Жанр: Электронное издание
hichco1
...у
хорошо, я больше не заговорю об этом с ним, я никогда больше с ним об этом не
заговорю", - подумала Сари и только при мысли об этом почти улыбнулась.
- Не будь смешным, Эл... Это потому просто, что об этом рассказывается в этом
полицейском романе, - ответила она вежливо враждебно смотрящему на нее лицу, и
снова погрузилась в свое чтение. Но вдруг ей показалось, что история эта сошла со
страницы, не оставляя ничего другого, кроме слова "аконит", волчий корень. Само
слово, и все, что это слово могло сотворить. Волчий корень и способ его действия.
Сари доставляло удовольствие представить себе Эла, сидящим в кресле и
почувствовавшим первый симптом в горле, потом в желудке, а потом онемение,
охватывающее весь организм и делающее его неспособным даже двинуться и сделать
что бы то ни было против того, что с ним случилось. Она испытывала наслаждение
при мысли, что видит Эла пленником своего кресла, в сознании, с ясным умом и
прекрасно отдающего себе отчет в том, что пульс его постепенно замедляется,
постепенно замедляется его дыхание, до тех пор, пока все не остановится
окончательно.
Сари закрыла глаза, чтобы заточить, спрятать эту свою мысль. Но сцена эта не
сохранилась в ее мозгу, а, изуродованная, обезображенная, постепенно исчезла,
уступив место другой сцене, сделавшей внезапно Сари буквально больной от страха.
Образ небольшой постройки из самана (сырцовый кирпич из глины с добавлением
резаной соломы, мякины и т. д.), что было не чем иным, как полицейским участком. И
этот образ в свою очередь исчез, изгнанный другими, последовательно спешащими
один за другим: это - полицейский участок внутри; зал судебных заседаний,
присяжный суд и конечная сцена - тюрьма. Кто-то однажды сказал Сари, что как
только попадаешь в тюрьму, заключенным сразу же отрезают волосы.
Сари дрожащей рукой дотронулась до густой золотистой косы, стянутой в тугой
узел на затылке, и, внезапно вскочив, поднялась на второй этаж. Она заперлась в своей
ванной комнате, где прямо из бутылки выпила коньяку, который она постоянно
хранила в корзине с бельем. После чего она почувствовала себя лучше, как всегда. Но
ответа на вопрос она так и не нашла: нужно ли ей вообще это делать?
И только отражение ее лица в зеркале, висящем над умывальником, заставило
принять окончательное решение. За исключением прекрасных волос в ней не осталось
ничего от той женщины, какой она была... Она слишком долго ждала... Ждала до тех
пор, пока уже стало невозможным для нее рассчитывать, чтобы вернуться на сцену...
До тех пор, пока больше ни один мужчина не желал ее. Нет, даже Тони с ее тысячью
долларами в месяц...
Потому как именно эту сумму она бы и получила, говорил ей Эл, - тысяча
долларов в месяц, и точка. Он говорил ей это своим сухим голосом, словно из
нефтяной скважины... Как если бы он ей делал милость, как если бы тысяча долларов в
месяц могла возместить ее разбитую театральную карьеру, ее тело, которое начинало
становиться дряблым, ее увядшее от одиночества и пьянства лицо, все эти годы
терпения...
- Это несправедливо, несправедливо! - вспылила она, глядя на себя в зеркало,
как если бы она вспылила на Эла в то знаменитое утро, неделю назад...
Эл, помнится, спокойно сидел в кресле, скрестив руки, закрыв глаза, с
измученным видом и говорил ей:
- Послушай, давай не будем ссориться... У меня болит голова, и не такое у меня
настроение сейчас, чтобы выносить всякие сцены, тем более ничего из того, что ты
могла бы мне сказать, не изменит моего решения. Я сделал предложение и
настоятельно советую тебе его принять.
Он ей посоветовал принять предложение, покориться и спокойно отправиться в
Рено, чтобы развестись, чтобы уступить место Маргарет Лэндли, которой через год
или через месяц, а может быть, даже и всего через неделю, стоит только элегантно
протянуть руку, чтобы схватить тот клад, который так стремилась заполучить Сари.
- А если я не соглашусь? - возразила она.
- В таком случае мне придется самому подавать на развод. И тогда, конечно,
никакого денежного содержания. У меня есть доказательства, представь себе.
Чтобы такое выдержать, это было уж слишком.
- Доказательства! - завопила она. - Доказательства! Ты думаешь, что у меня их
нет? Ты воображаешь, что ты был единственный, способный прибегнуть к частному
детективу, единственный, способный вскрывать письма и подслушивать под дверью?
Ты думаешь, что у меня нет такого рода доказательств, о которых ты говоришь? А
также и других, которые бы наверняка очень заинтересовали службу контроля за
доходами, а также тех, которые бы вызвали такое омерзение у твоей мымры, столь
утонченной, что она бы тебя и видеть больше не захотела? И будь уверен, что я без
колебаний прибегну к этим доказательствам, если дело дойдет до этого...
Она внезапно осеклась, поняв, что и так уж слишком много сказала. Он встал, и
она ужаснулась, увидев выражение его лица.
- Нет, - мягко сказал он, подходя к ней ближе. - Нет, Сари, ты не сделаешь
этого. В данный момент ты так думаешь, да... Но когда ты над этим хорошенько
подумаешь, ты увидишь, что никакой пользы из всего этого ты не извлечешь. Ты
поймешь, что даже если ты пойдешь в наступление против меня, даже если суд
признает твою правоту, то тебе это не принесет больше выгоды, чем та, что я
предлагаю тебе сейчас; наоборот даже, мои адвокаты сотрут тебя в порошок. И я
поистине думаю то, что говорю, Сари: я ведь не просто кто-то, я достаточно
значительная личность, чтобы вот так вот безнаказанно идти у суда на поводу. И
какова бы ни была цена, я добиваюсь всегда того, что я хочу... Ты ведь это знаешь, не
правда ли, моя дорогая? Ты знаешь, что я всегда добиваюсь цели, Сари?
Она молча кивнула. Она это знала, слишком хорошо это знала.
- Так вот... Значит, сейчас я хочу развестись с тобой, чтобы жениться на мисс
Лэндли, и совершенно очевидно, что рано или поздно я этого добьюсь. Но на сей раз
так случилось, что я спешу это сделать, я тороплюсь. Ты ведь знаешь, Сари, я болен, и
доктор сказал мне, что сердце мое, вероятно, не выдержит следующего приступа
астмы, такого, какой у меня был в прошлый раз. Итак, у меня не слишком много
времени, и поэтому я советую тебе принять мои условия и не пытаться чинить мне
препятствия... Нет, не отвечай мне немедленно, подумай взвешенно, разумно, и я тебе
через неделю снова задам этот же вопрос.
Все осталось по-прежнему. Сари подумала взвешенно и разумно. Она пришла к
заключению, что Эл прав и что у нее, следовательно, только один выход.
Волчий корень? Она снова об этом подумала, сидя на краешке ванной, леденящий
холодок которой она чувствовала под руками. Может быть, она хорошо все и взвесила,
но не слишком ли рискованно думать, что местный врач будет не способен
диагностировать отравление такого рода? Она не знала как, но уж лучше было бы,
если бы она могла спровоцировать настоящий приступ... Может быть, кошачьей
шерстью или же норкой, что еще хуже.
В тот вечер Сари вниз больше не спускалась: она так и сидела на краешке ванны
абсолютно пьяная.
А позднее Сари показалось совсем забавным, если бы приступ был вызван норкой
Маргарет Лэндли... Тот крошечный кусочек норочки, выщипанный из пелерины
Маргарет как-то на днях у Ля Фонда. Сейчас ей оставалось только несколько
шерстинок вставить в контрабандную сигару, которую Эл курил по своему
обыкновению после еды. А затем ей останется спокойно ждать, пока Эл сделает все
остальное сам.
- Но мне нужно заняться этим сейчас же, пока он еще спит! - подумала она,
сбрасывая одеяло и начиная поспешно одеваться.
Сари на цыпочках спустилась с лестницы, взяла футляр, где лежали три сигары, и
вышла из дома через террасу.
Когда она оказалась в безопасности в оранжерее, она положила перед собой три
сигары, потом маленький шарик папиросной бумаги, содержащий щепотку меховых
ворсинок и длинный крючок из тех, которые используют в очень тонкой работе. Как
она того и боялась, первую сигару Сари испортила, со второй же все вышло
великолепно. Значит, ей оставалось, таким образом, выкурить третью сигару,
подумала она, и ее стал бить легкий озноб. Позже, когда все будет кончено, она
заменит эту сигару на ту, которую она вытащит из безжизненных пальцев Эла.
Пожалуй, это то, что ей было больше всего противно, но на это надо решиться.
Сари уже было провела спичкой по коробку, чтобы зажечь сигару, когда вдруг
заметила тень, которая вырисовалась на застекленной двери оранжереи. Охваченная
паникой, она скрылась за зеленью растений, но тень шевельнулась, и тогда она
увидела, что это был Хуан, который со скрупулезной медлительностью складывал
садовый инвентарь.
Она бы никогда не смогла сказать, сколько времени простояла вот так,
спрятавшись в оранжерее. Но когда она вернулась в дом, Эл уже встал и завтракал. Он
тотчас же повернулся к ней.
- Ну что, моя дорогая, уже на улице? Ты знаешь, ты меня иногда действительно
удивляешь, Сари... Я бы никогда не поверил, что ты так любишь утренние прогулки.
Ну ладно, как бы то ни было, иди выпей чашечку кофе и подойди, я у тебя сниму чтото
черное на кончике носа.
Он встал и направился к ней с чашкой в руке. Но если в он подошел, он наверняка
учуял бы этот ужасающий запах сигары. Прошептав как-то растерянно извинение, она
почти бегом поднялась на второй этаж. Когда она вымылась, переоделась и тщательно
почистила зубы, то спустилась вниз. Сари увидела, что Кармен уже накрыла на стол, и
поспешила заменить сигару, положенную около тарелки Эла, на ту, которую она
принесла.
"Итак, все в порядке", - подумала она и отправилась на кухню, чтобы заплатить
Хуану и Кармен, сказав им, что они могут располагать целым днем. Когда
возвращалась, то услышала шум голосов, явно доносившийся из кабинета, который
буквально пригвоздил ее к полу. Черт возьми, кто бы это мог быть? А что, если это
кто-то, кто останется обедать? Что ж, снова надо менять сигары?
Она заставила себя медленно пойти по коридору, дошла до кабинета и вошла в
него. Это была Мэрси Хант, самая мерзкая сплетница и самый плохой художник
Санта-Фе. Она очень радостно встретила Сари и предложила ей сесть рядом с ней на
диване, а потом пустилась рассказывать ей последнюю сплетню о последнем
"скандале". Видимо, Мэрси не очень спешила.
Сколько же времени все это длилось? Час? Два часа? У Сари не было ни
малейшего представления об этом. Ее мысли были заняты только тем, что она
рассматривала, как движется солнце по паркету, как стучат часы в углу комнаты. А
Мэрси все говорила, говорила и говорила, подводя ее к тому моменту, когда она
окажется в своей собственной ловушке.
И вот тогда, когда она была уже в полном отчаянии, спас ее Эл:
- Скажите, Мэрси, вы не прозеваете фиесту? Конечно, нам было бы очень
приятно видеть вас с нами на обеде, но наверняка куда веселее быть в городе на
празднике, тем более что сегодня выходной день у нашей кухарки и у нас нет ничего
приличного, что бы мы могли вам предложить...
После чего оставаться уже больше Мэрси не могла. Она взяла свою сумку,
подошла к двери, повернулась, чтобы бросить последнее язвительное замечание, и в
конце концов позволила Элу проводить себя до машины.
- О, Господи, - вздохнул он, возвращаясь.
- Да, это уж точно! - кивнула Сари и поспешила в кухню поискать там чтонибудь
из того, что приготовила для них Кармен.
Она рассчитывала позволить себе пропустить стаканчик чего-нибудь перед
обедом. Но когда вернулась с салатом, то увидела, что Эл был в столовой и занимался
приготовлением коктейля. Никогда еще ничего подобного с ним не случалось,
поскольку он не любил видеть, как она пьет перед обедом. Она остановилась как
вкопанная на пороге комнаты и вопросительно вскинула брови.
- Для тебя, моя дорогая! - сказал он, ставя стакан возле тарелки Сари,
пододвигая ей стул, чтобы она села. - В общем-то сегодня необычный день, не так
ли?
Пока он садился напротив нее, Сари накладывала салат в тарелку, ожидая
продолжения.
- Припомни, Сари, ведь сегодня наш последний день вместе. Поскольку, я думаю,
ты согласишься на развод, который я тебе предложил... Не так ли, моя дорогая?
Сари посмотрела на ледяное лицо человека, так уверенного в себе. Она залпом
выпила коктейль, прежде чем ответить.
- Нет, Эл, об этом и речи быть не может.
Он долго молчал, потом поднялся, взяв в руки стакан Сари, и пошел снова
наполнить его коктейлем. Она с жадностью посмотрела на стакан, прекрасно зная, что
не должна пить, что Эл пытается исключительно ее напоить, но в конечном счете она
не смогла воспротивиться искушению. Она снова залпом осушила стакан и
осведомилась, подавив легкий озноб:
- Ну и?
- Ну и что, Сари? Ты мне дала свой ответ, но ты не думаешь все же, что это
изменит мои планы? Ты должна была меня более внимательно выслушать... Я ж тебе
сказал, что я всегда добиваюсь того, чего хочу. Ты ведь помнишь, не так ли, Сари?
Сари помнила об этом, но как сквозь нечто вроде летаргического тумана. Так что
все ей было безразлично.
Она испытывала чувство странной и приятной усталости, которая давила на плечи,
разливалась по рукам, и одновременно ей казалось, что ей уже знакомо это
пощипывание в горле. Подняв голову, она посмотрела на Эла, но взгляд ее был
неясным, искаженным. И тогда она все поняла.
Она захотела встать, побежать, позвать на помощь, но поняла, что не может даже
двинуться. Но даже если бы она нашла силы сделать так, то это не имело бы уже
никакого значения. Он слишком хорошо приготовил ловушку... А может быть, это Эл
с самого начала водил ее за нос? Теперь это ей казалось странным образом лишенным
всякого смысла. Если только это не, еще одна победа Эла.
- Но, они же тебя схватят, они тебя поймают и схватят! И ты все же проиграешь,
- сказала она шепотом, с трудом выговаривая слова, которые застревали у нее в
горле, и прилагая все силы, чтобы подняться и различить черты лица Эла. А он
улыбался самоуверенно.
- Нет, моя дорогая! Никто меня не возьмет, поскольку ты просто мне оказала
услугу тем, что покончила с собой, как ты однажды попыталась это сделать, оставив
мне прощальное письмо, которое сейчас мне очень пригодится...
Сари не воспринимала больше того, что говорил Эл, но она видела сигару, видела,
как он откусил кончик сигары, тщательно прикурил ее и удобно уселся на стул,
откинувшись на спинку. Поднес сигару к губам. И тогда, удовлетворенная, упав на
стол, она сказала себе, что даже заплатить жизнью за такое удовольствие... это того
стоило.
Теодор Стэрджен
Оракул и гвоздь
Прогресс, собственно, ничего здесь не изменил. Пентагон 1990 года как
Пентагоном был, так им и остался. Теплые места там всегда дорого стоили, и Джонсу,
в сущности, некого было упрекать в том, что он получил. Каморка, в которую его
поселили и где невозможно было дышать, могла бы быть еще теснее, благо жить в ней
ему предстояло не более трех дней. Он и не протестовал. Но после трехнедельного
пребывания, он чувствовал себя в ней ничуть не лучше, чем взрослый человек в
школьном летнем костюмчике или в башмачках для причастия. Анни всегда с
нетерпением ожидала его прихода, но в последнее время ее телефонные звонки стали
более походить на крики о помощи, что говорило о том, что нервы ее постоянно
напряжены. В отеле ему хотели предложить другую комнату, но он принципиально
отказался и чувствовал себя теперь как камешек, опущенный в отвар из трав,
потерявшись среди делегатов конвенции Лиги Оппозиции. Он должен был купить себе
рубашки, он должен был купить себе ботинки, он должен был сделать себе прививку
четырехкратной дозы против гриппа, ОРАКУЛ же ему этого сделать не давал.
Джонс и его команда разобрали его до последнего винтика, проверили сотни
километров проводников, прощупали тысячи микросхем, короче говоря, сунули свой
нос во все щели, в которые только можно было засунуть его, за исключением
бесценного и неприкосновенного банка памяти. Потом они его собрали в обратной
последовательности, проверив еще раз все то, что проверяли при разборке с той же
тщательностью. Затем он был включен и проработал четыре часа при полной нагрузке
в режиме абсолютного приоритету, в то время как добрая половина технических
работников страны выжимала свои мокрые от пота носовые платки, а треть военных
мочила свои старые кожаные штаны. После чего Джонс заявил трем представителям
мужского пола, что с машиной ничего не произошло, что с ней ничего никогда не
происходило, и что не было никаких причин даже предполагать, что с ней вообще чтолибо
и когда-либо может произойти. Один за другим представители зашли еще раз в
святилище, заперли за собой дверь, включили цепи кодировки, после чего точно так
же, один за другим, вышли, имея на лице одинаковое недовольное выражение, и
заявили Джонсу, что ОРАКУЛ отказался дать им ответ. Это были: старый адмирал
неопределенного возраста, полковник и некое подобие исторического памятника,
которое Джонс про себя окрестил гражданский.
После ухода его команды - двадцати трех программистов и математиков и
гениального Джэкарда, которых он отпустил, сжигая за собой все мосты, Джонс
вздохнул, снопа снял телефонную трубку и пригласил всех троих к себе. Когда трубка
снова легла на свое место, Джонс не смог бы сказать, что он недоволен собой. Или
ими. Он любит, чтобы события, будь они ему приятны или наоборот, были логически
связаны, а ответы собеседников были бы в порядке вещей, по крайней мере, в том
порядке вещей, который установился после того, как он был призван к "постели"
ОРАКУЛА. Адмирал дал команду провести прямую линию связи к собственному
кабинету: полковник, хотя и был пойман врасплох, что, впрочем, отнюдь не лишало
его средств, ограничился введением специального телефонного кода, который посеял
ужасную неразбериху на всех телефонных станциях. Что касается гражданского, он
просто-напросто никуда не ушел с места преступления, причем спал, ел и выражал
свое недовольство тут же, пока не запутался ногой в кабеле, что дало Джонсу
достаточное основание для того, чтобы выставить его за дверь. Короче говоря, и при
всех прочих равных, все трое убедительно доказали, что не машина, а они сами явно
нуждаются в постановке диагноза.
Поэтому было бы логичным предположить, что все трое прибегут по первому же
звонку. Они и прибежали. Адмирал с пеноподобными бровями и заморскими глазами;
полковник, такой же деревянный, как если бы его накрахмалили вместе с
воротничком, с кожей лица, напоминающей полигон после стрельбы; гражданский,
хромающий самую малость, с головой, самую малость наклоненной и самую малость
повернутой влево, как раз настолько, чтобы все те, кто его не знает - а кто его вообще
знает? - чувствовали бы себя в его присутствии лицом к лицу с Историей с большой
буквы. Джонс любезно пригласил их сесть, Адмирал, который всю жизнь занимался
тем, что рос в звании, пока эти звания в конце концов не кончились, и у которого рука
не поднималась снять эту самую руку со штурвала Государственного управления;
полковник, которому нравилось быть просто полковником, потому что это давало ему
возможность презирать всех окружающих и который спал на своей походной койке в
городской квартире, где можно было бы разместить целую дивизию; и, наконец,
гражданский, бывший студент университета, бывший депутат, бывший сенатор,
бывший министр, подвизающийся на стезе политики, где он с успехом опробовал все
низости, которые только существуют, через любые дебри законодательства он
продирается, имея гибкость позвоночника, уверенность поступи и коммерческую
улыбку канатного плясуна.
- Господа, - сказал Джонс, - это, скорее всего, наше последнее собрание. Само
собой письменный рапорт будет вам представлен в скором времени. Я... гм... понимаю
необычность ситуации и поэтому не настаиваю на том, чтобы вся информация,
которой мы могли бы обменяться здесь в частном порядке, была бы обязательно
отражена в упомянутом рапорте...
Он оглядел собравшихся и поздравил себя. Фраза явно удалась. Это было как раз
то, чего они ждали. Все остается между нами, ребята. Никто не будет совать нос в
наши дела.
- Вы отослали свою команду, - заметил гражданский.
Адмирал дернулся, зрачки полковника сузились, а в глазах Джонса блеснул огонек
восхищения. Этот малый располагал такими средствами разведки, которые даже
секретные службы еще не изобрели.
- Это знак судьбы, я надеюсь.
- Может быть, - ответил Джонс. - А может быть и нет. В любом случае, это -
знак. Знак того, что мои ребята сделали все от них зависящее. Другими словами,
каждый проверил то, за что он отвечает и не нашел даже малейшего отклонения от
нормы. Надо кстати заметить, что их знания охватывают все то, чем может быть и что
может делать вычислительная машина. Поэтому я еще раз говорю: ОРАКУЛ
полностью исправен.
- То же самое вы говорили нам и вчера, - проскрипел полковник. - Тем не
менее, я продолжаю ждать. Вы думаете, что у меня нет другого, более подходящего
занятия?
Последнюю фразу он произнес с нажимом, как некую магическую формулу,
простое воспроизведение которой было бы достаточным, чтобы отправить в
преисподнюю этого придурка Джонса.
- Я полностью выполнял требования инструкции, - вмешался адмирал тоном
человека, который всегда следовал библейским заповедям, - и я также не получил
ответа.
При этом он поднял палец, что воспрещало всякое движение в комнате до тех пор,
пока следующая фраза не сложилась у него в голове:
- Если бы я поступил по-другому, ОРАКУЛ бы мне ответил: "Недостаточность
данных". Не так ли?
- Так, - ответил Джонс.
- Он этого не сделал.
- У меня то же самое, - подтвердил гражданский.
Полковник ограничился наклоном головы.
- Господа, - сказал Джонс, - ни я, ни моя команда, а вы знаете, что мы
являемся лучшими специалистами в данной области, не смогли придумать вопроса, на
который ОРАКУЛ не дал бы ответа. Если, конечно...
- Вас об этом не спрашивают, - пролаял полковник, - для этого ваша помощь
не требуется!
Джонс не обратил на него внимания.
- Если придерживаться фактов, а мое заключение таково, что машина работает,
это, с, одной стороны; с другой стороны, ваши отзывы, имеющие совершенно
противоположный смысл, а у меня нет оснований им не верить; мы можем провести
более глубокое исследование лишь в одном направлении. Вам решать, готовы ли вы
сообщить мне то, что ранее не сочли возможным довести до моего сведения.
Он остановился. Двое из присутствующих пошевелили ногами. Полковник сжал
челюсти.
- Я не могу разгласить своего вопроса, - сказал тихо, но решительно адмирал.
Полковник и гражданский заговорили одновременно.
- Государственная тайна...
- Этот вопрос относится к компетенции...
Они замолчали. В комнате повисло напряженное молчание.
Государственная тайна, подумал Джонс, вытянув руки перед собой. Всякий раз,
когда вы хотите, чтобы информация, жизненно важная для безопасности страны, не
попала в руки человека, имеющего дурные намерения, или в руки человека, который
слишком наивен, чтобы быть порядочным, вы изобретаете Государственную тайну.
Закройте глаза и уши. И даже не пытайтесь узнать. Результат: мантия
Государственной тайны покрывает все темные делишки. Государственный вертолет
используется в личных, причем не весьма благовидных, целях, что, естественно,
невозможно признать? Государственная тайна. Компрометирующий сверток найден в
портфеле уважаемого члена конгресса? Государственная тайна. Офицер поддерживает
недопустимые связи бог знает с кем? Государственная тайна, черт возьми. Хорошо
регламентированное милосердие... Если эти трое и заботятся о чьей-либо
безопасности, так это о своей прежде всего, а уж потом, если время найдется, то и о
государственной. Однако попытка не пытка.
- Пятьдесят лет назад, - сказал Джонс, - один писатель по имени Уильям Тенн
написал прекрасную новеллу. Может быть, вы даже ее и читали. В ней речь идет о
модуле американских ВВС, который был доставлен на Луну; его экипаж
обнаруживает неподалеку обитаемое куполообразное строение неизвестного
происхождения, и одного из них посылают на разведку. Разведчик отправляется, не
надеясь на возвращение, уверенный в том, что русские или (а почему бы и нет?)
марсиане обязательно разнесут его на куски, и тем не менее возвращается цел и
невредим, держась за бока и безостановочно хохоча. И вы знаете, почему он хохотал?
Потому что сооружение было построено американским же ВМФ.
Адмирал икнул два раза и изрек: "Хорошо сработано, ребята". Полковник принял
оскорбленный вид. Гражданский наклонил голову: один ноль в вашу пользу, Джонс.
Приободренный Джонс улыбнулся улыбкой продавца подержанных автомобилей.
- Ей-богу, господа, мне даже стыдно, что я вспомнил эту маленькую историю. Я
уверен, а я действительно в этом уверен, что каждый из вас заботится лишь о
соблюдении национальных интересов. Другого я и не предполагал. Со своей стороны,
хочу заявить, что меня вам не следует опасаться, и служба безопасности может это
подтвердить: ни один из моих предков, начиная с Питекантропус Эректус, не был
замечен в антиамериканской деятельности.
Это то, что касается вас и меня. Остается ОРАКУЛ. ОРАКУЛ, как вы знаете, - это
не простая вычислительная машина. Он был создан не для того, чтобы решать
математические или физические задачи, хотя он и это может делать; он был создан
для того, чтобы направлять человеческую мысль, а также служить для нее источником
информации. Все, о чем можно прочитать в библиотеке конгресса, да и в других
библиотеках, заложено в его память: романы, философские трактаты, журналы,
сборники стихов, учебники, брошюры религиозной пропаганды, комиксы, личные
архивы, и этот список можно продолжить, короче говоря, все, что армии техников,
которая работала днем и ночью, удалось снять на микропленку в течение более чем
десяти лет. Никакая прихоть человеческой мысли, никакой литературный стиль или
школа ему не чужды. Он может читать с листа на пяти языках: английском, немецком,
русском, французском и японском и понимать благодаря встроенному эсперанто еще
около сотни менее распространенных языков Азии и Африки. Ни
...Закладка в соц.сетях
