Жанр: Философия
Исповедь
...ной жизнью. Потому, может быть, и боялся умереть,
чтобы совсем не умер тот, которого я так любил.
VII.
12. О, безумие, не умеющее любить человека, как полагается человеку! О,
глупец, возмущающийся человеческой участью! Таким был я тогда: я бушевал,
вздыхал, плакал, был в расстройстве, не было у меня ни покоя, ни
рассуждения.
Повсюду со мной была моя растерзанная, окровавленная душа, и ей
невтерпеж было со мной, а я не находил места, куда ее пристроить. Рощи с их
прелестью, игры, пение, сады, дышавшие благоуханием; пышные пиры, ложе нег,
самые книги и стихи - ничто не давало ей покоя. Все внушало ужас, даже
дневной свет; все, что не было им, было отвратительно и ненавистно. Только в
слезах и стенаниях чуть-чуть отдыхала душа моя, но когда приходилось
забирать ее оттуда, тяжким грузом ложилось на меня мое несчастье. К Тебе,
Господи, надо было вознести ее и у Тебя лечить. Я знал это, но и не хотел и
не мог, тем более, что я не думал о Тебе, как о чем-то прочном и верном. Не
Ты ведь, а пустой призрак и мое заблуждение были моим богом. И если я
пытался пристроить ее тут, чтобы она отдохнула, то она катилась в пустоте и
опять обрушивалась на меня, и я оставался с собой: злосчастное место, где я
не мог быть и откуда не мог уйти. Куда мое сердце убежало бы от моего
сердца? Куда убежал бы я от самого себя? Куда не пошел бы вслед за собой?
И все-таки я убежал из родного города. Меньше искали его глаза мои там,
где не привыкли видеть, и я переехал из Тагасты в Карфаген.
VIII.
13. Время не проходит впустую и не катится без всякого воздействия на
наши чувства: оно творит в душе удивительные дела. Дни приходили и уходили
один за другим; приходя и уходя, они бросали в меня семена других надежд и
других воспоминаний; постепенно лечили старыми удовольствиями, и печаль моя
стала уступать им; стали, однако, наступать - не другие печали, правда, но
причины для других печалей. Разве эта печаль так легко и глубоко проникла в
самое сердце мое не потому, что я вылил душу свою в песок, полюбив смертное
существо так, словно оно не подлежало смерти?
А меня как раз больше всего утешали и возвращали к жизни новые друзья,
делившие со мной любовь к тому, что я любил вместо Тебя: нескончаемую
сказку, сплошной обман, своим нечистым прикосновением развращавйшй наши умы,
зудевшие желанием слушать. И если бы умер кто-нибудь из моих друзей, эта
сказка не умерла бы для меня.
Было и другое, что захватывало меня больше в этом дружеском общении:
общая беседа и веселье, взаимная благожелательная услужливость; совместное
чтение сладкоречивых книг, совместные забавы и взаимное уважение; порою
дружеские размолвки, какие бывают у человека с самим собой, - самая редкость
разногласий как бы приправляет согласие длительное, - взаимное обучение,
когда один учит другого и в свою очередь у него учится; тоскливое ожидание
отсутствующих; радостная встреча прибывших. Все такие проявления любящих и
любимых
сердец, в лице, в словах, в глазах и тысяче милых выражений, как на
огне сплавляют между собою души, образуя из многих одну.
IX.
14. Вот что мы любим в друзьях и любим так, что человек чувствует себя
виноватым, если он не отвечает любовью на любовь. От друга требуют только
выражения благожелательности. Отсюда эта печаль по случаю смерти; мрак
скорби; сердце, упоенное горечью, в которую обратилась сладость; смерть
живых, потому что утратили жизнь умершие.
Блажен, кто любит Тебя, в Тебе друга и ради Тебя врага. Только тот не
теряет ничего дорогого, кому все дороги в Том, Кого нельзя потерять. А кто
это, как не Бог наш. Бог, Который "создал небо и землю" и "наполняет их",
ибо, наполняя, Ои и создал их. Тебя никто не теряет, кроме тех, кто Тебя
оставляет, а кто оставил, - куда пойдет и куда убежит? Только от Тебя,
милостивого, к Тебе, гневному. Где не найдет он в каре, его достигшей,
Твоего закона? А "закон Твой - истина", и "истина - это Ты".
15. "Боже сил, обрати нас, покажи нам лик Твой, и мы спасемся". Куда бы
ни обратилась человеческая душа, всюду кроме Тебя наткнется она на боль,
хотя бы наткнулась и на красоту, но красоту вне Тебя и вне себя самой. И
красота эта ничто, если она не от Тебя. Прекрасное родится и умирает;
рождаясь, оно начинает как бы быть и растет, чтобы достичь полного расцвета,
а, расцветши, стареет и гибнет. Не всегда, правда, доживает до старости, но
гибнет всегда. Родившись и стремясь быть, прекрасное, чем скорее растет,
утверждая свое бытие, тем сильнее торопится в небытие: таков предел,
положенный Тобою земным вещам, потому что они только части целого,
существующие не одновременно; уходя и сменяя друг друга, они, как актеры,
разыгрывают все цельную пьесу, в которой им даны удельные роли. То же
происходит и с нашей речью, состоящей звуковых обозначений. Речь не будет
целой, если каждое слово, отзвучав в своей роли, не исчезнет, чтобы уступить
место другому.
Да хвалит душа моя за этот мир Тебя, "Господь, всего Создатель", но да
не прилипаете нему чувственной любовью, обо он идет, куда и шел - к небытию,
и терзает душу смертной тоской, потому что и сама она хочет быть и любит
отдыхать на том, что она любит. А в этом мире негде отдохнуть, потому что
все в нем безостановочно убегает: как угнаться за этим плотскому чувству?
Как удержать даже то, что сейчас под рукой? Медлительно плотское чувство,
потому что оно плотское: ограниченность - его свойство. Оно удовлетворяет
своему назначению, но его недостаточно, чтобы удержать то, что стремится от
положенного начала к положенному концу. Ибо в слове Твоем, которым создан
мир, слышит оно: "Отсель и досель".
16. Не суетись, душа моя: не дай оглохнуть уху сердца от грохота суеты
твоей. Слушай, само Слово зовет тебя вернуться: безмятежный покой там, где
Любовь не покинет тебя, если сам ты Ее не покинешь. Вот одни создания
уходят, чтобы дать месте другим: отдельные части в совокупности своей
образуют этот дольний мир. "Разве Я могу уйти куда-нибудь?" - говорт Слово.
Здесь утверди жилище свое; доверь все, что у тебя есть; душа моя, уставшая,
наконец, от обманов. Доверь Истине все, что у тебя есть от Истины, и ты
ничего не утратишь; истлевшее у тебя покроется цветом; исцелятся все недуги
твои; преходящее получит новый облик, обновится и соединится с тобой; оно не
увлечет тебя в стремлении вниз, но недвижно останется с тобой и пребудет у
вечно недвижного и пребывающего Бога.
17. Зачем, развращенная, следуешь ты за плотью своей? Пусть она,
обращенная, следует за тобой. Все, что ты узнаешь через нее, частично; ты не
знаешь целого, которому принадлежат эти части, и все-таки они тебя радуют.
Если бы твое плотское чувство способно было охватить все, и не было бы оно,
в наказание тебе, справедливо ограничено постижением только части, то ты
пожелал бы, чтобы все, существующее сейчас, прошло, дабы ты больше мог
наслаждаться целым. Ведь и речь нашу ты воспринимаешь тоже плотским
чувством, и тебе, разумеется, захочется, чтобы отдельные слога быстро
произносились один за другим, а не застывали неподвижно: ты ведь хочешь
услышать все целиком. Так и части, составляющие нечто единое, но возникающие
не все одновременно в том, что они составляют: все вместе радует больше
части, если бы только это "все" могло быть разом воспринято. Насколько же
лучше тот, кто создал целое - Господь наш. И Он не уходит, потому что для
Него нет смены.
XI.
18. Если тела угодны тебе, хвали за них Бога и обрати любовь свою к их
мастеру, чтобы в угодном тебе не Стал ты сам неугоден. Если угодны души, да
будут они любимы в Боге, потому Что и они подвержены перемене, и
утверждаются в Нем, а иначе проходят и преходят. Да будут же любимы в Нем:
увлеки к Нему с собой те, какие сможешь, и скажи им: "Его будем любить: Он
создатель и Он недалеко". Он не ушел от Своего создания: оно из Него и в
Нем. Где же Он? Где вкушают истину? Он в самой глубине сердца, только сердце
отошло от Него. "Вернитесь, отступники, к сердцу" и прильните к Тому, Кто
создал вас. Стойте с Ним - и устоите;. успокойтесь в Нем и покойны будете.
Куда, в какие трущобы вы идете? Куда вы идете? То хорошее, что вы любите, от
Него, и поскольку оно с Ним, оно ходошо и сладостно, но оно станет горьким -
и справедливо, - потому что несправедливо любить хорошее и покинуть Того,
Кто дал это хорошее.
Зачем вам опять и опять ходить по трудным и страдным дорогам? Нет покоя
там, где вы ищете его. Ищите, что вы ищете, но это не там, где вы ищете.
Счастливой жизни ищете вы в стране смерти: ее там нет. Как может быть
счастливая жизнь там, где нет самой жизни?
19. Сюда спустилась сама Жизнь наша и унесла смерть нашу и поразила ее
избытком жизни своей. Прогремел зов Его, чтобы мы вернулись отсюда к Нему, в
тайное святилище, откуда Он пришел к нам, войдя сначала в девственное чрево,
где с Ним сочеталась человеческая природа, смертная плоть, дабы не остаться
ей навсегда смертной, и "откуда Он вышел, как супруг из брачного чертога
своего, радуясь, как исполин, пробежать поприще". Он не медлил, а устремился
к нам, крича словами, делами, смертью, жизнью, сошествием, восшествием крича
нам вернуться к Нему. Он ушел с глаз наших, чтобы мы вернулись в сердце наше
и нашли бы Его. Он ушел, и вот Он здесь; не пожелал долго быть с нами и не
оставил нас. Он ушел туда, откуда никогда не уходил, ибо "мир создан Им" и
"Он был в этом мире" и "пришел в этот мир спасти грешников". Ему
исповедуется душа моя, и Он "излечил ее, потому что она сргрешила пред Ним".
"Сыны человеческие, доколе будет отягощено сердце ваше?" Жизнь
спустилась к вам - разве не хотите вы подняться и жить? Но куда вам
подняться, если вы "высоко и положили на небо главы свои" Спуститесь, чтобы
подняться, и поднимайтесь к Богу: вы ведь упали, поднявшись против Него.
Скажи им это, пусть они плачут "в долине слез", увлеки их с собой к
Богу, ибо слова эти говоришь ты от Духа Святого, если говоришь, горя огнем
любви.
XII.
20. Я не знал тогда этого, я любил дольную красоту, я шел в бездну и
говорил друзьям своим: "Разве мы любим что-нибудь кроме прекрасного? А что
такое прекрасное? И что такое красота? Что привлекает нас в том, что мы
любим, и располагает к нему? Не будь в нем приятного и прекрасного, оно ни в
коем случае не могло бы подвинуть нас к себе". Размышляя, я увидел, что
каждое тело представляет собой как бы нечто целое и потому прекрасное, но в
то же время оно приятно и тем, что находится в согласовании с другим. Так
отдельный член согласуется со всем телом, обувь подходит к ноге и т. п. Эти
соображения хлынули из самых глубин моего сердца, и я написал работу "О
прекрасном и соответствующем", кажется, в двух или трех книгах. Тебе это
известно, Господи: у меня же выпало из памяти. Самих книг у меня нет; они
затерялись, не знаю, каким образом.
XIII.
21. Что побудило меня, Господи, Боже мои, посвятить эти книги Гиерию,
римскому оратору, которого я не знал лично, но которым восхищался за его
громкую славу ученого. Мне сообщили некоторые его изречения, и они мне
нравились. Еще больше нравился он мне потому, что очень нравился другим, и
его превозносили похвалами, недоумевая, как сириец, умевший сначала
прекрасно говорить по-гречески, стал впоследствии мастером латинской речи и
выдающимся знатоком во всех вопросах, касающихся философии.
Человека хвалят, и вот его заглазно начинают любить. Разве эта любовь
входит в сердце слушающего от слов хвалящего? Нет! любящий зажигает любовью
и другого. Поэтому и любят того, кого хралят другие, веря, что хвала ему
возглашается нелживым сердцем, а это значит, что хвалят, любя.
22. Так любил я тбгда людей, доверяясь суду человеческому, а не Твоему,
Господи, которым никто не обманывается.
Почему, однако, хвалы ему воздавались совсем иные, чем знаменитому
вознице или цирковому охотнику, прославленному народной любовью? Они были
серьезны и важны; такие хотел я услышать о себе самом. Я ведь не хотел бы,
чтобы меня хвалили и любили так, как актеров, хотя я сам расхваливал их и
любил; но я избрал бы полную неизвестность, даже ненависть к себе, ноне
такую славу, но не такую любовь. Какими гирями одна и та же душа развешивает
разную, столь несходную любовь? Почему я люблю в другом то, что одновременно
ненавижу? Я ведь гнушаюсь этим для себя и наотрез от этого отказываюсь. А мы
оба, и он и я, люди! Хорошую лошадь можно любить, не желая стать ею, даже
если бы это было возможно. С актером случай другой: он нашего рода. Значит,
я люблю в человеке то, что для меня в себе ненавистно, хотя и я человек?
Великая бездна сам человек, "чьи волосы сочтены" у Тебя, Господи, и не
теряются у Тебя, и, однако, волосы его легче счесть, чем его чувства и
движения его сердца.
23. Что же касается Гиерия, то он принадлежал к тому типу ораторов,
который мне так нравился, что мне самому хотелось быть одним из них. Я
заблуждался в гордости своей, "был носим всяким ветром", и совершенно скрыто
от меня было руководство Твое. И откуда мне знать и как с уверенностью
исповедать Тебе, что я больше любил его за любовь и похвалы, чем за те
занятия, за которые его хвалили? Если бы те же самые люди не хвалили, а
бранили его и рассказывали о нем то же самое, но с бранью и презрением, я не
воспламенился бы любовью к нему, хотя ни занятия его, ни он сам не стали бы
другим: другими были бы только чувства рассказчиков.
Вот куда брошена немощная душа, не прилепившаяся еще к крепкой истине.
Ее несет и кружит, бросает туда и сюда, смотря по тому, куда дует вихрь слов
и мнений. Они заслоняют ей свет, и она не видит истины. Она же вот - перед
нами.
Для меня тогда было очень важно, чтобы моя книга и мои труды стали
известны этому человеку. Его одобрение заставило бы меня загореться еще
большим усердием; его неодобрение ранило бы мое суетное, не имевшее в Тебе
опоры сердце. И, однако, я с любовью охотно переворачивал перед своим
умственным взором вопрос о прекрасном и соответственном, о чем писал ему, и
приходила восторг от своей работы, не нуждаясь ни в чьих похвалах.
XIV.
24. Я не видел, однако, стержня в великом деле, в искусстве Твоем,
Всемогущий, "Который один творишь чудеса". Душа моя странствовала среди
телесных образов: "прекрасное", являющееся таковым само по себе, и
"соответственное", хорошо согласующееся с другим предметом, я определял и
различал, пользуясь доказательствами и примерами из мира физического.
Потом я обратился к природе души, но ложные понятия, бывшие у меня о
мире духовном, мешали мне видеть истину. Во всей силе своей стояла истина у
меня перед глазами, а я отвращал свой издерганный ум от бестелесного к
линиям, краскам и крупным величинам. И так как я не мог увидеть это в душе,
я думал, что не могу видеть и свою душу. Я любил согласие, порождаемое
добродетелью, и ненавидел раздор, порождаемый порочностью. В первой я увидел
единство, во второй - разделенность. Это единство представлялось мне как
совместность разума, истины и высшего блага; разделенность - как некая
неразумная жизнь и высшее зло. Я, несчастный, считал, что оно не только
субстанция, но что это вообще некая жизнь, только не от Тебя исходящая,
Госпрди, от Которого все. Единство я назвал монадой, как некий разум, не
имеющий пола, а разделенность - диадой: это гнев в преступлениях и похоть в
пороках. Сам я не понимал, что говорю. Я не знал и не усвоил себе, что зло
вовсе не есть субстанция, и что наш разум не представляет собой высшего и
неизменного блага.
25. Преступление есть порочное движение души, побуждающее к действию, в
котором душа и утверждает себя дерзостно и взбаламученно. Разврат есть
необузданное желание, жадное к плотским радостям. Если разумная душа сама
порочна, то жизнь пятнают заблуждения и ложные понятия. Как раз такая и была
у меня тогда, и я не знал, что ее надо просветить другим светом, чтобы
приобщить к истине, потому что в ней самой нет истины. Ибо "Ты зажжешь
светильник мой, Господи, Боже мой, Ты просветишь тьму мою; и от полноты
Твоей получим мы все. Ты свет истинный, освещающий всякого человека,
приходящего в этот мир, ибо у Тебя нет изменения и ни тени перемены".
26. Я порывался к Тебе и был отбрасываем назад, да отведаю вкуса
смерти, потому что "Ты противишься гордым".
А разве не великая гордость притязать по удивительном безумию, что по
природе своей я то же самое, что и Ты Подверженный изменению и ясно видя это
из того, что я очень хотел быть мудрым, дабы стать лучше, я предпочел,
однако считать Тебя подверженным изменению, чем признать, что я не то же
самое, что и Ты. Потому я и был отталкиваем назад, и Ты пригибал мою
кичливую выю. Я носился со своими телесными образами; я, плоть, обвинял
плоть, и "бродячий дух", я не повернулся к Тебе; бродя, я бродил среди
несуществующего ни в Тебе, ни во мне, ни в теле: тут не было подлинных Твоих
созданий, а были одни мои пустые мечтания. И я спрашивал у малых верных
детей Твоих, моих сограждан, из среды которых я, сам того не зная, был
изгнан, я спрашивал их, нелепый болтун: "Почему же заблуждается душа,
которую создал Бог?" Я не хотел, чтобы меня спросили: "Почему же
заблуждается Бог?" И я силился доказать, что скорее Ты в своей неизменной
сущности вынужден впасть в заблуждение; чем признаться, что я подверженный
изменению, добровольно сбиваюсь с пути и в наказанне за это впадаю в
заблуждение.
27. Мне было, пожалуй, лет двадцать шесть, двадцать семь, когда я
закончил эти свитки, развертывая перед собой свои выдумки - эти материальные
образы, оглушавшие уши моего сердца. Я настораживал их, сладостная Истина,
чтобы услышать мелодию Твою, звучавшую глубоко внутри меня. Я думал о
"прекрасном и соответственном", хотел встать на ноги и услышать Тебя,
"радостью обрадоваться, слыша голос жениха" и не мог: мое заблуждение громко
звало меня и увлекало наружу; под тяжестью гордости своей падал я вниз. "Ты
не давал слуху моему радости и веселия", и не "ликовали кости мои", потому
что "не были сокрушены".
28. И какая польза для меня была в том, что лет двадцати от роду, когда
мне в руки попало одно произведение Аристотеля под заглавием "Десять
категорий" (карфагенский ритор, мой учитель, и другие люди, считавшиеся
учеными, раздуваясь от гордости, трещали о нем, и, слыша это название, я
только и мечтал об этой книге, как о чем-то великом и божественном), я
оказался единственным, прочитавшим и понявшим ее? Когда я беседовал по
поводу этих категорий с людьми, которые говорили, что они с трудом их поняли
и то лишь с помощью ученых наставников, объяснявших их нетолько словесно, но
и с помощью многочисленных рисунков на песке, то оказалось, что они могут
сказать мне о них только то, что я, при своем одиноком чтении, узнай у себя
самого. По-моему, книга эта совершенно ясно толковала о субстанциях и их
признаках: например, человек - это качество; сколько в нем футов роста - это
количество; его отношение к другим: например, чей он брат; место, где он
находится; время, когда родился; его положение: стоит или сидит; что имеет:
обувь или вооружение; что делает или что терпит. Под эти десять категорий,
для которых я привел примеры, и под самую категорию субстанции подойдет
бесконечное число явлений.
29. Какая была мне от этого польза? А вред был. Считая, что вообще все
существующее охвачено этими десятью категориями, я пытался и Тебя, Господи,
дивно простого и не подверженного перемене, рассматривать как субъект Твоего
величия или красоты, как будто они были сопряжены с Тобой, как с субъектом,
т.е. как с телом, тогда как Твое величие и Твоя красота это Ты сам. Тело же
не является великим или прекрасным потому, что оно тело: меньшее или менее
красивое, оно все равно остается телом.
Ложью были мои мысли и о Тебе, а не истиной: жалкий вымысел мой, не
блаженная крепость Твоя. Ибо Ты повелел, и так и стало со мной: земля
"начала рожать мне терния и волчцы", и с трудом получал я хлеб свой.
30. И какая польза была для меня, что я, в то время негодный раб злых
страстей, сам прочел и понял все книги, относившиеся к так называемым
свободным искусствам, какие только мог прочесть? Я радовался, читая их, и не
понимал, откуда в них то, что было истинного и определенного. Я стоял спиной
к свету я лицом к тому, что было освещено; и лицо мое, повернутое к
освещенным предметам, освещено не было. Тебе известно, Господи, что я узнал,
без больших затруднений и без людской помощи, в красноречии, диалектике,
геометрии, музыке и арифметике; и быстрая сообразительность и острая
проницательность - Твои дары, но не Тебе приносил я их в жертву. Они были
мне не на пользу, а скорее на гибель, потому что я жадно стремился овладеть
доброй долей имущества своего, но "не сохранил для Тебя сил своих", а ушел
от Тебя прочь, в дальнюю страну, чтобы расточить все на блудные страсти.
Какая польза была мне от хорошегр, если я не умел им хорошо пользоваться? А
я стал понимать, как трудно даются эти науки даже прилежным и толковым
ученикам, когда, пытаясь их разъяснить, увидел, что самого выдающегося среди
моих учеников хватало лишь на го, чтобы не так уж медленно усваивать мои
объяснения.
31. Какая была мне польза в этом, если я думал, что Ты, Господи, Бог
истины, представляешь собой огромное светящееся тело, а я обломок этого
тела? Предел извращенности! Но именно таков был я тогда! Я не краснею.
Господи, исповедуя пред Тобой милосердие Твое ко мне и призывая Тебя: я ведь
не краснел, богохульно проповедуя пред людьми и лая на Тебя.
Какая польза была мне от моего ума, так легко справлявшегося с этими
науками, и от такого количества запутаннейших книг, распутанных без помощи
учителя, если я безобразно кощунствовал и гнусно заблуждался в науке
благочестия? Во вред ли был для малых Твоих ум гораздо более медлительный,
если они не уходили от Тебя прочь, безмятежно оперялись в гнезде Церкви
Твоей и выращивали крылья любви, питаясь пищей здоровой веры?
Господи, Боже наш, "в тени крыл Твоих обретем мы надежду": укрой нас и
понеси нас. "Ты понесешь. Ты понесешь малых детей и до седин будешь нести
их" - ибо сила наша тогда сила когда это Ты; только наша - она бессилие.
Наше благо всегде у Тебя, и, отвращаясь от него, мы развращаемся. Припадем к
Тебе, Господи, да не упадем: у Тебя во всей целости благо наше - Ты сам: мы
не боимся, что нам некуда вернуться, потому что мы рухнули вниз: в
отсутствие наше не рухнул дом наш. вечность Твоя.
I. Книга пятая
1. Прими исповедь мою, приносимую в жертву Тебе языком моим, который Ты
создал и побудил исповедовать имя Твое; выздоровели все кости мои: пусть же
они скажут: "Господи! Кто подобен Тебе?". Ничего нового не сообщает Тебе
человек, исповедуясь в том, что происходит с ним, ибо не закрыто взору
Твоему закрытое сердце, и не отталкивает человеческая жесткость десницу
Твою: Ты смягчаешь ее, когда захочешь, милосердуя или отмщая: "и нет никого,
кто укрылся бы от жара Твоего". Да хвалит Тебя душа моя, чтобы возлюбить
Тебя. Неумолчно хвалят Тебя все создания Твои: всякая душа, обратившаяся к
Тебе, своими устами; животные и неодушевленная природа устами тех, кто их
созерцает. Да воспрянет же в Тебе душа наша от усталости: опираясь на
творения Твои, пусть дойдет к Тебе, дивно их сотворившему: у Тебя обновление
и подлинная сила.
II.
2. Пусть уходят и бегут от Тебя мятущиеся и грешные. Ты видишь их, Ты
распределяешь и тени. И вот - мир прекрасен и с ними, хотя они сами мерзки.
Но чем повредили они Тебе? Чем обесчестили власть Твою - полную и
справедливую от небес и до края земли. Куда бежали, убежав от лица Твоего?
Где не найдешь Ты их? Они убежали, чтобы не видеть Тебя, видящего их, и в
слепоте своей наткнуться на Тебя, ибо Ты не оставляешь ничего Тобой
созданного. Да, чтобы наткнуться на Тебя в неправде своей и по правде Твоей
нести наказание: уклонившись от кротости Твоей, натыкаются они на
справедливость Твою и падают в суровость Твою. Не знают они, что Ты всюду и
нет места, где Тебя бы не было; Ты, единственный, рядом даже с теми, кто
далеко ушел от Тебя. Пусть же обратятся, пусть ищут Тебя; если они оставили
Создателя своего, то Ты не оставил создание Свое. Пусть сами обратятся,
пусть ищут Тебя - вот Ты здесь, в сердце их, в сердце тех, кто исповедуется
у Тебя и кидается к Тебе и плачет на груди Твоей после трудных дорог своих.
И Ты, благостный, отираешь слезы их; они плачут еще больше и радуются,
рыдая, потому что Ты, Господи, не человек, не плоть и кровь, но Ты, Господи,
их Создатель, обновляешь и утешаешь их. И где я был, когда искал Тебя? Ты
был предо мною: я же далеко ушел от себя, я не находил себя; как же было
найти Тебя!
III.
3. Я расскажу пред очами Господа моего о том годе, когда мне
исполнилось двадцать девять лет.
В Карфаген приехал некий манихейский епископ по имени Фавст. Это была
страшная сеть дьявольская, и многие запутыва-лись в ней, прельщенные его
сладкоречием, которое и я хвалил, различая, однако, между ним и истинной
сутью вещей, познать которую так
...Поділитися у соцмережах
