Жанр: Философия
От наукоучения - к логике культуры
... между ними.
(3) Возвращаясь к своим началам - к исходным понятиям, сформулированным в
XVII веке ("элементарность" математической и материальной точки, "предел и
дифференциал", "множество"...), физическая и математическая теории XX века
обнаруживают парадоксальность своих изначальных понятий, их "невозможность",
неосновательность, и в итоге познание замыкает всю историческую эволюцию
науки (Нового времени) в некий интервал, в пространственно-временную
целостность, начало и конец которой сведены в единый "свод", а мыслитель
как-то удивительно отстранен из этой целостности. Она - "вненаходима"
(любимый термин М.М.Бахтина) по отношению к исследователю, а он -
исследователь - свободен (отнюдь не в смысле произвола) по отношению к
собственным "итогам работы".
Это - в науке106.
Но, по сути, феномены такого же рода, только с гораздо большей силой,
остротой и первичностью возникли в искусстве XX века.
В искусстве начала века резко, качественно возрастает творческая роль
читателя, слушателя, зрителя, который должен - каждый зритель по-своему -
вместе с художником (и - по-боровски - "дополнительно" к деятельности
художника!) формировать, доводить, завершать полотно, гранит, ритм,
партитуру до целостного на-вечного свершения. Такой "дополнительный"
читатель или зритель проектируется автором, художественно изобретается,
предполагается. Причем зритель, читатель, слушатель проектируется художником
не только внутри данной исторической эпохи (так было всегда...), но - прежде
всего - как человек иного исторического видения, человек иной "культуры"
(рискну впервые ввести это слово). Произведение развивается (общение между
автором и зрителем осуществляется) по законам и противозаконию общения "на
грани" замкнутых эпох и форм видения, слышания, сознания... Напомню хотя бы
иллюстрации Пикассо к "Метаморфозам" Овидия или его же вариации на темы
художественной классики. Это никак не стилизации, но именно столкновения
разных способов (форм) видеть и понимать мир. Напомню демонстративную
незавершенность поэтических, художественных, скульптурных произведений
начала века (иногда гениально провоцирующую конструктивное соавторство того,
кто их воспринимает, - с определенной точки зрения, в определенном ракурсе,
в определенном ритме движения, - ср., к примеру, фрески Сикейроса).
И в теоретическом, и в художественном мышлении формируется новая всеобщая
ориентация разума на идею взаимопонимания, общения через эпохи, а
классическая ориентация на "человека образованного и просвещенного",
восходящего по лестнице познания, все более оказывается не доминантой, а
только одной из составляющих нового разумения. Можно - заостряя - сказать
так: разум, долженствующий обосновать идею "знание - сила!", уходит в тень
(в собственном движении до предела он замыкается на себя, отстраняется от
самого себя во всей своей целостности и завершенности) перед разумом,
ориентированным на такие формы понимания - мира и людей, - которые как-то
аналогичны, прежде всего, формам эстетического, художественного освоения
бытия. Но в этих формах творчества уже извечно действует не схема
восхождения ("я - карлик, но стою на плечах гиганта") - теоретического
прогресса, но - схема трагедийного, драматического действия ("явление
такое-то, те же, и...", см. ниже, в определении диалогического смысла
культуры). Но в XX веке выясняется, что и развитие теории строится по схеме
истории искусства (обнаруживается, что схема истории искусства имеет
какой-то всеобщий смысл). Галилей не меньше знает о мире, чем Эйнштейн, а
Аристотель - не меньше, чем Галилей (в чем-то больше знает один, в чем-то -
другой, но существенное не в этом...). Они просто знают иное. Даже так: они
имеют разные смыслы понимания, актуализируют - в бесконечность - разные
грани и возможности бесконечно-возможного бытия. В XX веке (я все время
говорю о первой его трети) выясняется и другое: смыслы и ориентации
разумения Аристотеля и Галилея, Галилея и Бора могут быть действительно
осмыслены (действительно - в контексте XX века) лишь в их отношении друг к
другу, в точках взаимного предельного перехода.
Однако и Шекспир, и Софокл, и Галилей, и Бор здесь лишь "примеры" для
доходчивости. По сути, такое сопряжение (общение) всеобщих смыслов
определяет просто-напросто определенный "стиль" (строй) мышления человека XX
века - в той мере, в какой он действительно мыслит.
И еще один момент, связанный с той же новой ориентацией разума в XX веке.
В идее "наукоучения", в идеале Познающего разума человек жестко отделен
от своих продукций (скажем, научных трудов или технических свершений) и от
мира, который он познает, очищая "вещи, как они есть", от всех субъективных
"искажений". Человек сведен к активной ("сила"), но пустотной точке
познающего "Я" (ср. Декарт). Как личность он не присутствует (должен
отсутствовать!) в своих продуктах, а его человеческая неповторимость носит
абсолютно приватный, чисто "психологический" характер. Для разума человек
(индивид) был значим только в своих анонимных функциях, действиях, в
феноменах снятия и суммирования многих усилий (суммируются и разные мои
собственные усилия, и, главное, усилия самых различных людей, составляющих
вместе того самого "гиганта", "на плечах которого...").
Человек здесь дан в "продукте".
В фундаментальной ориентации современного разума107 и мир, и человек
понимаются не в анонимных, суммированных "продуктах", результатах
деятельности "от - на...", но в сфере уникальных - и способных бесконечно
развивать свой (неотделимый от личности) смысл - произведений культуры. Или
- не понимаются совсем (что и случается чаще всего).
Забегая вперед, скажу кое-что об этом общекультурном смысле современных
жизненных сдвигов. Детальнее речь пойдет дальше, но какую-то предваряющую
проекцию ввести сейчас все же необходимо.
В философских и художественных произведениях, в образно воплощенных
нравственных перипетиях осуществляется - неуловимо текучее и одновременно
постоянно замыкающееся "на себя" (композиционно замкнутое) - общение
человека с человеком. Общение - через произведение, которое отстраняет
одного человека от другого, замыкает человека (автора) в полотне, в ритме
стиха, в контексте философской книги, и вместе с тем делает возможным
наиболее глубокое и насущное взаимопонимание между людьми (как между автором
и читателем, автором и зрителем, в постоянном обращении и совмещении этих
"полюсов").
Если все эти моменты понимать в их всеобщности, то есть понимать разумом,
то тогда и происходит коренное переопределение самого субъекта и предмета
разумения, самого понятия Homo sapiens. В исходную идею гуманизма включается
(и не может включиться... философски еще не осмыслено) какое-то новое
всеобщее определение. Ну скажем: "человек - существо, свободное - в своих
произведениях (как формах общения) - но отношению к своей судьбе, к своему
историческому прошлому и будущему, способное их перерешить, переиграть".
Насколько труден и рискован такой поворот в определении человека, можно
понять хотя бы в борениях мысли Александра Блока, трагически сопрягающего и
вновь разрывающего идею гуманности и идею артистизма. Но случай Блока есть
лишь экспериментально выявленное и художественно воплощенное мучение в жизни
и сознании каждого мыслящего человека XX века. Это мучение уже в 30-х годах
стало непереносимым, а 40 - 70-е годы (если не считать пароксизма конца 60-х
годов) прошли под знаком духовного и бытийного противостояния гаммельнским
крысоловам начала века. Сперва - в искусстве, науке, философском
умонастроении - возникло усиленное топтание на месте, работа пошла вширь, а
не вглубь (безумных идей как не бывало; что действительно нового появилось в
физике после Бора или в искусстве - после Пикассо?). Но "молчаливое (не
слишком, впрочем) большинство" интеллигенции не удовлетворилось этим бегом
на месте. Ускоряется движение "вспять" - к средневековью, но только
лишенному его духовного пафоса, его парадоксального здравого смысла, его
исторической неповторимости. Или - "вбок", к Востоку, но только понятому в
облегченных и ложных вариантах "отказа от разума"...
Прежде чем перейти к следующему основному фрагменту моих размышлений о
решающем сдвиге бытия и сознания человека XX века, отмечу еще один момент,
существенный для связи двух начальных фрагментов.
В первом фрагменте речь шла о тех сдвигах в бытии (во вседневном бытии)
людей XX века - войны, социальные потрясения, тоталитарные режимы, - в
которых смещались и взаимодействовали различные смыслы сознания, вступая в
сложное сопряжение друг с другом. Во втором фрагменте были очерчены сдвиги в
сознании (точнее, в напряжениях мышления - в теории, в искусстве, в
философии...) - сдвиги, которые самостийно возникали на предельных точках
развития разума Нового времени и которые сами были определяющими импульсами
в изменении бытия, в формировании иных смыслов человеческого общения.
Поэтому здесь существует не линейная схема действия "на...", но сложное
сопряжение "бытийного генезиса" и "разумного переосмысления" ("человек
растет корнями вверх" - Жюль Ренар) начал человеческого разумения.
Следующий фрагмент наметит живую феноменологию такого единства встречных
сдвигов в бытии и в сознании людей XX века.
5. ...Во второй половине XX века возникает новое напряжение, новое
основание бытийного и духовного сдвига в жизни людей нашего времени. Речь
идет о научно-технической революции, правда понятой в несколько необычном
повороте.
В процессе (и особенно - в перспективах) так называемой
"научно-технической революции" основной формой деятельности людей,
выталкиваемых из самоуправляемых и - в идеале - замкнутых на замок структур
автоматического производства, все более становится ("улита едет, когда-то
будет...") не деятельность в мегаколлективах, жестко регулируемая
мануфактурным и машинным разделением и соединением функций, но -
деятельность в малых творческих группах - лабораториях, экспериментальных
цехах, поисковых коллективах, динамично меняющих задачи и смысл своей
цельности и замкнутости108. Исчезает (это - цель всех современных
технических новаций) насильное и жестокое распределение работников в
различных точках "системы машин и механизмов". Решающей (опять-таки в
перспективе, в потенциях) сферой деятельности человека оказывается
деятельность, на возможность деятельности направленная, - работа
самоизменения.
Такое "на-себя-действие" становится средоточием новых форм социальности,
в которых общение людей - причем ключевое в процессе общественного и
производственного развития - осуществляется не в рабочее время, не внутри
машинных сращений, но во время свободное (свободно определяемое и
направляемое моей волей) - с одиночеством, как его скрытым оборотом.
Свободное время (его увеличение и его "свобода для...") становится в ходе
научно-технической революции основным временем общественного бытия и
основной детерминантой общественного сознания - сперва в форме досуга, затем
- и форме всеобщего труда (см. Маркс - III том Капитала и Подготовительные
работы к Капиталу).
То, что я сейчас сказал, не исключает, а предполагает, что существенный
рост свободного времени (и тягу к нему) сначала проявляется в
катастрофических судорогах бескультурья, поскольку бытие в условиях
свободного времени для большинства людей дело непривычное, поскольку свобода
самоопределения человеческих поступков труднопереносима, поскольку свободное
время пока что растет лишь в пустотах времени рабочего, как вздох
освобождения от дьявольской принудительности исполнительского труда.
И все же рост свободного времени - с нарастающей атомизацией
человеческого общения - становится все более серьезным социальным феноменом.
Решающее - в тенденции - влияние свободного времени на все сферы социального
и производственного развития означает коренной и неотвратимый сдвиг в бытии
и сознании людей. Вместе с тем это общение в "режиме" свободного времени -
реальное или предвкушаемое, - общение через лакуны, через стены домов, через
границы и континенты и главное - через исторические эпохи, - общение людей с
наиболее близкими или наиболее остро противостоящими друг другу творческими
замыслами и идеями, - это общение сейчас, в XX веке, входит в безвыходный и
остро ощущаемый конфликт с жесткой кооперацией и жестким разделением
частичных исполнительских (дающих полуфабрикаты) функций "под одной крышей",
как бы протяженна эта "одна крыша" ни была.
Еще раз поверну и немного заострю мою мысль.
В XX веке возрастает социальное значение и катализирующая роль (в
целостном производственном процессе) таких извечных, но ранее маргинальных
форм деятельности, в которых основным производителем (?) общения является не
"совокупный работник" - цех, завод, предприятие или, наконец, - "все
общество", как единое целое, с едиными всеобъемлющими целями, но - просто
индивид (центр везде, окружность нигде...), свободно сосредоточивающий в
своем разуме (хорошо, если так...) всеобщие (это - существенно!) знания,
умения, стремления человечества, - творчески преобразующий эти знания и
стремления в своих произведениях, - собеседник, излучающий новые и
актуализирующий старые - вечные - формы личностного общения. Общения, к
примеру, Эйнштейна и Галилея, Гейзенберга и Платона или Пикассо и Овидия.
Это, конечно, предельные, идеализованные, случаи. В миллионах судеб наших
современников есть "вершки" (отъединенность индивидов, их ориентация на
свободное время) без "корешков" (творческое - через века - общение). Но
существенно, что в напряжениях научно-технической революции такое предельное
общение (Эйнштейн - Бор) оказывается моделью для общения основной массы
работников вне (рядом с... в целях изменения...) автоматизированных
производственных структур. И все же, несмотря на всю свою насущность, такая
деятельность и такое общение есть - пока что - процесс атомарный,
разорванный, - да другим он и не может быть, - и этот процесс постоянно
подавляется все еще всемогущими и все еще раздувающими свое могущество
силами Ordnung'а, мегаколлективами труда "совместного"...
Но сказка про белого бычка начинается вновь...
Слабое взаимодействие в социуме свободного времени снова берет свое. Оно
все более проникает в самые поры всемогущего Ordnung'а, обесценивает его
сцепления, превращает почти ничтожные, свободно возникающие, исчезающие,
переливающиеся "малые группы" в средоточие современного бытия...
Однако проблема не только во внешнем противоборстве двух социумов
(совместного и всеобщего труда). Может быть, еще более острая проблема -
внутренняя неоднородность и антиномичность мучительно назревающего нового
"социума".
Два "магдебургских полушария" этого нового социума, нового типа общения
далеко раздвинуты, и встреча их страшно затруднена. Я имею в виду, прежде
всего, следующее:
Одно "полушарие" - это выброшенные из социальных матриц одиночки, изгои,
- осколки мировых войн, концлагерей, беженцы, бездомные, безработные,
потерянные, современные люмпены. Это - жертвы свободного времени, и несть им
числа... Это - свободное, слабое, одинокое общение ("малые группы"),
объединяющее и разъединяющее вырванных из почвы аутсайдеров.
"Второе полушарие" - это формирующийся в самом эпицентре современного
производства (автоматизация, компьютерная революция) социум
индивидуально-всеобщих работников, в одиночку сосредоточивающих в своей
деятельности свободное общение между странами и веками и - всеобщую
информацию. Здесь опять-таки складываются "малые группы" "слабого
взаимодействия" - взаимодействия индивидов, работающих в контексте культуры.
"Взбудораженное", отчаянное общение в "первом полушарии" и "охлажденное",
чисто (даже - очищенно...) творческое общение во "втором полушарии"
притягиваются и отталкиваются друг от друга и никак не могут соединиться в
новый тип социальной "формации": в новый всеобщий "социум" (сообщество)109
культуры. Это слияние особенно трудно, поскольку "вышибание из социальных
матриц" - это в основном плод первой половины века, а формирование
социальности "всеобщего труда" - итог второй его половины. Впрочем, к концу
века - в атмосфере нависающей вселенской военной катастрофы и экологического
кризиса - эти два полушария стягиваются все ближе и не могут не свестись
воедино. Но асе же это только благое пожелание!
Ведь остается фактом, что слияние двух "магдебургских полушарий", двух
форм нового общения - творческой и личной; культуроформирующей и бытовой,
вседневной, - происходит в нашей современной жизни очень заторможенно и
вопрошающе. Весь наш духовный строй, вся эмоциональная жизнь, только
отчаянно сопротивляясь, сосредоточивается в очагах разума (разума - не
рассудка...). Предрассудки эмоций стремятся поспешно заполнить, засыпать
странные лакуны; разбить отделяющие (и - соединяющие) людей кристаллы
произведений. Снова начинается все то же бегство в соблазны всепоглощающего
эгоцентризма или (и) спасительного мистицизма.
Катарсис здесь возможен лишь в сопряжении (?) тех феноменов, что были
очерчены в предыдущих фрагментах (1 - 4), и - тех всеобщих стремлений, что
сопровождают современную производственную революцию.
В заключение этого ("научно-технического") фрагмента - три заметки впрок.
Во-первых, в русле научно-технической революции те элитарные процессы,
которые происходили в науке и искусстве начала века, оборачиваются
вездесущими "спорами" (ботан. - зачатками), проникающими в микроструктуру
повседневной жизни большей части человечества. Во-вторых, здесь речь уже
идет не о "великих потрясениях", не о судорогах и вышибленности из колеи, но
о новом, пусть только еще назревающем, образе жизни, формах общения, образе
мышления, в их глубинных, спокойных основаниях. В-третьих, хотя сегодня все
определения НТР - в том предельном смысле, что был только что очерчен, -
есть лишь слабые потенции ("улита едет...") и реально они, казалось бы,
значимы лишь для сравнительно отдаленного будущего (если таковое будет...),
я все же предполагаю, что именно в качестве и в форме таких потенций, слабых
стремлений, изначально едва заметного поворота основных установок
индивидуального поведения, - все эти силы уже сегодня изменяют сознание
людей, даже самых далеких - территориально и по характеру своих
непосредственных действий - от европейского эпицентра современной
производственной революции. Новые потенции (хотя бы в форме желаемого
"образа жизни" - жизни и социуме свободного времени)110 оказываются
важнейшей определяющей нашего сознания - из бытия; определяющей нашего бытия
- из сознания. Кстати, думаю, что вообще именно такая форма "слабого
взаимодействия" наиболее существенна в реальной истории. Но это уже иная
проблема.
...Можно назвать и многие другие процессы в жизни людей XX века, бьющие в
ту же точку, но и сказанного достаточно. Не буду сейчас детально говорить о
причинах и генезисе очерченной ситуации.
Напомню только, что "четыре пятых" из этих составляющих были особенно
насущны в первой половине XX века; затем эти линии расплылись, неразличимо
наложились друг на друга, упростились и, главное, оказались настолько
невыносимыми для классического разума, что уже к началу 50-х годов
ностальгия по прошлым векам и "вечным ценностям" напрочь заслонила
неповторимые импульсы века XX. Заслонила? Напрочь? Очень возможно. Но все же
очерченный в этих фрагментах сдвиг человеческого бытия и сознания - сдвиг,
трудноинтегрируемый - к концу века - в тихих, глубоких очагах
научно-технической революции - революции "свободного времени", - определяет
неповторимое лицо (в той мере, в какой оно неповторимо...) XX столетия нашей
эры. И это так, вне зависимости от того, будет ли у этого века
продолжение... Я сейчас мыслю не в Futurum'е, но в Presens'е,
Все те феномены, что я вкратце очертил выше, и означают, на мой взгляд,
сдвиг нашего бытия к полюсу культуры, или - сдвиг культуры в эпицентр
человеческого бытия, сдвиг, характерный для XX века - в его неповторимости,
в его непохожести на прошлые века.
Чтобы острее осмыслить этот странный тезис, сгущу намеченные пять
фрагментов в чересполосицу и скороговорку самых различных вызовов,
тревожащих наше повседневное, телесное, - душевное, - духовное бытие:
...Жизнь в промежутке и одновременности различных - и - каждый! -
претендующий на всеобщность и единственность, - смысловых спектров, зачастую
бытующих в нашем сознании в неузнаваемом, расхожем виде (в пределе, это -
античный Эстезис и средневековый Текст; нововременное - "Знание - сила!" и
современное - "Сознание есть там, где есть два сознания, дух есть там, где
есть два духа"; западное - cogito ergo sum..." и восточное - "Существую
действительно, когда не "Я"...").
...Поступок - как риск перерешения заново исторических судеб...
...Предельный смысл моего бытия, осознанный как ответ на столь же
всеобщий и столь вопрошающий смысл, - вопрос и возглас "SOS", собеседником
обращенный в моем собственном сознании - к моему бытию.
...Разум, находящий истину (в физике, математике, в гуманитарном
мышлении) только во взаимообосновании и взаимоотрицании противоположных форм
разумения - в общении исторически последовательных, но логически сопряженных
философских миров, эстетических замкнутых художественных поэтик.
...Элементарность самодействия вместо нововременной неделимости "действия
на...".
...Восприятие эстетического схематизма прогресса - "действие третье, те
же, и..." - как всеобщей формы соотнесения исторических эпох, знаний,
умений.
...Общение не через анонимный "продукт", но через "произведение"
становится не обочиной, но - сквозь магический кристалл - средоточием
какой-то единой и всепроникающей социальности.
...Сближение бытовых и бытийных болевых точек нашей жизни. Вышибленность
из привычных луз застывшего и неуклонно развивающегося социального бытия -
войны, революции, окопы. Выбор своей собственной "малой группы" - как
свободное решение очень одиноких людей.
...Разрыв, рассечение ранее плотно сросшихся и слежавшихся регуляторов
человеческого поведения: разума и воли, нравственности и поэтики, души и -
духа. Необходимость для каждого индивида самому находить живую воду,
соединяющую и сращивающую разломы времени. Или - сознательный отказ от
поисков живой воды. Мучительный риск - каждый раз заново, чуть ли не каждый
день, в трудном решении изобретать "что, как и для чего делать", "почему,
зачем и как жить"...
...Научно-техническая революция конца века и неумолимое нарастание нового
"социума всеобщего труда", социума "свободного времени", что так насущен
теперь во всех сферах деятельности, в общении - сквозь века - одиноких,
оторванных от почвы, отъединенных, растущих "корнями вверх" индивидов нашего
времени.
Пока - достаточно. Выскажу только сильное предположение: все эти
современные стремления и болевые точки сознания и есть исходные, глубинные
(еще разорванные и неопределенные) импульсы всеобщего сознания культуры.
Существенно также, что сознание всех этих чудовищных сдвигов носит очень
странный, и двойственный, и мучительный характер. Наш душевный и духовный
мир - в той же мере и с той же силой - тянется к этим феноменам, стремится к
ним и тяготится ими, ужасается; начинается отчаянное "бегство от чуда" (еще
раз вспомним афоризм Эйнштейна) "самосвободного" бытия (неологизм
Хлебникова). Это - бегство от напряженностей и ответственностей свободного
времени, свободного решения, одинокого бытия "корнями вверх", общения через
пустоты веков и поверх удобств бытового "лада"; бегство от жизни "в
промежутке" различных смысловых вселенных. Причем если в начале века и
преобладало притяжение к полюсу "артистизма" (в понимании Блока), то в конце
века господствует бешеный рефлекс бегства от всех этих невыносимых свобод...
...Но вне всех этих невыносимостей остается лишь всунуть душу и тело в
прокрустово ложе тоталитаризма... А скрыться куда-то в кержацкую деревню
XVII века, или в монашеский скит века XI, или - в извечную индийскую нирвану
(да еще - надуманные усталым рассудком европейца XX века) - все это просто
невозможно; к счастью или к несчастью - это уже другой вопрос.
Но вернусь в спокойную и все же - насущную сферу теории, или, точнее,
философии.
Мне кажется, что уже свободное напоминание осмысленных только что
фрагментов жизни людей в XX веке - нашей с вами трудной жизни - должно
сблизиться в сознании читателя с затаенной интуицией культуры.
Не столь существенно, читали ли мы Шпенглера или Тойнби, понимаем ли мы
различие культуры и цивилизации, знаем ли мы культурологические штудии
Бахтина или Леви-Стросса. Существенно дру
...Закладка в соц.сетях
