Жанр: Философия
Труды
...лей удовольствие от их проявления имеет
место, разве только в той мере, в какой достигается цель. Но ничто не
мешает, наверное, чтобы самыми лучшими воинами были не такие, а менее
мужественные люди, которые, однако, не имеют никакого другого блага; ведь
они готовы к риску и меняют жизнь на ничтожную наживу.
Итак, будем считать, что о мужестве сказано, и не трудно понять из
сказанного, в чем его суть по крайней мере в общих чертах.
13 (X). После этой добродетели поговорим о благоразумии, ведь [мужество
и благоразумие] - добродетели частей [души], не обладающих суждением. А мы
уже сказали, что благоразумно - это обладание серединой в связи с
удовольствиями, потому что со страданием оно связано меньше и не так, (как с
удовольствиями); в тех же вещах проявляется и распущенность.
Поэтому определим теперь, с какого рода удовольствиями связано
благоразумие. Пусть различаются удовольствия тела и души; возьмем [из
последних] честолюбие и любознательность: в обоих случаях человек
наслаждается тем, что ему приятно, причем тело ничего не испытывает, но,
скорее, мысль. В связи с такими удовольствиями ни благоразумными, ни
распущенными не называются. Равным образом не называются так и те, кто имеет
дело с прочими удовольствиями, которые не являются телесными: ведь
болтливыми, а не распущенными мы называем тех, кто любит послушать и
порассказывать и проводит дни, судача о происшествиях; не называем мы так и
тех, кто страдает из-за потери имущества или из-за близких.
Благоразумие связано, пожалуй, с телесными удовольствиями, но и с
телесными не со всеми. Кто наслаждается созерцанием, например, красок и
линий картины, не называется ни благоразумным, ни распущенным. Впрочем, и
этим, вероятно, можно наслаждаться должно, чрезмерно и недостаточно.
То же справедливо и для удовольствий слуха: тех, кто чрезмерно
наслаждается пением или лицедейством, никто не назовет распущенными, а тех,
кто [наслаждается] этим как должно, - благоразумными.
Никто не назовет так и [наслаждающихся] обонянием, если исключить
привходящие обстоятельства, ибо мы называем распущенными не тех, кто
наслаждается запахом яблок, роз или воскурении, но, скорее, тех, кто
наслаждается запахом мира и яств; распущенные наслаждаются именно этим
потому, что запахи напоминают им о предметах их влечения. Можно, пожалуй,
увидеть, как и другие, когда голодны, наслаждаются запахом пищи, но присуще
наслаждение такими вещами [именно] распущенному, ибо для него это - предметы
влечения.
И другие животные, если исключить привходящие обстоятельства, не
получают удовольствия от этих чувств. Ведь не обоняя, а пожирая зайцев,
получают наслаждение псы, почуять же [добычу] позволил запах; так и лев
[рад] не мычанию, а пожиранию быка, а что бык близко, он почуял по мычанию,
вот и кажется, будто мычание доставляет ему наслаждение. Точно так не виду
"или оленя или дикой козы" [бывает он рад], а тому, что получит добычу.
Благоразумие и распущенность связаны с такими удовольствиями, которые
общи людям и остальным животным, а потому представляются низменными и
скотскими. Это осязание и вкус. Но ко вкусу человек, кажется, прибегает мало
или даже вовсе им не [пользуется], ведь от вкуса зависит различение соков, к
нему прибегают, проверяя вина и приготовляя кушанья, однако отнюдь не это
доставляет наслаждение, по крайней мере распущенным, но смакование - а оно
возникает всегда благодаря осязанию - как при еде, так и при питье и при так
называемых любовных утехах. Вот почему один чревоугодник, полагая, что
удовольствие он получает от осязания [пищи], молился, чтобы глотка у него
стала длиннее журавлиной.
Итак, распущенность проявляется в связи с тем чувством, которое, более
чем все другие, является общим [всем живым существам], и ее с полным правом
можно считать достойной порицания, потому что она присутствует в нас не
постольку, поскольку мы люди, а постольку, поскольку мы животные.
Наслаждаться такими чувствами, т. е. иметь к ним исключительное пристрастие,
- [значит жить] по-скотски. К тому же распущенные лишены самых благородных
удовольствий осязания, скажем от натирания маслом в гимнасиях и от горячей
бани, потому что [наслаждение] распущенному доставляет осязание не во всех
частях тела, а только в определенных.
(XI). Принято считать, что одни влечения общие для всех, другие - у
каждого свои и благоприобретенные. Так, например, влечение к пище
естественно, ибо к ней влечет всякого, кто нуждается в еде или питье, а
иногда в том и другом одновременно; и всякого, "кто молод и в расцвете сил",
как говорит Гомер, влечет "к объятьям". Но не всякого [привлекает) именно
эта [пища] и именно эта [женщина], и не всех влечет к одному и тому же. Вот
почему, [каково влечение], по всей видимости, зависит от нас самих. Впрочем,
в нем есть, конечно, и нечто естественное, потому что, [хотя] одному в
удовольствие одно, а другому - другое, иные вещи доставляют удовольствие
любому и каждому.
Однако в естественных влечениях погрешают немногие, и притом в одном
направлении - в сторону излишества. Действительно, есть все, что попало, или
пить до перепоя означает перейти естественную меру по количеству, так как
естественное влечение имеет целью (только) восполнение недостающего. И
соответствующих людей потому называют рабами брюха, что они наполняют его
сверх должного. Такими становятся люди чрезвычайно низменного [нрава], но
многие и во многих отношениях погрешают в связи с удовольствиями,
[приятными] им лично. Ведь среди тех, кого называют "любителями"
(philotoioyloi), одни наслаждаются не тем, чем следует, другие - сильнее,
чем большинство, третьи - не так, как следует, а распущенные преступают меру
во всех отношениях; действительно, они наслаждаются такими вещами, какими не
следует наслаждаться, потому что они отвратительны, а если от чего-то [из их
удовольствий] все же следует получать наслаждение, то они наслаждаются этим
больше, чем следует, и сильней большинства.
Итак, ясно, что излишество в удовольствиях - это распущенность, и она
заслуживает осуждения. За стойкость в страданиях (в отличие от случая с
мужеством) не называют благоразумным, а за ее отсутствие не называют
распущенным, но в то же время распущенным называют за то, что человек
страдает больше, чем следует, из-за того, что ему не достаются удовольствия
(даже страдание его бывает из-за удовольствия); а благоразумным называют за
то, что человек не страдает при отсутствии удовольствий, и за воздержание от
них.
14. Итак, распущенного влекут все или самые [сладкие] удовольствия, и
влечение тянет его так, что он предпочитает эти удовольствия всему другому.
Вот почему он страдает как от лишения удовольствий, так и от влечения к ним:
влечение ведь сопряжено со страданием, хотя и кажется нелепым страдать из-за
удовольствия.
Люди, которым недостает влечения к удовольствиям и которые меньше, чем
следует, ими наслаждаются, вряд ли существуют, ибо подобная бесчувственность
человеку не свойственна, да ведь и остальные живые существа разборчивы в
еде, и одно им нравится, другое - нет. Если же некоему [существу] ничто не
доставляет удовольствия и оно не делает различия между [приятным и
неприятным], оно, вероятно, очень далеко от того, чтобы быть человеком. Не
нашлось для такого и названия, потому что он едва ли существует.
Благоразумный же, напротив, держится в этом середины, ибо он не
получает удовольствия от того, чем особенно [наслаждается] распущенный;
скорее, это вызывает у него негодование, и в целом [он не находит никакого
удовольствия] в том, что не должно, и ничто подобное не [влечет] его слишком
сильно; а при отсутствии удовольствий он не испытывает ни страдания, ни
влечения, разве только умеренно и не сильнее, чем следует, и не тогда, когда
не следует, вообще ничего такого [с ним не происходит]. Умеренно и как
должно он будет стремиться к удовольствиям, связанным со здоровьем или
закалкой, и к другим удовольствиям тоже, если они не препятствуют [здоровью
и закалке], не противоречат нравственно прекрасному и соответствуют [его
имущественному] состоянию. В самом деле, кто относится к этому иначе, любит
подобные удовольствия больше, чем они того стоят, но благоразумный не таков:
он [привержен им], согласно верному суждению.
15 (XII). Распущенность больше походит на нечто произвольное, нежели
трусость, ибо если первая связана с удовольствием, то вторая - со страданием
и если первое избирают, то второго избегают. И наконец, страдание выводит из
равновесия и искажает природу страдающего, а удовольствие ничего такого не
делает. Следовательно, распущенность более произвольна, а потому более
заслуживает порицания, да и приучиться к воздержности в удовольствиях легче,
так как в жизни для этого много [поводов] и приучение не сопряжено с риском,
а в случае с опасностями [все] наоборот.
Может показаться также, что трусость [вообще] и при известных
обстоятельствах произвольна не одинаково. Ведь сама по себе трусость не
связана со страданием, но в каких-то случаях из-за страдания настолько
теряют голову, что и оружие бросают, и в остальном ведут себя неприглядно.
Вот почему [трусливые поступки] считаются подневольными. А у распущенного
все наоборот: в каждом отдельном случае [его поступки] произвольны, так как
отвечают его влечению и стремлению, а в целом - едва ли: ведь никого не
влечет быть распущенным.
Понятие "распущенность" мы переносим и на проступки детей, и
действительно, здесь есть некоторое сходство. Что от чего получило название,
сейчас для нас совершенно безразлично; ясно, однако, что одно первично, а
другое от него зависит, и, видимо, перенос этот удачен, ибо то, что
стремится к постыдному и быстро растет, нужно обуздывать, а таковы прежде
всего "влечения" и "дитя": ведь и дети живут, повинуясь влечению, и
стремление к удовольствию у них связано прежде всего с этими [постыдными
вещами]. Поэтому, если [ребенок] не будет послушен я не будет под началом,
[все это] далеко зайдет, ведь у лишенного понимания (anoetos) стремление к
удовольствию ненасытно и [тянет] во все стороны, а осуществление влечения
увеличивает врожденную силу [влечения], и, если влечения сильны и грубы, они
вытесняют [всякий] расчет. Поэтому необходимо, чтобы влечения были умеренны
и немногочисленны и ни в чем не противодействовали суждению. Это мы называем
"послушным" и "обузданным", и так же как нужно, чтобы ребенок жил, повинуясь
предписаниям воспитателя, так - чтобы и подвластная влечениям часть души (to
epithymetikon) cyществовала, повинуясь суждению (kata ton logon). Нужно
поэтому, чтобы у благоразумного часть души, подвластная влечению, была в
согласии с суждением, ибо цель того и другого, [благоразумия и суждения], -
нравственно прекрасное: и благоразумного влечет к тому, к чему следует, как
и когда следует, т. е. так, как предписывает и [верное] суждение.
Итак, будем считать, что о благоразумии мы сказали.
КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ (Д)
1(I). Теперь по порядку следует рассуждение о щедрости. А ею принято
считать обладание серединой в отношении к имуществу, ибо щедрого хвалят не
за [подвиги] на войне, и не за то, в чем [заслуги] благоразумного, и равным
образом не за то, как он судит, но за отношение к даянию и приобретению
имущества, причем больше за то, что связано с даянием. А имуществом мы
называем все, стоимость чего измеряется деньгами. Мотовство и скупость - это
соответственно излишество и недостаточность в отношении к имуществу И если
скупость мы всегда приписываем тем, кто больше, чем следует, хлопочет [об
имуществе], то мотовство ставим в вину, когда имеем в виду несколько
[пороков], в самом деле, мы зовем мотами невоздержных и тратящих [имущество]
на распущенную [жизнь]. Недаром они признаются самыми дурными людьми они
ведь соединяют в себе много пороков. Имя же им дают неподходящее, потому что
"быть мотом" - значит иметь один какой-то порок, а именно уничтожать свое
состояние, в самом деле, мот гибнет по собственной вине, а своего рода
гибелью его кажется уничтожение состояния, ибо [как мот] он живет,
[уничтожая состояние]. В таком смысле мы и понимаем мотовство.
Чем пользуются, можно пользоваться и хорошо и плохо, а богатство
относится к используемым вещам, и лучше всех пользуется всякой вещью тот,
кто обладает соответствующей добродетелью. Значит, и богатством
воспользуется лучше всего тот, чья добродетель - в отношении к имуществу. А
таков щедрый. Пользование - это, по-видимому, трата и даяние имущества, а
приобретение и сбережение - это, скорее, владение, [а не пользование].
Поэтому щедрому более свойственно давать тому, кому следует, нежели получать
от того, от кого следует, и не получать, от кого не следует. В самом деле,
свойство добродетели состоит, скорее, в том, чтобы делать добро (еу poiein),
а не принимать его (еу paskhein), и в том, чтобы совершать прекрасные
поступки, более, чем в том, чтобы не совершать постыдных. Между тем
совершенно ясно, что даяние предполагает добрые дела и прекрасные поступки,
а приобретение - принятие добра, если уж не совершение постыдных поступков,
и, наконец, благодарность причитается тому, кто дает, а не тому, кто не
берет. Да и похвалу, скорее, заслуживает первый. Легче ведь не брать, чем
давать, ибо расточать свое [добро] люди еще менее склонны, чем не брать,
пусть даже больше, чужого. И вот щедрыми именуются дающие, а тех, кто не
берет, не хвалят за щедрость, но хвалят все же за правосудность; берущие же
вовсе хвалы не заслуживают. Среди тех, с кем дружат из-за их добродетели,
пожалуй, больше всего дружат со щедрыми, ведь они помощники, так как помощь
состоит в даянии.
2. Поступки, сообразные добродетели, прекрасны и совершаются во имя
прекрасного (toy kaloy heneka). Следовательно, и щедрый будет давать во имя
прекрасного и правильно: кому следует, сколько и когда следует, и так далее
во всем, что предполагается правильным даянием, а кроме того, это доставляет
ему удовольствие и не приносит страдания, ибо согласное с добродетелью или
доставляет удовольствие, или не причиняет страданий (менее всего это
заставляет страдать).
А кто дает, кому не следует и не во имя прекрасного, но по некоей
другой причине, будет именоваться не щедрым, а как-то иначе. Не заслуживает
этого имени и тот, кто, давая, страдает. Он ведь охотно предпочел бы
имущество прекрасному поступку, а щедрому это чуждо.
Щедрый не станет и брать, откуда не следует, ибо такое приобретение
чуждо человеку, который не ценит имущество. Видимо, он не станет и
просителем, ибо делающему добро не свойственно с легкостью принимать
благодеяния. Но откуда следует, он будет брать, например из собственных
владений, не потому, что это прекрасно, а потому, что необходимо, чтобы
иметь, что давать другим. Он не будет невнимателен к собственным
[владениям], раз уж намерен с их помощью удовлетворять чьи-либо [нужды], и
не станет давать кому попало, чтобы иметь, что дать тем, кому следует, в
нужное время и ради прекрасной цели.
Щедрому весьма свойственно даже преступать меру в даянии, так что себе
самому он оставляет меньше, [чем следует]. Дело в том, что не принимать себя
в расчет - свойство щедрого человека.
О щедрости говорят, учитывая состояние, ибо на щедрость указывает не
количество отдаваемого, а [душевный] склад даятеля, а уже он соразмеряется с
состоянием. Ничто поэтому не мешает, чтобы более щедрым оказался тот, кто
дает меньше, если он дает из меньшего состояния.
Более щедрыми, видимо, бывают те, кто не сами нажили состояние, а
получили его по наследству: во-первых, они не испытывали нужды, а,
во-вторых, все сильнее привязаны к своим творениям (erga), как, например,
родители [к детям] и поэты [к стихам].
Нелегко щедрому быть богатым, потому что он не склонен к приобретению и
бережливости, и при том расточителен и ценит имущество не ради него самого,
а ради даяния. Отсюда и жалобы на судьбу, что-де наиболее достойные
[богатства] менее всего богаты. Вполне понятно, что происходит именно это:
как и в других случаях, невозможно обладать имуществом, не прилагая стараний
к тому, чтобы его иметь. И все же щедрый не станет давать кому не следует и
когда не следует и так далее; ведь в подобных поступках еще нет щедрости, и,
израсходовав [деньги] на такое, он будет лишен [средств], чтобы расходовать
их на должное, ибо, как уже было сказано, щедрый - это человек, который
тратит сообразно состоянию и на то, на что следует, а кто в этом преступает
меру - тот мот. Тиранам, владеющим огромными [состояниями], нелегко,
кажется, преступить меру в даяниях и тратах, именно поэтому мы и называем их
мотами.
Но поскольку щедрость - это обладание серединой в отношении к даянию и
приобретению имущества, щедрый и давать, и тратить будет на TO, на что
следует, и столько, сколько следует, одинаково и в большом, и в малом, и
притом с удовольствием; а кроме того, он будет брать откуда следует и
сколько следует. Ведь коль скоро добродетель - это обладание серединой по
отношению к тому и другому, [и к даянию, и к приобретению], щедрый и то и
другое будет делать как должно. Доброе (epieikes) приобретение
предполагается [добрым] даянием. А не доброе [приобретение] противоположно
[доброму даянию]. Поэтому свойства, предполагающие друг друга, совмещаются в
одном человеке, а противоположные, разумеется, нет. Когда же случается
щедрому издержаться, нарушив должное и прекрасное, он будет страдать, однако
умеренно и как подобает, потому что добродетели присуще переживать
удовольствия и страдания, отчего следует и как следует.
Кроме того, щедрый легко делится имуществом (eykoinonetos) с другими:
ведь попрание своего права (to adikeisthai) он допускает; во всяком случае,
он не ценит имущества и больше досадует, если не израсходовал что-нибудь
должное, чем страдает, если израсходовал что-то недолжное, для него ведь не
годится Симонидова [мудрость].
3. Мот между тем погрешает и в таких вещах: ведь у него ни
удовольствия, ни страдания не бывают от того, от чего следует, и так, как
следует; впоследствии это станет яснее. Мы ведь уже сказали, что
избыточность и недостаточность - это соответственно мотовство и скупость,
причем в двух вещах - даянии и приобретении, ибо и трату мы относим к
даянию. Итак, если мотовство - это [отклонение] к избытку в даянии и
неприобретении и к недостатку в приобретении, то скупость - это [отклонение]
к недостатку в даянии и избытку в приобретении, впрочем, в мелочах.
Поэтому [две стороны] мотовства никак не сочетаются друг с другом: ведь
нелегко всем давать, ниоткуда не беря, так как у частных даятелей состояние
быстро истощается. А они-то и считаются мотами [в собственном смысле слова].
Впрочем, можно считать, что такой человек все-таки гораздо лучше скупого.
Его болезнь легко излечима потому что [мот], во-первых, молод, а во-вторых,
стеснен в средствах, и он способен прийти к середине, так как обладает
[чертами] щедрого: он ведь дает и не берет, но и то и другое делает не как
должно и не хорошо. Если бы он в конце концов приучился делать это [как
должно] или как-то иначе изменился, он был бы щедрым, ведь он будет давать,
кому следует, и не будет брать, откуда не следует.
Вот почему он не считается дурным по нраву, ведь излишне давать и не
брать - [черта] не испорченного и низкого (agennes), но глупого. Принято
считать, что такой мот гораздо лучше скупца, как на основании
вышесказанного, так и потому, что он многим оказывает помощь, а скупец -
никому, даже самому себе.
Однако большинство мотов, как сказано, берут, откуда не следует, и по
этому признаку являются скупцами. Они становятся склонны брать таким
образом, потому что хотят расходовать, но не могут делать это с легкостью,
так как скоро у них истощаются наличные [средства]. Значит, они вынуждены
добывать их откуда-то еще, а поскольку они при этом ничуть не заботятся о
нравственности (to kalon), то легкомысленно берут отовсюду, ибо давать для
них привлекательно, а как и откуда [добыты средства], им совершенно
безразлично. Именно поэтому их даяния не являются щедрыми, т. е. они не
являются нравственно прекрасными, и не ради этого делаются, и не так, как
должно, а иногда они даже делают богатыми тех, кому следует жить в бедности,
и, хотя людям умеренных нравов они не дадут ничего, подхалимам и тем, кто
доставляет им какое-либо иное удовольствие, - много. Потому в большинстве
они распущенны, ибо, с легкостью расходуя [деньги], они и тратят их на
распущенное времяпрепровождение, а не имея в жизни прекрасной цели, клонятся
в сторону удовольствий.
Оказавшись без воспитателя, мот опускается до [распущенности], а если
обратить на него внимание, может достичь середины и должного. Что же до
скупости, то она неизлечима (принято считать, что старость и всякая немощь
делают людей скупыми); и она теснее срослась с природой человека, чем
мотовство. Большинство ведь, скорее, стяжатели, чем раздаватели. Кроме того,
скупость распространенней и имеет много разновидностей, так как
насчитывается много способов быть скупым.
Есть две [стороны] скупости - недостаточность в даянии и излишество в
приобретении, но не у всех она обнаруживается целиком, а иногда [отклонения]
встречаются по отдельности, т. е. одни излишне приобретают, а другие
недостаточно дают. Те, кого прозвали, скажем, жадинами, скаредами и
скрягами, недостаточно дают, но их не тянет к чужому [добру], и они не
стремятся завладеть им: в одних случаях из порядочности (epieikeia) и
опасений позора (считается, что для некоторых - во всяком случае, [сами они
так] говорят - цель бережливости - не оказаться когда-нибудь вынужденными
совершить нечто постыдное; к ним относится "тминорез" и тому подобные люди;
имена они получили за излишнее [усердие] в том, чтобы ничего не давать); в
другах случаях от чужого [добра] воздерживаются, полагая, что трудно самому
брать у других, без того чтобы другие брали у тебя самого, и потому они
довольны тем, что не берут и не дают.
А другие в свою очередь преступают меру в приобретении, беря откуда
угодно и что угодно, как, например, те, чье ремесло недостойно свободных
(aneleytheros): содержатели публичных домов и все им подобные, а также
ростовщики, [дающие] малую [ссуду] за большую [лихву]. Все они берут откуда
не следует и сколько не следует. По-видимому, всем им одинаково присущи
позорные способы наживы, ибо все они терпят порицание ради наживы, к тому же
ничтожной. В самом деле, берущих очень много откуда не следует и что не
следует, например тиранов, разоряющих государства, и грабителей,
опустошающих святилища, мы называем не скупыми, а, скорее, подлыми,
нечестивыми и неправосудными. А вот игрок в кости, вор одежды в бане {и
разбойник} тоже относятся к скупым, ибо их нажива позорна. Действительно, и
те и другие утруждаются и терпят порицание ради наживы, только одни ради
наживы идут на огромный риск, а другие наживаются за счет окружающих
(philoi), которым [на самом деле] следует давать. Таким образом, и те и
другие, желая наживаться не на том, на чем следует, наживаются позорными
способами, а все приобретения такого рода - это приобретения скупца.
Так что разумно противоположностью щедрости называть скупость, ибо это
порок больший, чем мотовство, и чаще погрешают в эту сторону, нежели в
сторону описанного нами мотовства.
Будем считать, что о щедрости и о противоположных ей пороках в какой-то
мере сказано.
4(II). За этим, по-видимому, должен последовать разбор того, что
относится к великолепию. Кажется, и это - какая-то добродетель в отношении к
имуществу. Однако в отличие от щедрости она касается не всех действий,
связанных с имуществом, а только поступков, связанных с тратами, и в них она
превосходит щедрость величием. Ибо, как подсказывает и само название,
подобающая трата зависит от величины. Величина же относительна. Ведь разные
затраты подобают триерарху и главе священного посольства. Подобающее, стало
быть, соотносится с лицом, условиями и предметом. Кто тратит по достоинству
на мелкое и заурядное, не называется великолепным, например, "дававший много
нищим", а тот называется так, кто достойно тратит в великих делах, ибо, хотя
великолепный - это человек щедрый, щедрый человек отнюдь не есть
великолепный.
Недостаточность в таком [душевном] складе именуется мелочностью, а
излишек - безвкусной пышностью и тому подобными [именами, говорящими] не о
количественном избытке в том, в чем следует, а о показном блеске в том, в
чем не следует, и так, как не следует. Впоследствии мы поговорим об этом.
Великолепный же подобен знатоку: он способен разу-меть, что подобает, и
большие средства потратить пристойно, ибо, как мы сказали вначале,
[душевный] склад определяется деятельностью и предметами [деятельности], а
траты великолепного велики и подобающи. Таковы и дела (erga) его, ибо та
...Закладка в соц.сетях
