему сознанию, может встречаться
непостижимое или непознаваемое - нечто, что не может быть разложено на
признаки понятия, усмотрено, говоря терминами Декарта, "ясно и отчетливо"
или - согласии с тем, о чем мы выше размышляли, - воспринято как "знакомое",
"общее" и потому повторяющееся содержание бытия.
Но эта недоступность постижению или познанию сама по себе может означать
двоякое. "Непостижимое" могло бы, во-первых, - и это есть ближайшее
допущение, которое легче всего сделать, - являясь нам как опытная
реальность, быть по своему содержанию от нас "скрытым", т.е. оно могло бы по
своему содержанию быть или вообще неуловимым, или по крайней мере не ясно
уловимым, оставаясь вместе с тем, именно в качестве "скрытого",
"прикрытого", "туманного для нас" или "удаленного от нас", все же
самоочевидно предстоящим нам. Или, в иной формулировке: оно могло бы
самоочевидно "иметься" у нас, не будучи явно данным (вроде недоступной нам
"глубины" или внутреннего содержимого какой-либо непрозрачной и
неоткрывающейся оболочки - ср. "Предмет знания", гл. III). Таков обычный,
наиболее распространенный и часто кажущийся единственным смысл понятия
"непознаваемого" или "непостижимого". Однако возможно (т.е. по крайней мере
гипотетически мыслимо) и нечто другое. Мыслимо нечто, что хотя и явственно
нам дано, но по своему собственному содержанию, по своей природе таково, что
было бы противоречиво, и потому логически невозможно воспринимать его как
"знакомое", "однозначно определимое", "постижимое". "Непостижимое" могло бы
быть нам дано в форме "неисповедимого", - в форме чего-то, что по самому
своему существу таково, что мы не можем "изъяснить" его и отдать логический
отчет в его содержании. Если бы оказалось, что приведенные выше два
допущения могут быть реально оправданы, то мы имели бы наряду со "знакомым",
"познаваемым", "понятным" или "постигаемым" в составе нашего опыта также и
"непостижимое" и это последнее понятие было бы оправдано. Упомянутые только
что две возможности мы могли бы тогда различать как "непостижимое для нас" и
"само по себе непостижимое" (или "непостижимое по существу"). Это означало
бы, что недоступность постигающему познанию в первом случае определялась бы
фактической слабостью или ограниченностью нашей познавательной способности,
во втором же - существом самой познаваемой реальности. И было бы, конечно,
мыслимо, что оба случая могли бы реально совпадать, так что мы были бы в
состоянии сказать, что непостижимое для нас вместе с тем есть и "само по
себе непостижимое" (как возможно было бы это констатирование, об этом речь
впереди). Первая форма "непостижимого" - "непостижимое для нас" - с одной
стороны, гораздо легче анализируема и не представляет особых трудностей и, с
другой стороны, имеет гораздо меньшее принципиальное значение, чем вторая
форма - "непостижимое само по себе" как "неисповедимое" или "неизъяснимое".
Мы увидим ниже, что эта первая форма возможна только в составе предметного
знания, которым ни в коей мере не исчерпывается наше знание вообще. Главное
наше внимание мы должны будем сосредоточить на второй форме непостижимого -
на том, что "само по себе непостижимо".
Как бы то ни было, но если намеченные здесь возможности фактически
осуществляются, то мы имели бы наряду с "трезвым", рассудочным знанием в
понятиях еще другое знание - именно знание непонятного и непостижимого, -
"ведающее неведение" (wissendes Nichtwissen, docta ignorantia). Наряду с
рациональным познанием мы имели бы столь же объективно-значимое - быть может
(как мы увидим это далее), еще более значимое знание, которое мы можем
предварительно обозначить как "мистическое знание". (Нет надобности
указывать, что "мистическое" не означало бы при этом ни "произвольное", ни
"туманное", а имело бы смысл чего-то объективного, очевидногоxii и - на свой
лад - совершенно ясного.) В этом мистическом знании нашла бы себе оправдание
по существу та вторая, необыденная установка в отношении реальности, о
которой мы говорили выше, - установка, для которой реальность есть нечто
большее и иное, чем совокупность "знакомых", "понятных" содержаний и связей,
- для которой она имеет для нас не только значение среды, в которой мы
должны "ориентироваться", но и свою собственную внутреннюю значительность,
осмысляющую по существу нашу жизнь.
Это - пока лишь гипотетическое допущенное нами - начало непостижимого мы
пытаемся проследить в трех слоях бытия: 1) в окружающем нас мире или - шире
говоря - в том, что предстоит нам как предметное бытие и что нам надлежит
проследить в самых его корнях и основах, 2) в нашем собственном бытии - как
оно, с одной стороны, обнаруживается как "внутренняя жизнь" каждого из нас и
как оно, с другой стороны, проявляется в отношении к внутренней жизни других
людей и к более глубоко лежащей "духовной" основе нашей душевной жизни, и 3)
в том слое реальности, который в качестве первоосновы и всеединства как-то
объединяет и обосновывает оба эти различные и разнородные мира. Этим
определяется расчленение нашего дальнейшего исследования.
Часть первая. НЕПОСТИЖИМОЕ В СФЕРЕ ПРЕДМЕТНОГО ЗНАНИЯ1
Познавать - значит видеть вещи, но и видеть, как они все погружены в
абсолютное.
Гуссейн ал-Галладж2
Глава I. Непостижимое для нас
1. Предмет знания как неизвестное и неданное
Мы исходим из констатирования основного условия познания, как оно
подробно выяснено в нашей книге "Предмет знания". Всякое предметное знание
выражается в форме суждения. Суждение есть акт мысли, в котором мы мысленно
направлены на "что-то" и как-либо "определяем" это что-то, т.е. улавливаем в
его составе что-либо "определенное". То, на что мы направляемся, есть
"предмет" познания; то, что мы в нем находим и о нем высказываем, есть
"содержание" знания. Предмет может быть определенным, т.е. уже ранее
(частично) познанным, - психологически это есть преобладающий случай в нашем
познании - или еще совсем неопределенным. В первом случае мы имеем
двучленное суждение типа "А есть В". Само собой разумеется, что суждение "А
есть В" не означает "А тождественно В" - ибо само содержание А есть именно А
и не есть В; суждение это может, следовательно, означать только одно: "где
есть А, там есть и В", или: "с А связано В". Истинный смысл такого суждения,
очевидно, есть: "то, что мы уже познали как А, т.е. в чем мы нашли
Часть вторая. НЕПОСТИЖИМОЕ КАК САМООТКРЫВАЮЩАЯСЯ РЕАЛЬНОСТЬ
Prius sibi ipse homo reddendus est, ut illic quasi gradu facto inde
surgat atque attollatur ad Deumlxxii.
Бл. Августин
После методического размышления, которому мы посвятили предыдущую главу,
мы возвращаемся, обогащенные им, к рассмотрению существа нашей проблемы. Мы
постигли непостижимое в конечном итоге как абсолютную реальность, которая
состоит в единстве "есть-есмь" или в единстве момента бытия как такового с
тем началом, для которого оно есть или которое его "имеет". В качестве
такового единства непостижимая реальность есть реальность, сама себя себе
открывающая. Непостижимое было бы действительно в абсолютном смысле для нас
непостижимым и непознаваемым - столь безусловно, что мы ничего не могли бы
знать о нем, не могли бы замечать самого его наличия, - если бы не имел
места тот основоположный факт, что оно само - именно в своей непостижимости
- открыто или открывается себе самому и, тем самым, нам, поскольку мы в нем
соучаствуем. Как это уже было в своем месте нами упомянуто, это отнюдь не
должно уже тем самым означать, что реальность есть нечто вроде "мировой
души" или "абсолютного духа"; напротив, мы еще сохранили за собой право и
обязанность точнее определить, как собственно осуществляется это
для-себя-бытие непостижимого, это его откровение себя самому себе.
Не входя пока еще в систематическое рассмотрение этого вопроса, мы
отмечаем прежде всего, что есть форма бытия, в лице которой это соотношение
- до которого мы дошли с большими усилиями и сложным путем все более
углубляющихся размышлений о сущности реальности в ее абсолютности -
предстоит нам совершенно явно, как бы с очевидностью факта каждодневного
опыта. Это - то бытие, которое обыкновенно называют "внутренним", "душевным"
или "психическим" и которое мы - чтобы не предварять никаких дальнейших
определений и не поддаться внушению традиционных ассоциаций, связанных с
этими общеупотребительными терминами - предпочитаем называть
непосредственным бытием-для-себя или - еще менее определенно -
непосредственным самобытием (по-немецки: unmittelbares Selbstsein).
1. Непосредственное самобытие как само себе открывающееся бытие
Область или форма бытия, данная нам в лице непосредственного самобытия,
лежит за пределами всякого предметного бытия. Более того, в каком-то нам еще
не уяснившемся смысле она как бы лежит за пределами реальности, по крайней
мере в том ее составе или смысле, с которым мы доселе ознакомились. Ведь в
пройденном нами пути нашего исследования, на котором мы, казалось, обрели
реальность во всей ее полноте как единство всего вообще, мы все же
фактически прошли мимо этой области, не заметив ее. И вообще, именно потому,
что непосредственное самобытие лежит ближе всего к нам - точнее: совпадает с
нами самими, оно менее всего известно и чаще всего остается незамеченным.
Отчего происходит, что человек обычно вообще не замечает этой области в
той своеобразной форме бытия, которая ей присуща и в которой она
непосредственно выступает? Наше сознание настолько заполнено предметным
бытием и приковано к нему, что оно с самого начала склонно воспринимать все
вообще, что как-либо ему доступно и открывается, как составную часть
предметного мира Этой склонности как бы идет навстречу само непосредственное
самобытие: оно имеет естественную, как бы непосредственно бросающуюся в
глаза форму своего проявления или обнаружения в предметном мире. А именно
оно является в нем как "внутреннее" бытие, которое, в противоположность
внешнему, пространственно-физическому миру (а для имеющего философскую
выучку - и в противоположность всякому "идеальному бытию"), обозначается как
бытие "душевное" или "психическое". В таком своем качестве или роде бытия
оно, конечно, хорошо известно не только "философствующему" сознанию, но и
всякому человеку. Такие реальности, как хорошее или плохое настроение,
чувства и желания всякого рода, мечты и сны, явственно отличаются от всякого
рода "внешнего" бытия. В противоположность последнему, "психическое" бытие
представляется "внутренним", потому что оно противостоит всему "внешнему",
т.е. пространственному бытию и потому что оно как будто находится где-то
"внутри" человека - очевидно "внутри" человеческого тела (причем обычно не
замечают, что эти два определения - непространственность и локализованность
внутри человеческого тела - в сущности, явно противоречат друг другу). Этим
определением "душевного" бытия как "внутреннего" оно отнюдь не изъемлется из
состава предметного мира; напротив, оно помещается в составе последнего. В
нем оно тогда оказывается небольшой, относительно незначительной и
подчиненной его частью. Наивное сознание поскольку оно вообще начинает
философствовать, настроено всегда более или менее материалистически или
натуралистически (в самом общем смысле этих понятий). Видимый и осязаемый,
т.е. материальный, мир представляется ему всегда чем-то наиболее первичным и
существенным - чем-то массивным, фундаментальным, что есть основа и общий
фонд для всего остального вообще. "Психическое" бытие предполагает с этой
точки зрения в качестве своей основы всю неорганическую и органическую
природу, проявляется лишь в жизни животных и, в особенности, в жизни
человеческого тела, и притом в виде какого-то "придатка" или - как звучит
научный термин - "эпифеномена" последнего. Полная, всесторонняя
обусловленность "психического" бытия бытием физическим и физиологическим
бросается в глаза. Удар по голове, достаточно сильный, чтобы вызвать трещину
черепа, или прием внутрь тела одной капли цианистого калия может уничтожить
самую богатую душевую жизнь. Просто отлив крови от мозга приводит к
обмороку, т.е. к перерыву душевной жизни. Физические состояния и процессы
всякого рода оказывают могущественное воздействие на нашу душевную жизнь.
Нет, по-видимому, ничего более бессильного, ничтожного, хрупкого, чем наша
душевная жизнь. В составе физического бытия она представляется чем-то вроде
тлеющей искорки, которая при известных условиях возгорается, колышется от
всякого дуновения ветерка, чтобы в конце концов вскоре погаснуть, - какой-то
ничтожной, подчиненной деталью, каким-то слабосильным и хрупким растением,
вырастающим на почве физической природы.
Но и для многих философов предметное бытие - хотя и в расширенном составе
- часто остается общим и всеобъемлющим фоном всего сущего вообще. Ибо - как
мы уже знаем - все мыслимое тем самым есть предмет или предметное
Часть третья. АБСОЛЮТНО НЕПОСТИЖИМОЕ: "СВЯТЫНЯ" ИЛИ "БОЖЕСТВО"
( (((((?(( ((? (((? ((?((( ? (((((( ((...(( (((((((((?((13.
Дионисий Ареопагит
Der Abgrund meines Geistes ruft immer mit Geschrei
Den Abgrung Gottes an: sag, welcher tiefer sei?
Angelus Silesiusciv
Viderim me - viderim tecv
Бл. Августин
Противоположность между внешним и внутренним миром и проблема их
внутреннего единства
Мы исследовали непостижимое в двух измерениях бытия: в предметном бытии,
первооснова которого нам раскрылась как безусловное бытие, и в реальности,
дающей о себе знать через самооткровение, как оно проявляется в нашем
непосредственном самобытии и осуществляется в трансцендировании к "ты" и к
духовному бытию. Как "внешний", так и "внутренний" мир оказались в своем
основоположном существе формами обнаружения непостижимого. И теперь
возникает вопрос: в каком отношении друг к другу стоят эти две формы
проявления непостижимого в двух разнородных измерениях бытия? Существует ли
объемлющее их единство, единая реальность, из которой они обе проистекают, и
если да, то какого рода эта реальность?
Это отнюдь не есть "праздный" теоретический вопрос - это есть мучительная
основная проблема человеческого бытия - проблема, которая неустранимо
становится самой судьбой человека. Человеческое бытие, поскольку оно, с
одной стороны, сознает себя само, свое непосредственное самобытие во всем
его своеобразии - глубины своего собственного "внутреннего" бытия как
единичного существа и как самобытия, расширенного до связи "я-ты" и духовной
жизни, - и поскольку, с другой стороны, оно сознает себя стоящим в чуждом
ему предметном мире, как бы брошенным в этот мир, - искони полно трагизма
этой двойственности и несогласованности и ищет из него исхода.
Правда, этот трагизм часто остается незамеченным. Мы уже упоминали, что
существует естественная склонность вообще не замечать непосредственного
самобытия как такового, в его своеобразии и принимать предметное бытие за
единственную реальность вообще. Таково естественное жизнечувствие человека,
не искушенного горьким опытом безнадежной коллизии между этими двумя мирами,
- жизнечувствие большинства людей в молодости или людей, "преуспевающих" в
жизни и внутренне удовлетворенных этими успехами, - людей, которые никогда
не испытали достаточно остро и глубоко таких фактов, как крушение мечтаний
юности, превратность судьбы, утрата близких или неминуемо предстоящая
собственная смерть. В таком жизнечувствии человек пытается как-то
раствориться в предметном бытии, удобно "устроиться" в нем, окончательно и
всецело "приспособиться" к нему. Реже встречается, но все же мыслима и
противоположная установка, которая также пытается обойти трагическую
коллизию двух миров. Эгоцентрические натуры способны воспринимать все бытие,
все, что выпадает на их долю и в чем они участвуют, как "переживание", т.е.
как нечто, входящее в состав их собственного "внутреннего" самобытия. Ибо в
качестве "образа" или "впечатления" все, что испытывается нами и нас
затрагивает, входит некоторым образом в нас, срастается с нашим внутренним
миром, становится его содержанием. Все в какой-либо форме доступное нам
бытие становится тогда для нас чем-то вроде нашего сновидения, и вся наша
жизнь совладает со сном. И отвлеченная мысль санкционирует это жизнечувствие
в теории "субъективного идеализма" так же, как она санкционирует
противоположное жизнечувствие в теории "позитивизма" или "эмпирического
реализма".
Однако обе эти установки, будучи выражением простой слепоты или
инстинктивного скрывания от себя правды, в конечном счете все же бессильны
устоять перед реальностью трагической двойственности, властвующей над нашей
жизнью. Не нужно быть философом, чтобы рано или поздно быть потрясенным
столкновением этих двух миров. Где это столкновение достаточно сильно, чтобы
нанести удар нашему внутреннему существу, там и у самого закоренелого
реалиста, направленного на одно лишь предметное бытие, открываются глаза на
неустранимую реальность его внутренней жизни, которая обнаруживает себя в
страдании и тоске. Тем более просыпается при этом столкновении идеалист от
сна своей жизни и видит тогда с полной явственностью, что предметный мир
есть нечто большее, чем его собственное переживание, чем сновидение его
души: предметный мир дает ему знать о себе как о некоторой
непреодолимо-объективной, чужеродной и жестокой реальности. Шутливое
замечание Гете, что камни, которые студенты в Иене бросали в окна дома
Фихте, суть лучшее доказательство бытия "не-я", имеет совершенно серьезное
значение. Испытания внутренне потрясающего нас столкновения между предметным
бытием и нашим непосредственным самобытием не может выдержать ни
эмпирический реализм, ни мечтательный идеализм. Оба тогда опоминаются и
стоят перед метафизической проблемой во всей ее жизненности и серьезности.
Тогда обнаруживается, что "мир" не есть ни естественная родина "души", ни ее
"переживание" и что "бытие-в-мире" есть, напротив, тяжкая, горькая судьба
души. В смущении, тревоге и душевной горечи мы стоим перед незыблемым
фактом, что наше самобытие во всей непосредственности его реальности, во
всем неодолимом его притязании на бесконечность и абсолютную значимость есть
лишь сирота, одинокий изгнанник в предметном мире, который со всех сторон
ему угрожает и его стесняет. И тогда именно возникает как вопрос всей нашей
жизни основоположная проблема - проблема, составляющая, в сущности,
последнюю цель всей человеческой мысли: возможно ли здесь вообще примирение?
можно ли найти в реальности место, куда могло бы спастись, где могло бы
остаться в сохранности и найти для себя твердую опору и верную защиту наше
непосредственное самобытие в его отчаянном положении в мире? В этом
заключается жизненный смысл поставленного нами вопроса: есть ли враждебная
двойственность двух миров для нас последний, неустранимый факт, перед
которым мы должны смириться либо с отчаянием, либо со стоической
резиньяцией, или же есть такая глубина бытия, в которой все же
преодолевается эта противоположность и открывается нам тайное, утешительное
единство обоих миров?
Предваряя здесь дальнейший ход нашего размышления, укажем коротко, что
именно к этой проблематике сводится проблематика религии, разногласие между
"неверием" и "верой". Если оставить в стороне неверие, как чистый
индифферентизм - духовное состояние, соответствующее указанной выше
устан
...Закладка в соц.сетях
