Жанр: Философия
Фридрих Ницше
...ия?
Ницше пытается ассимилировать чуть ли не все философские, эстетические и
художественные школы нашего времени. Забавно, что процесс усвоения Ницше в
своих расстроенных желудках они выдают за одоление Ницше. Но это
преодоление Ницше в области морали и художественного творчества носит
скрыто реакционный характер: это - усвоение жаргона без душевного ритма,
сопровождающего жаргон. Все повернули назад, все предали Ницше.
И одинаково забытый - не в багряницу, в зарю облеченный, стоит он перед
современниками, одинаково противопоставленный гениям прошлого и настоящего.
"Свет мой даю вам", - обращается он и к нам. Но мы говорим об "учении
Фридриха Ницше" и не видим распятого Диониса в окровавленных клочьях риз. И
с нами говорят его ученики - эти "высшие" люди, пришедшие к нему. Глядя на
них, он мог бы сказать: "Все эти высшие люди, может быть, они еще пахнут?
О, чистый воздух вокруг меня!.. Они еще спят, эти высшие люди, в то время,
как "я" бодрствую; это не настоящие мои последователи. Не их поджидаю я
здесь на своих горах".
Душу Ницше приводит к земле. Душа для него и есть тело, но тело,
отряхнувшее пыль вырождения. Потому-то тело и есть душа. И, конечно, она не
в совокупности психофизиологических свойств для Ницше. И еще менее понимает
он душу спиритуалистически. "Чувство", т. е. эмпирика, и дух суть
инструмент и игрушка: за ними лежит еще "Само". Совокупность ощущений есть
для Ницше лишь методологическая оболочка как тела, так и души, т. е. пустая
форма. Это не "Само". Дух, т. е. совокупность норм, предопределяющих и
построяющих бытие мира, не "Само". "Само" - телеснее духа и духовнее бытия.
Из-под ног - бытие, из сознания - дух вырывает у нас Ницше. Мы остаемся
банкротами. Так ли? Бытие, как содержание сознания, и дух, как его форма,
как чистый субъект, еще не есть "я" для Ницше. "Я" предопределяет и
соединяет бытие и познание. Оно их творит. За пределами всех тех методов, с
которыми мы подходим к Ницше, индивидуализм Ницше. "Индивидуальность" -
самый этот термин употребляет Ницше в символическом, а не в
методологическом смысле. Он вкладывает в него нечто совершенно неразложимое
в методах науки и теоретической философии. Мы не знаем, был ли еще Ницше
индивидуалистом в том смысле слова, который в него вложили мы.
Вообще сложна и запутанна проблема индивидуальности. Она преломляется в
методах. Индивидуализм психики, по Геффдингу, имеет физическое выражение в
сумме энергии, которой располагает организм в состоянии зародыша, во время
развития, а также в органической форме обнаружения энергии. Такова
эмпирическая формула взаимодействия души и тела. Вместе с Вундтом мы должны
признать, что сумма физического обнаружения индивидуальности менее
психического результата этого обнаружения, открывающегося нам в
представлении о нем как о нашем "я". Но, быть может, индивидуальность наша
коренится в бессознательном. Но понятие о бессознательном есть понятие о
предмете сознания - ни о чем более: так наше "я" становится величиной
мнимой. "Я", как неразложимое единство процессов, за пределами эмпирической
психологии. "Я" не есть нечто неподвижное, неизменяемое в пределах
психологии. Наше "я" оживает в процессе деятельности. Нужны новые процессы:
процессы творчества. Не всякое творчество созидает себя. Творчество,
обращенное на себя, есть творчество ценностей для Ницше. В нем гарантия
жизни всего человечества.
Теоретическая философия определяет "я" из противоположения его в "не я".
Здесь "я" превращается и субъект, а "не я" - в объект. Современная теория
познания и внешний, и внутренний опыт объединяет в мире объекта. Субъект
оказывается чистой внеопытной нормой, устанавливающей и мир опыта, и
методологические формы опытного познания, и категории разума. "Я", как
чистый субъект познания, есть неощутимое, бессодержательное и даже
немыслимое "я". Оно - предел мышления. Не таково "я" у Ницше. Оно соединяет
познание с бытием в акте творчества. Бытие и познание есть уже процесс
разложения творческой ценности в формах познания и чувственности.
Творчество свободно от бытия, как от своей формы; но творчество свободно и
от познания, ибо познание - форма творчества. Творчество есть соединение
познания с бытием в образе ценности. И это-то творчество ценностей называет
Ницше познанием, а себя познающим, философом. Понятие познавания, как и
всякое понятие, употребляет Ницше в символическом смысле. Мы уже видели,
что в таком же смысле понимает он индивидуальность. Она для него ни лична,
ни внелична, ни единична, ни всеобща, потому что категории всеобщего и
единичного только методологические формы, а не теоретико-познавательные.
Теория познания не дает нам прав говорить о всеобщих и единичных
познавательных формах, а о формах всеобщего и единичного. Они
предопределены нормой долженствования. Эта норма для Ницше лишь след,
оставленный творчеством ценностей. Творчество и теория творчества для Ницше
должна быть вне вопроса о том, творит ли ценности личность, собрание
личностей или сверхличное начало. Иначе ценности попали бы во власть
психологии, метафизики или теории знания, тогда как творчество,
предопределяя сложнейшие проблемы познания с их ответами на то, что "я" и
"не я", уж, конечно, свободно от психологии, замкнутой со всех сторон
теоретико-познавательным анализом. Оттого-то психологические доктрины
"личности", "индивидуальности", "души" или "тела" - за пределом тех
горизонтов, которые признал Ницше своими образами и идеями. (Ведь в душе у
него было все новое.) "Душа", "тело", "я", "не я" - но ведь он стоял за
чертой, где все это отдельно. "Душа" - это голубой колокол неба: на небе
земля, с моим телом и душой. "Ну, конечно, душа - это тело", сказал бы он.
"Тело" - но оно гниет, но его придавил дух, когда из духа создали кандалы;
тело - это новая плоть сверхчеловека. Все, что убивает во мне - ребенка, не
я, но и я, - мост и стремление к дальнему. Вот что он сделал бы со всеми
этими словами к ужасу систематиков, терминологов, методологов и теоретиков.
Но Ницше до такой степени практик, что ему нет времени размышлять о том, в
свете какой терминологии его воспримут. Он пользуется всеми средствами
воздействия, чтобы внушить нам ту или иную ценность, - здесь наукой, здесь
метафизикой, там - сладкой, сладкой песнью своей. Он - символист,
проповедник новой жизни, а не ученый, не философ, не поэт: хотя все данные
только философа, ученого или поэта у него были. Но то, что заставляло его
быть Фридрихом Ницше, проповедником новых ценностей, вовсе не было пестрой
амальгамой из поэзии, метафизики и науки. Более других подобны ему творцы
новых религий. Задача религии: так создать ряды жизненных ценностей, чтобы
образы их вросли в образы бытия, преобразуя мир: не только создать в мире
мир, но и путем таких-то манипуляций сделать его реальным себе и другим.
Пусть наука и философия потом оформят нам созданные ценности, выведут
причины, заставившие нас глядеть на мир преображенным взором: не анализ
нашего преображения, не естественнонаучное изъяснение нам важно, а самый
факт постижения себя и мира в нужном блеске. Все это будет потом, а пока
творить, творить этот блеск звал нас Ницше, - ведь черная ночь вырождения
обступила со всех сторон. Пусть ученый нам скажет впоследствии, что наш
организм требует, самосохранения ради, чтобы мы преобразили наш взгляд на
жизнь, философ напишет трактат о "власти идей", экономист объяснит нас
социальными условиями среды, и трактат о дегенерации в связи с
прогенерацией изготовит опытный психиатр. Все это будут, пожалуй, и точные
методологические объяснения. Но истина вовсе не в точности: она в ценности.
Мы живы цельностью постижения жизни, а не методологическим шкафом с сотнями
перегородок. В каждой, пожалуй, найдем жизнь и себя в ней, изъясненных
методологически. Множество методологических "я", методологических
цельностей, - ни единой цельности живой. А ежели мы поверим, что жизнь и
есть это множество нас самих, отраженных под разными углами, в ужасе
воскликнем: но это будет хор методологических голосов, суетливо спорящих
друг с другом. Крикнем - и распадемся на правильные квадратики по числу
отделений методологического гроба.
Только в творчестве живая жизнь, а не в размышлениях над ней. "Я", -
говоришь ты и гордишься этим словом, - восклицает Ницше. - Твое тело и его
великий разум... не говорят "я", но делают "я".
Можно ли говорить "Учение Ницше о личности", минуя личность самого Ницше?
Все учение и весь блеск переживаний ему нужен, чтобы создать себя в нужном
и ценном образе. Этот образ в себе предощущает он как новое имя. К нему
применимы слова Апокалипсиса: "Побеждающему дам вкушать сокровенную манну;
и дам ему белый камень и на нем написанное новое имя, которого никто не
знает, кроме того, кто получает" (Иоанн). Пересоздать небо и землю по
образу и подобию нового имени - вот что хотел Ницше. Это значит: изменить в
себе формы восприятия земли и неба: "И будет новая земля и новое небо". Тут
слова его звучат как гремящие трубы ангелов, возвещающих в "Откровении"
гибель старых времен, пространств и небес. Но гибель старых богов и ветхого
человека возвещает Ницше. "Дальше идти некуда" - вот что говорит он.
Кто подобен безумцу сему в его кощунственной дерзости? Факелом своим
поджигает мир, одной ногой стоя на тверди лазурной, ибо твердь уже, как
стекло, другой попирая землю, красным одетый зари хитоном. Кто подобен
безумцу сему? Пришел к горизонту, клянется, что старая земля и старое небо
уже миновали в его душе. Кто подобен ему?
Только раз в истории раздавались эти речи, когда поставили перед Каиафой
безумца из Назареи. И тогда сказали: "Распни Его". И распяли. И вот
вторично в сердце своем распинаем мы Ницше, когда он склоняется над нами в
царственной своей багрянице, шепча: "Как можешь ты обновиться, не
сделавшись сперва пеплом?" Склоняется и зовет: "Ты должен совершить набег
на небо". Но мы убегаем от Ницше в прошлое, в книги, в науку, в историю -
дальше, все дальше. И там встречаем другой образ, все в той же багрянице, и
он говорит: "Царствие Божие восхищает силой". Так стоят они - багрянородные
сыны человечества, и ведут свой безмолвный разговор: и хотя понимаем
по-разному мы их слова, противопоставляя друг другу, но с обоих мы совлекли
багряницу, обоих распяли в сердце своем.
"Еще один раз хочу я идти к людям: среди них я хочу закатиться; умирая,
хочу дать им свой богатый дар". Кто это говорит - Христос? Нет, Фридрих
Ницше. "Огонь принес Я на землю: о, как хотел бы Я, чтобы он разгорелся".
Это говорит Ницше? Нет, Христос...
После Ницше мы уже больше не можем говорить ни о христианстве, ни о
язычестве, ни о безрелигиозной культуре: все объемлет в себе религия
творчества жизни... даже ветхих богов. Ницше понял, что человек уже
перестает быть человеком, и даже образ бога к нему неприменим; эту страшную
тайну носил он в себе и как мог он передать ее словами? Потому-то
"Заратустра" его - ряд символов. Символы "не говорят" у Ницше: "они только
кивают: глупец, - восклицает он, - кто хочет узнать от них что-либо". А
учение его о "морали", о "добре и зле" и о "вечном возвращении" - это
легкий покров, наброшенный на страшную тайну: если освободить этот покров
учения от противоречий и тактических приемов изложения, за которые не стоит
сам Ницше, от "учения", пожалуй, ничего и не останется. "Учение Фридриха
Ницше" превратится в андерсеновское царское платье: его вовсе не будет.
Останется сам Ницше. И он не учит, он, как и его символы, ничему не учат;
но протянутой десницей он показывает на нас, шевелит устами: "Ты это
знаешь, но ты этого не говоришь" ("Заратустра"). Что, что там говорит он?
Но он не говорит: он только кивает нам без слов.
Касаясь личности, подобной Ницше, в его творениях, я прохожу молча мимо
самих творений; вот справедливый упрек, предъявленный мне! Надо же
показать, в самом деле, структуру его идей, - разобрать идеологию.
И я отказываюсь.
Повторять общие места об индивидуализме, имморализме, аморализме,
морализме, а также оживлять в памяти все прочие "измы", указывать на
влияние Вагнера и Шопенгауэра, качать головой при упоминании об имени Канта
и, наконец, вытаскивать архив по вопросу о ссоре Ницше с Вагнером - все это
известно мало-мальски интеллигентному человеку из дешевеньких компиляций,
журнальных статей и прочих "Божьей милостью открытий".
Хорошо известна банальная формула философии Ницше, - вернее: хорошо
неизвестна.
Чтобы иметь исчерпывающее представление хотя бы об основных тезисах его
платформы, - нужно года изучать базельского профессора и внешне, и
внутренне. Внешне: быть образованным классиком, основательно знать историю
древней и новой философии и иметь серьезное представление о греческой и
немецкой литературе. Внутренне: но вот для этого-то и нужно знать личность
Ницше; или уметь ее живо воссоздать в себе самом (что не так легко, как
думают ницшеанцы); или же съездить к тем лицам, с которыми связывала Ницше
дружба. Следует также внимательно изучить сочинения Якова Бургхардта, во
многом оживившие мысль гениального человека.
А находить в ницшевской идеологии все новые и новые стороны - на это у меня
нет бессовестности; это значит: приурочить колоссальное здание, им
воздвигнутое, к тому или иному животрепещущему вопросу. Но приурочивать к
тому, что полно трепетанья и только трепетанья - не полета, - приурочивать
к современности, в которой все вопросы решаются трепетом, это значит: -
обрывать орлиные перья для украшения себя.
Отыскать новое у самого Ницше вовсе не составит труда: еще и теперь Ницше -
неисчерпаемый источник, хотя вся наша эпоха - почерпнутая из него, все еще
черпает воду его живую... столь обильно и столь легко, что у нас возникает
сомнение: черпая из Ницше, не черпаем ли мы... мимо Ницше?
В каждом его афоризме концентрирован ряд мыслей, ряд переживаний,
облеченных в небрежную форму: точно мудрец, путешествующий инкогнито,
озадачит наивного попутчика, и тот не знает, имеет ли он дело с безумным,
шутом или пророком.
Углубляясь в афоризмы, вы открываете почти в любом из них тернистый
идеологический путь. Можно задавать читателю задачи на идеологическое
построение, предлагая решить афоризм Ницше. Развертывая смысл афоризма, мы
замечаем его двусторонность: в одном направлении растет его логический
смысл; вскрываются сначала едва уловимые намеки на те или иные научные
эстетические построения, вскрывается защита и критика этих построений;
обнаруживается эрудиция Ницше, а также умение, где нужно, спрятать ее в
карман; диалектика блещет - диалектика врага диалектики. В другом
направлении развертывается пафос, вложенный в любой афоризм; он указывает
нам подчас на сокровеннейшие переживания самого Ницше, укрытые легким
сарказмом или стремительным парадоксом. Все заковывается в образной форме и
подносится нам с пленяющей нас улыбкой тонкого эстета: афоризм становится
эмблемой переживания; переживание - эмблемой мысли: и ни тем, и ни другим,
но и тем и другим - всем вместе: символом становится у Ницше афоризм.
Потрудитесь теперь составить себе верное представление об этой идеологии;
задача трудней, чем думают идеологи Ницше, приучившие нас с трогательной
наивностью верить в то, что жиденькое credo, приписываемое ими Ницше, -
действительно его credo. По крайней мере, я это испытал, прочитывая раз в
седьмой "Заратустру".
Правильно понятое учение Ницше равняется банальной формуле, определяющей
это учение, плюс той же формуле, преломленной сквозь сумму его афоризмов.
Таковы чисто формальные затруднения для честного изложения Ницше; если к
этому прибавить еще соображение о том, что к любому афоризму Ницше
необходимы комментарии, что все комментарии эти могли бы составить десятки
томов, а эти томы не написаны вовсе, то... лучше или формально изложить
признаки, характеризующие писание Ницше, или вовсе не говорить о нем
ничего. Сталкиваясь с Ницше, обыкновенно идут совершенно другим путем: не
так его изучают: не слушают его в "себе самих"; читая, не читают:
обдумывают, куда бы его скорей запихать, в какую бы рубрику отнести его
необычное слово; и - рубрика готова: только Ницше в ней вовсе не умещается.
Тогда поступают весьма просто и решительно. Обходя и исключая противоречия
(весь Ницше извне - противоречие), не стараясь вскрыть основу этих
противоречий или вскрывая ее не там, легко и просто обстругивают Ницше: и
ветвистое дерево его системы глядит на нас, как плоская доска; затем
проделывают с доской решительно все: или ее выкидывают, или сжигают, или
прилаживают к домашним своим потребностям, или же заставляют молиться на
деревянный идол; деревянное ницшеанство, деревянная борьба с Ницше - вот
что нас встречает на пути, к которому звал Ницше. Так поступают все
идеологи, все популяризаторы: плоская доска из общих суждений о свободе
личности, о предрассудках морали - вот что нас тут встречает; и эту-то
сухую древесину навязали широкой публике как заправское ницшеанство!
Методологическая обработка тех или иных "черт философии" Ницше - вполне
допустима; более того: желательна. Только не следует забывать, что тут мы
анализируем Ницше вовсе не для живых потребностей души, а для решения
вполне серьезных, почтенных, но академических вопросов; т. е. можно
освещать проблему ценностей у Ницше в свете этой проблемы у Маркса,
Авенариуса, Риккерта; но нельзя результатами такого сравнения выражать
Ницше "невыразимого", молчаливо смеющегося нам.
Все же такая обработка плодотворнее и скромнее, нежели крикливое заявление
о сущности идеологии ницшеанства, потому что идеология эта - не идеология
вовсе. В первом случае изучаем мы самые клеточки древесины, образующей
дерево ницшеанства, и вовсе не убиваем мы дерева; а вот если его
обстругать, тогда - прощай, шелестящая крона афоризмов-листьев. Но
стругали: будут и впредь стругать.
В свете теории Дарвина, как и в свете позднейших исследований в области
классической филологии, в свете учения древнего Патанджали, как и в свете
философем современного нам Риккерта, - не рушится дерево ницшеанства,
окрашиваясь в закатные, ночные, утренние тона. И теория знания, и теория
творчества, и теория происхождения греческих культов только углубляют
поверхностно воспринятого Ницше. Касаться этого вопроса в короткой статье
при всем желании (слишком много тут можно сказать) я не имею возможности:
тут мы в центре вопросов, требующих жертвы многих поколений для решения, -
но вопросов, которых нам никогда не избежать.
Я желаю лишь подчеркнуть, что когда речь идет о воззрениях Ницше, то мы
имеем дело: 1) с системой символов, захватывающих невыразимую глубину нашей
души; 2) с методологическим обоснованием этих символов в той или иной
системе знания; такое обоснование возможно, хотя и формально: все же это
"добрая" ни к чему не обязывающая форма отношения к ницшеанству
благороднее, безобиднее хаотической метафизики популяризаторов, мнящих,
будто они раскрыли невыразимое в Ницше; 3) кроме того, мы сталкиваемся с
серией противоречивых миросозерцаний у самого Ницше, если будем
развертывать идеологии его афоризмов, 4) наконец, перед нами сводка хорошо
известных идей о сверхчеловеке, личности и вечном возвращении, в оправе
популяризаторов - т. е. Ницше в деревянном гробу, мы - вокруг, и лектор,
или писатель, вполуоборот к нам: "Милостивые государи, учение Ницше в том,
что 1) личность - свобода; 2) человечество явит сверхчеловека, 3) все
возвращается"... Но первый пункт - многосмысленен и туманен, второй - смесь
дурно усвоенного Дарвина с дурно усвоенной экономикой, пункт третий -
математический парадокс, основанный на ряде погрешностей... И мы закапываем
Ницше, насильно заколоченного в гроб, не подозревая, что живой он - не
мертвый... О, коварный популяризатор!
Я отказываюсь к нему присоединиться: не излагаю философского "credo" Ницше.
Задача моя - остановить внимание на личности Ницше; указать на то, что
"невыразимое" у Ницше, характеризующее его как "нового" человека, словно
предопределено всем развитием нашей культуры; что его "невыразимое" - не
его только, но и "наше"; только в эпоху, предшествовавшую появлению Христа,
совершалось то, что совершается в глубине нашей души; только эта эпоха
может навести нас на верный путь, по которому должны мы идти, чтобы понять
Ницше. Храм новой души воздвиг Христос: и история повернула свое колесо;
какой-то храм пытался выстроить Ницше, не потому, что хотел, а потому, что
верно подслушал совершающееся в чутких душах, где все - обломки рухнувших
ценностей.
Ницше первый заговорил о возвратном приближении Вечности - о втором
пришествии - кого, чего?.. И сказал больше всех не словами; сказал
молчанием, улыбкой - "ночною песней" и обручением с Вечностью: только от
нее хотел он детей: и потому он хотел - вечных детей; и потому-то боролся с
гробовым складом обломков, заваливших нашу душу, - боролся со всем складом
современности. Не косметические румяна - краски его слов; песня о возможном
счастье в лицо предстоящей смерти: но смерть нарядилась в его слова: перед
нами косметика ницшеанства; и мы верим, что когда принимаем его - его
принимаем, когда боремся - с ним боремся.
А лик его - все тот же - смеется и плачет, грозит и благословляет,
вспыхивает криком и угасает в безмерном страдании: "Или, или, ламма
савахвани!" Руки раскинутые - распятые руки - благословляют нас. Странен
жест, с которым, непонятый, прошел он тут - среди нас: с таким жестом висят
на кресте, но и возносятся; такой жест создает боль: но благословляет - он
же; с ним молятся, им проклинают...
Какой, там, стоит он? - Какой?
Если Христос распят человечеством, не услышавшим призыва к возрождению, - в
Ницше распято смертью само человечество, устремленное к будущему: и мы уж
не можем вернуться - мы должны идти на распятие - должны: смерть, тихо
разлагающая нас, пока мы спим, распинает нас при нашем пробуждении, мстя за
долгий сон: и борьба с ней - на кресте; мы должны идти к Голгофе нашей
души, потому что только с Голгофы открывается нам окрестность будущего -
должны, если вообще мы хотим будущего; и Ницше, сам распятый, зовет нас к
нашему долгу: я не знаю более благородного, более страшного, более
возвышенного пути, более вещей судьбы. Ницше сам себя распял.
Как знать, может быть, в его кресте возродится другой крест, собиравший
вокруг себя народы и теперь... поруганный.
Крест Ницше - в упорстве роста в нем новых переживаний без возможности
сказаться им в ветхом образе вырождающегося тела.
С Ницше мы или он без нас?
Нет, мы не с ним.
Мы уже предали его путь: в хорошо известные закоулки свернули мы, гибельные
для детей наших. Нам было совестно свертывать с рокового пути; потому
описали мы порядочную дугу и оказались у родного очага в халате, в туфлях,
со стаканом чая; а хитрую параболу, описанную трусливости ради, назвали мы
преодолением Ницше, уверяя себя и других, что Ницше остался у нас за
плечами: комфортабельное преодоление!
Вперед зовем мы: надо бы это вперед назвать назад.
И потому-то в другом "назад" - действительное "вперед"!
Маска и лицо встречает нас в Ницше: то лицо, то маска глядит на нас со
страниц его книг; маска - экзотизм; лицо - стремление к дальним ценностям:
к вечным ценностям, отошедшим от нас в даль прошлого и будущего. Куда идти
- в прошлое или будущее? Но ухождение в прошлое - мнимое ухождение: оно -
только предлог стояния на месте и во имя действительного стремления к
возрождению Ницше предаст анафеме прошлое, видя в нем уловку настоящего,
отказавшегося от борьбы со смертью - настоящего без Голгофы. От настоящего,
именующего себя прошлым, - струится для него зараза и разложение: и вот в
черной маске мстителя стоит он перед старыми ценностями. Сорвите маску с
его слов - не увидите ли вы, что проклятие старому часто непонятая любовь:
так люди, потерявшие близких, способны казаться равнодушными к тому, над
чем сжимается их сердце.
Вся деятельность Ницше разбивается на два периода: декадентский и на период
написания "Заратустры". Промежуточным периодом оказывается стремление Ницше
опереться на социологические данные. Первый период окрашен влиянием Вагнера
и Шопенгауэра: тут у чего еще буржуазный склад мысли. Приветствуя
пробуждение в культуре "духа музыки", он указывает на Вагнера как на
знамение эпохи, как на провозвестника мистерии жизни. И незаметно для себя
заслоняет мистерию жизни подмостками сцены: ритм становится у него
судорогой. Гостеприимно принимает он смерть под свое покровительство в лице
богоподобных мясников "Кольца" - на самом деле актеров, только актеров. Так
пробуждение ритма смешивает он с вагнеровской позой - гениальной позой, но
- позой. И вырастает для Ницше апофеоз безобразия - Вагнер. Тут осознает он
в себе декадента: неспроста же проклял он Вагнера и его напыщенную риторику
декадентства. Себя проклял в себе самом. "Ах, этот старый разбойник! -
восклицает он по адресу Вагнера. - Он разгадал в музыке средство возбуждать
усталые нервы, он этим сделал музыку больной". Возрождение духа музыки
Ницше связал сперва с возрождением личности. Симптомом возрождения признал
Вагнера, сумевшего, по его словам, "отравить болезнью даже и музыку".
Ницше пришел к музыке, анализируя дионисические культы древности. В истории
развития человечества увидел он две силы: силу динамики и статики.
Жизненный ритм личности отображается в музыке. Музыка взрывает в нас новые
силы, но чрезмерный взрыв может разорвать и нас. И вот является миф - этот
предохранительный клапан, закрывающий от нас музыкальную сущность жизни.
Смена ритма мифическим образом, построенным и предопределенным ритмом, в
истории человечества отображается по Ницше борьбой духа Диониса с
Аполлоном. В трагедии образ налагается на ритм. Тут - своего рода
приложение алгебры (ритма) к геометрии (мифу). Но образ в трагедии
расчленяется: получается система образов, определяемая коллизией.
Образ, принявший в себя ритм, начинает питаться ритмом - размножается;
образуется история р
Поділитися у соцмережах
