Жанр: Электронное издание
THEOREM
...а и не отстану я, вы не
беспокойтесь.
- Ох, ох, ох - какие мы уверенные! Ладно. Надеюсь на тебя... Over.
Надо было бы связаться также и с генералом, но он - боялся. Он вообще
старался не думать о Виконте, и он не думал о нем - Виконт присутствовал
где-те неподалеку - тоскливо и безнадежно, словно свернувшаяся в клубок
боль, оглушенная анальгетиком. Очень хотелось поддать еще газку, вообще
перейти на воздушную подушку - в режим полета, - но тогда появлялся риск
сожрать задолго до цели все горючее и остаться уж вовсе на бобах. Конечно,
если быть уверенным, что на повороте обязательно встретит эскорт, тогда
можно было бы и рискнуть, но он решил теперь ни в чем не быть уверенным. У
него было ощущение, что лимит удачи на сегодня (и на много дней вперед,
наверное) он уже исчерпал... А может, дозаправиться? Бензоколонки - каждые
пятьдесят-сто километров, скоро должна быть очередная. Это - можно было
бы. Но - время... ВРЕМЯ! Времени нет совсем. Как денег. Как здоровья. Либо
его - не хватает, либо нет совсем...
Бензоколонка возникла вдали в мерцающей метели, словно маленький рай
местного значения - сверкающая огнями, ласковая и заманчивая. Надо
решаться. Заправка - это пять минут, минимум. Со всеми рекламными
штучками, неизбежными и вязкими, как сладость рахат-лукума.
- Заправляться будем? - спросил он.
- А сколько в баке?
- Четверть бака, чуть больше.
- До Луны хватит, - произнес Ванечка в той плебейской манере, которую
усвоил себе в последнее время - исключительно для тех моментов, когда они
ссорились.
- Хватит ваньку валять, - сказал он постному личику в зеркале заднего
вида.
- А я и есть - Ванька.
- Ты не Ванька. Ты - Иван. В крайнем случае - Ванечка.
Ванечка сказал:
- А мне не нравится, Стас Зиновьевич, когда вы со мной
разговариваете, как с вашим холуем.
- Неправда. Как с сыном. Но - с дурным.
- Так с сыном не разговаривают.
- А тебе, интересно, откуда знать, КАК с сыном разговаривают?
- Оттуда же, откуда и вам. Прошу прощенья.
- Слушай, неужели ты так и не осознал своего окаянства?
- Ну осознал, осознал я уже все! - отчаянно возопил Ванечка. - Но
только что же мне теперь - жабу съесть?
- Не надо есть жабу... - машинально сказал он. Кто-то бежал наперерез
по дороге. В белом. Появившись у обочины справа. Бежал как-то странно.
Нелепо как-то. Наполовину бежал, а наполовину словно бы полз. Человек.
Похожий на большое искалеченное насекомое.
- Эй!.. - успел крикнуть над ухом Ванечка.
Тормозить уже поздно было. Сейчас перевернемся, спокойно подумал он,
словно это было кино, которое они вместе смотрели. Человек стоял на
коленях. Совсем уже близко. Тянул руки. Хотел, наверное, что-бы его
подобрали. Или убили...
Надо было повернуть руль на некую долю градуса, и тогда удалось бы
пройти рядом, на расстоянии в один волосок и при этом остаться на колесах.
Ванечка успел еще раз вскрикнуть - не то "ай!", не то "мать!" И все. Не
стало больше никого впереди. Серебрилась и мерцала там только совсем
близкая теперь бензоколонка, заманчивая, словно ледяной бокал с искрящимся
- для пересохших губ... В зеркале заднего вида белый человек на коленях
стоял с поднятыми руками. Теперь он вспомнил, что человек этот был белый
потому, что в белье: полотняная белая рубаха и полотняные кальсоны, каких
не носят уже, наверное, с полвека. Лица у человека не было. Волосы были -
клочьями и космами, кальсоны были, а лицо как бы отсутствовало вовсе...
Майкл прошел левее - сверкнул, ослепительно и грозно, всеми своими
шестью фарами-прожекторами, и вот они уже снова одни на шоссе, нет
странной, жалкой и страшной фигуры без лица, ничего и никого нет, кроме
двух автомобилей, свирепо и мощно впивающихся в ледяную редкую метель.
Бензоколонка придвинулась, озарила правый глаз разноцветными
мигающими огнями (несколько десятков разнокалиберных автомобилей,
шевелящиеся черные фигурки между ними и - на фоне сияющих витрин -
десятиметровые стереоизображения крутых парней, закуривающих "вортекс") и
сгинула позади. Он вдруг осознал, что едет гораздо медленнее, чем раньше,
- меньше ста пятидесяти, - попытался надавить на газ, но нога отказалась
его слушаться. Это было что-то вроде безболезненной, но несомненной
судороги. Нога не хотела ехать быстрее.
- Я ведь его чуть не убил, - сказал он сквозь зубы.
- Да уж, - откликнулся Ванечка. - Псих ненормальный...
- Это ты о ком?
Ванечка поперхнулся хохотком.
- Оба хороши.
- Я боюсь звонить генералу, - признался он неожиданно для себя
самого. - Я боюсь, что он скажет: зря, блин, стараетесь, поздно. А я тут
дурака какого-то чуть не размазал по радиатору...
- Стас Зиновьич, ну что вы, ей-богу? Вы посчитайте, сколько раз вы
так вот уже мчались...
- Обычно - меня мчали.
- Ну, или вас мчали... Раз двадцать, наверное?
- Наверное. Я сначала считал, а потом перестал - из суеверных
соображений.
- Вот видите. И каждый раз все было о-кей. Он крепко за вас держится,
наш Виктор Григорьевич.
- Как за последнюю соломинку...
- Как за пароход, - сказал Ванечка. - Или - как за берег. Это будет
еще точнее.
- Ты меня успокоил, - сказал он, и они замолчали.
Потом он заставил все-таки себя взять микрофон.
- Сто второй, - откликнулся молодой голос. Незнакомый. Вполне
холуйский и в то же время - дьявольски самодовольный. Штабной.
- Красногоров. Генерала Малныча мне, - скомандовал он. Он знал, как
следует обращаться с такими голосами.
- Генерал Малныч в процедурной.
- Доложите ситуацию, Сто Второй.
Голос дал паузу, потом последовало осторожное:
- Ваш код, пожалуйста.
- Плоховато слышите? Я - Красногоров, - сказал он по возможности
веско, но он уже ощущал, что прозвучало все это у него недостаточно
убедительно и что маленькое это сражение им проиграно.
- Я доложу генералу о вашем звонке, господин Красногоров.
- Сопровождение к шоссе выслано?
Снова пауза. Малюсенькая. Микроскопическая. Однако же - весьма
информативная.
- Сведениями не располагаю.
- Так выясните! Я должен точно знать, ждут меня на перекрестке или
нет.
- Слушаюсь.
- Выполняйте!
- Ваш код, пожалуйста?
Станислав бросил микрофон....
Не думать. Не фантазировать. Не воображать себе ничего. Гнать.
Накручивать километры. "Мотая километры двадцать первый час подряд, на
рулевой баранке мы клянемся вчетвером: пока не домотаем мы до Жекиных
ребят, не будем жрать, не будем спать и в кустик не пойдем..." Кто были
эти "Жекины ребята"? Какие-то славные физики-химики на маленьком хуторке
близ незабвенного Гинучая... Хорошо. Вот об этом и думай. Очень хорошо.
Гинучай. Зеленые, чистые холмы Литвы. Оранжевые огоньки лисичек на
лесистом склоне. Жека - румяный и безукоризненно чистый, внутри и снаружи,
милый Жека... Все уходят. И первыми - самые лучшие. Почему именно он
должен был подхватить лейкемию - в своем сверхсуперчистом институте,
занимающемся Сверхчистотой? Потому что так захотела Судьба... Эти дурачки
мои любимые воображают, что я управляю Судьбой. Молодые. Молодость глупа и
самонадеянна. Самонадеянна, ибо глупа. Человек может управлять
автомашиной. Танком. Собой. Другим человеком (в очень малой степени). И -
все. Судьба же - это равнодействующая миллионов сил (совсем по Льву
Николаевичу). Управлять судьбой, значит управлять миллионными толпами
людей да еще и миллионными стаями разнообразных случайностей вдобавок...
Такое может только сама Судьба - слепая могучая бабища с мозгами крокодила
и с его же этическими представлениями......
У Николаса нервы были - ни к черту. Спазмы сосудов. Рука вдруг
начинала трястись, когда он волновался (а волновался он - частенько, но
умел это скрыть: "трясенье рук, трясенье ног, души трясенье..."). Жрал
постоянно какие-то нейролептики... Нет, неправильно - нейростатики,
кажется. Спазмолитики... Ч-черт, да разве в этом дело? Просто: лучшие
уходят первыми. А те, что похуже - продолжают существовать дальше. Те, что
сортом пониже и классом пожиже... И так - всегда. Почему и не улучшается
никак род людской. Несмотря на все победы сил разума и прогресса. Сколько
веков оптимисты твердят: дальше будет лучше, хуже уж некуда. Хрена....
Но дурачки-то мои верят. "Чаша терпения Хозяина переполнилась, и он
сделал своего врага мертвым". Моя работа. Меа, опять же, кульпа... Вряд ли
Кузьма Иваныч так думает. Кузьму Иваныча на кривой не объедешь. Среди
Кузьмы Иваныча дураков нет. Но он считает, что все такие разговоры да плюс
сюда же еще и суеверия - на пользу дела. Ад майорем МЕА глориа. И ладушки.
Ибо в конечном итоге все держится на страхе, всякая власть стоит - на
страхе, и только на страхе, и ничего она не стоит вне страха. Все же
прочее - чушь: любовь, восхищение, уважение, личная преданность,
фанатичное преклонение - чушь, эфемерида, фантомы, пыль шагов. Страх.
ТОЛЬКО СТРАХ. И ничего, кроме страха. Честь, говорите? Ум? Совесть?
Правда? Страх сильнее правды. Правда побеждает, это верно, правда кого
угодно способна победить - это орудие мощное и гордое. Но Страх никогда не
исчезает, вот в чем дело. Его можно победить, но он остается, он только
пригибает свою уродливую серую голову, пока правда неистовствует над ним,
как праведная буря. Потом буря эта истощается, изматывает сама себя,
утомленно затихает, отправляется на заслуженный отдых, и вот тут-то и
выясняется вдруг, что все неправедное сметено, расплющено и обращено в
прах - все, кроме, оказывается, Господина Страха. Тихая загадочная жизнь
разлагающегося трупа - вот что такое Господин Страх... Тень госпожи Смерти
на грязном белом саване экрана...
- Стас Зиновьич, куда это они?
Он отвлекся. Справа и слева на небольшой высоте, сверкая красным и
синим, прошли, неспешно обогнав, длинные как осы, полосатые вертолеты
дорожной полиции... Какая разница, куда? Не тронули, и на том спасибо.
Впрочем, скорость была - почти разрешенная: сто шестьдесят. Строптивая
нога по-прежнему не желала делать больше. Он заставил ее работать. Сто
семьдесят... восемьдесят... девяносто... ("Стас Зиновьич, ну ей-богу же,
пустите за руль...") двести. Хватит. Пока....
Бесстрашных людей не бывает, вот в чем штука. Природа такого не
предусмотрела, и даже, пожалуй, наоборот: заложила страх в гены, в клубки
ДНК, в первичную безмозглую и, казалось бы, бесчувственную слизь...
Господи, да разве один только страх? Все люди испытывают природное
отвращение к алкоголю, к куреву, к крови, к дерьму, к трупу, к плачу... Но
ко всему этому можно привыкнуть, и ко всему привыкают. Как миленькие.
Нужда - заставит. Но, кажется, Амундсен сказал: "Нельзя привыкнуть к
холоду". Правильно, подтверждаю. И нельзя привыкнуть к страху. На чем и
стоим....
Николас, между прочим, был абсолютно бесстрашен. То есть, он умел
скрыть страх, довести его до состояния полной невидимости... Как некоторые
умеют скрывать боль. А некоторые - ум. (Очень, между прочем, и очень не
простое умение!) Или, скажем, - горе... Но на самом-о деле он боялся. Я
знаю точно: он боялся. Он боялся оказаться слабее себя. Он боялся пауков.
(Это называется - арахнофобия). И он до смерти боялся, что на прямой его
вопрос, она ответит ему: "Нет" - коротко и с удивлением. Он боялся
потерять смысл своего существования. Он был поразительно слаб, этот
потрясающе сильный человек. Он был - словно мифический атлет с
микроскопически маленьким сердцем. У него под ногами была - зыбь. Он был
танк на тонком льду. Нельзя так ошибаться в выборе смысла существования.
Фундамент должен быть прочным, пусть даже стены - жидкие. А у него было
наоборот. Всегда. С самого детства. С того самого момента, как он вдруг
осознал, что не может ничего, а сможет - все, и это сознание стало его
modus operandi, и modus vivendi, и модус-всего-на-свете... Нельзя ставить
все деньги на одну лошадь. Даже если это - Буцефал......
Вот что. Через час я вытяну обратно на этот свет Виконта, а в декабре
я всех побью на выборах. Удивительно, как я мог в этом сомневаться еще
полчаса назад? Против лома - нет приема. Против Рока - нет зарока. Слепая
бабища с мозгами крокодила - не подведет. И все будет так, как ей угодно.
Не надо только ей мешать. Не нужно лишних движений. Не нужно выкриков и
выпадов. Не нужно фокусов и ярких эскапад. Кузьма Иваныч - прав, Эдик -
нет. Эдик считает, что лягушка в крынке со сметаной должна работать
лапками до последнего, а великолепный Кузьма-Ваныч отвечает ему на это
(величественно): а откуда ты взял, что мы в крынке со сметаной?..
- Иван, кто на выборах победит?
- Нацисты, - Ванечка не задумался даже на малую секунду. Словно ждал
этого вопроса. Словно только что (и всегда) об этом думал.
- Вот это да! Но почему?
- Время пришло.
- Но ведь это же - война?
- И очень хорошо. Мир всем уже надоел. Скучно.
- Да чего же ради? Разве плохо живем?
- Живем - средне. Но за них голосовать будут не те, кто живет средне,
а те кто - плохо, и все те, кто живет скучно. А те, которые средне,
голосовать как всегда не придут.
- Оригинальничаешь, Иван Веньяминыч, - сказал он, самым неприятным
образом пораженный.
- Ни в малейшей. Доказать ничего не могу, это верно. Но - в воздухе
же носится. И время подошло: десять лет после путча. Как это и было в
Веймарской республике, помните? Так что - "настал момент такой"...
- Однако же мы, все-таки, - не совсем все же немцы.
- Еще какие немцы! Будьте благонадежны! Когда доходит до желания
подчиняться - еще какие немцы! Подчиняться и подчинять. Тут мы все - самые
что ни на есть немцы. Раса господ тире рабов...
- Ты однако же у нас философ, - ему не хотелось спорить с самим
собой.
- Ага. Красногорова наслушался.
- Вот именно. Любишь ты, как я посмотрю, "отрывистые банальности", а?
Ванечка ничего на это не ответил, а спустя пару секунд вдруг сказал
встревоженно:
- Стас Зиновьич, что это там? Зарево какое-то...
Он выключил фары. Впереди, действительно, было зарево - прямо поперек
дороги, и не очень далеко: видно было, как летят искры и еще какие-то
горящие легкие клочья, и все это - на фоне смоляного огненно подсвеченного
дыма, более черного, чем сама ночь.
Ну вот, подумал он.
До поворота по карте оставалось еще больше десяти километров.
7
- А чего вы так волнуетесь, господин Президент? - сказал Большой
Мент. - Через час прибудут саперы. Через два, много - через три - поедете
себе, по гладенькой дорожке...
- С кочки на кочку, - радостно подхватил Малый Мент, - в ямочку -
бух!.. - и заржал по-лошадиному, очень довольный всем на свете: и
мотающимся по ветру вонючим дымным огнем, и заискивающей напуганной толпой
осиротелых без автострады водителей, и всеобщим вниманием к своей особе, и
тем, главное, что разговаривает по-свойски с самим Хозяином.
- Да уж, да уж... - поддакнул ему Хозяин с самым светским видом.
Огненные руины ворчали, дыша жаром и гарью, словно глотка издыхающего
дракона. Он старался не смотреть в ту сторону и все норовил повернуться
спиною к этой все еще корчащейся гряде раскаленного металла, - все еще
жадно пытающейся быть, существовать, даже шевелиться...
(Что там было в этой гряде? Вертолет. Два бензовоза. Сколько-то
автомашин, залетевших сходу уже в огненное жерло... Трясущийся от ужаса
очевидец, пьяный не то от счастья, не то водки успев где-то надыбать, с
остекленелыми глазами и с улыбкой умалишенного, снова и снова, каждому
вновь подъезжающему повторял свой нехитрый рассказец о шести тачках,
влетевших ТУДА предсмертным юзом одна за другой, а он был - седьмым и
успел затормозить на самой границе огня... Жена его тихо лежала у себя в
машине на переднем сиденье, откинув голову с мокрой, в черных пятнах,
салфеткой на разбитом лице).
Дорога была завалена по всей своей сорокаметровой автострадной
ширине. Справа, уже за пределами и дороги, и даже кювета, где чадил вверх
горелыми колесами какой-то прицеп с развороченным контейнером, занимались
огнем все новые, все более отдаленные кусты и голые деревья. Но вот слева
в дыму виднелся, вроде бы, малый просвет между огнем и краем автострады, и
туда он непроизвольно то и дело поглядывал, боясь раньше времени
разоблачить свой замысел. Впрочем, замысел этот был прозрачен и лежал на
поверхности. Оба мента прекрасно понимали, чего хочет невесть откуда
взявшийся здесь легендарный Хозяин, и реакция у них на это хотение была
совершенно однозначная: ни-ни. Со всем нашим уважением и пониманием, но
даже и разговору быть об этом не может. Ни, ни и еще раз ни.
Ментов толклось в шеренге поперек дороги многое множество: два полных
вертолета. Но эти двое - Большой и Малый - были здесь (по сю сторону)
главными, особенно - Малый, в звании полного лейтенанта и очень противный.
Но самым на месте ДТП наиглавнейшим был майор, которого видно сейчас не
было, поскольку с двумя другими вертолетами он находился по ту сторону
ДТП, где и функционировал, присутствуя по сю сторону лишь в виде некоей
начальственной эманации.
Можно было плюнуть на закон и порядок, сесть за руль и рвануть
напролом - визжа горящей резиной, наискосок сквозь шеренгу ментов, в
дымную дыру слева, на авось... может быть, даже ставши при этом на
подушку, некоторой подстраховки для... Кривая вывезет.
Можно попытаться пройти по целине, болотом, по-над редкими рыжими
кустами, сквозь унылую поросль замученных ржавой водой ив и осин... и тоже
встать на подушку, в крайнем-то случае...
Можно прыгнуть через огонь. В лоб. Повыше огня, но пониже дыма...
Все можно. Но.
Будут гнаться и, может быть, даже стрелять. От вертолета не уйдешь...
Может пукалки не хватить - прыгнуть-то прыгнем, а вот каково будет
приземляться? И все горючее в одну минуту - ф-фук!.. И что там за дымом?
Кто мне скажет, что там за дымом и за огненной грядой?.. "По гладенькой
дорожке... в ямочку - бух!"...
Почему? Почему всю свою жизнь я натыкаюсь на дикие, невообразимые, ни
с чем не сообразные препятствия каждый раз, когда хочу сделать нечто
совершенно естественное, обыкновенное, ДОБРОЕ?.. Идешь в политику - без
особой на то охоты, не идешь даже, а заносит туда тебя, как щепку в
водоворот, и ведь глупостями, вроде бы, там занимаешься - какой-нибудь
бюрократомахией, или, скажем, гидру фашизма сражаешь, или несчастную свою
Россию вытаскиваешь из очередной колдобины (занятия все неестественные,
дикообразные, обыкновенному человеку отнюдь не присущие и с ним даже
как-то и не совместимые вовсе) - и при этом все у тебя идет путем: добрые
люди у тебя оказываются на подхвате и всегда готовы, злые люди - как бы
сами собою низвергаются во прах, идешь себе торной дорогой, внушая
почтительный ужас и весь в белом... Но стоит только захотеть сделать
что-нибудь человеческое, обыкновенное, от природы тебе данное - и вот
торчишь, как куча говна, перед немыслимой и непредсказуемой огненной
преградой, и нет тебе никакого пути к твоей простой человеческой цели, и
светоносной Судьбы никакой и нигде не обнаруживается... Мент, маленький и
противный, - вот и все, что тебе предлагается к рассмотрению, он и есть
твоя Судьба сегодня, Рок твой, сумрачный твой Фатум...
А толпа вокруг между тем все росла, новые и новые машины со стороны
Питера прибывали, гомон стоял, Малый Мент разглагольствовал все развязнее,
Большой ему с удовольствием подгавкивал, и все их комментарии сводились к
тому, что ничего с вами со всеми не стрясется, подождете как миленькие,
сам Хозяин, между прочим, стоит вот и ждет, и только Богу молится, что не
занесло его в огненную кашу...
Утомившись светски улыбаться и окончательно осознав, что поддерживать
разговор на этом уровне бессмысленно, ничего это ему не даст, только время
зря пережевываем, а пора бы уже и за ум взяться по-настоящему и выход -
найти, совсем он уже было решил откланяться и покинуть этот озаряемый
воняющим пожарищем раут, как вдруг, разрезав толпу, на него обрушился,
внезапно материализовавшись, невесть откуда взявшийся почти мифический
майор с ТОЙ СТОРОНЫ.
Майор этот, огромный и громогласный, как генерал, сходу вообразил
себе (не разобравшись и даже разобраться не попытавшись), что оказавшийся
здесь Хозяин - пресловутый, жульем и интеллигуями зацелованный
кандидатишко в русские президенты, Хапуга Номер Один, не пойманный до сих
пор органами только по недоразумению - торчит тут с единственной целью:
развратить вверенный ему, майору, контингент - купить, обольстить,
обдурить, заговорить, глаза им залепить, чтобы пропустили они его,
распустяи, нарушив долг и честь, где пропускать не велено. (Сквозь огонь).
Он был слегка пьян, разило от него сладковатым запахом спиртяшки на добрые
метр-двадцать, и он был громогласен, неподкупен, бесстрашен, ни в какие
эти слухи и мистические разговорчики не верил ни на грош, никого на свете
не боялся, ненавидел жулье и поганых дерьмократов и ничего этого от народа
не скрывал, а резал правду-матку беспощадно, ломтями, под одобрительный
ропот толпы, впавшей, как водится, при виде этого окончательного здесь
начальства в состояние предупредительной льстивости. Большой и Малый
менты, оба, начальственные инвективы эти выслушивали с обиженным видом
незаслуженно заподозренных честных битых фраеров, помалкивали, но
поглядывали теперь на Хозяина с естественным осуждением и неудовольствием.
Делать здесь стало совсем уж нечего.
- В письменном виде, пожалуйста, - сказал он майору и сунул ему в
нагрудный карман свою визитку. - Я принимаю заявителей по нечетным дням, с
двенадцати до четырнадцати...
Майор поперхнулся на полуслове - не потому, что ядовитые вежливости
эти его сколько-нибудь задели, а потому как раз, что ничего он за
собственным рыком и ревом не расслышал, а расслышать ему их хотелось:
Хозяин, все-таки, не каждый день с ним разговариваешь. Однако, Хозяин
повторять ему ничего, разумеется, не стал, а повернулся тут же и пошел
сквозь толпу, которая расступалась почтительно и охотно, источая при этом
и льстивость, и неприязнь, и изумление, и одобрение, и еще довольно много
других, противоположных между собою, чувств, которые сами по себе редкими,
пожалуй, не были, но редко, однако же, встречались все вместе, разом, в
одном букете и в таких концентрациях.
Спокойный, хотя и профессионально настороженный Майкл (он шел впереди
и именно пред его каменным квадратным ликом толпа раздавалась "в стороны,
в мрак") проводил его к машинам. Ванечка, как водится, прикрывал собою
тылы, ухитряясь каким-то чудесным образом совсем при этом не наступать на
пятки.
У машин (они, обе, поставлены были цугом на обочине) имели место
какие-то не совсем штатные события. Костя Балуев почему-то был при машинах
не один - стоял между ними и крепко придерживал за предплечье некоего
мелкого мужичка, который слабо, как бы формально, дергался, норовя
освободиться, и при этом смотрел злобно с видом насмерть перепуганного
животного, залетевшего вдруг в западню.
- В чем дело? - осведомился он, подойдя. - Кто таков?
- А вот такая интересная фигура, - пояснил Костя, продолжая
придерживать и осаживать. - Сам подошел. С хитрым видом. Подсказал дорогу
в объезд - через Сплавной и Некрасово. Примерно десять кэмэ. Но почему-то
- шепотом. И вообще явно чего-то скрывает, жлобина. По-моему, так он -
наводчик.
- Чей наводчик? - спросил он с естественным недоверием.
- А вот этого, ихнего, Стеньки Разина. Гроб Вакулин которого зовут.
- Гроб?
- Ага. Имя у него по паспорту - Герб, но зовут его в народе ласково -
Гроб.
Он пожал плечами и, отворяя дверцу машины, спросил у наводчика:
- Дорога-то хоть приличная?
- Ну! - ответил наводчик. - Нормальная дорога. Как на нее станешь,
так и попрешь до самого Некрасова... - говорил он плохо, несвязно, и каша
у него была во рту, чтобы понять его, надо было напрягаться, словно он был
иностранцем. - И нечего меня хватать, будто я ворюга какая-то... Пусти!
Чего ты меня, в самом де...
- Цыц, - негромко сказал Майкл, и наводчик замолчал, словно его
заткнули пробкой.
Он включил курсограф, нашел карту района и тут же обнаружилась и
дорога. От того места, где они сейчас стояли на обочине, надо было сдать
назад метров пятьсот. Там имело место малоприметное ответвление от
автострады вправо: третьесортная дорожка (щебенка с гребенкой) на нежилое
ныне селение Сплавной, а потом по краю болота Дубровский Мох на опять же
нежилое селение Красная Вишерка. Было там где-то сбоку и названное
Некрасово, а далее эта дорога шла на Поддубье, мимо Лушина болота, на
Горнецкое, Климково и заканчивала свою тридцатикилометровую дугу у
населенного пункта Добрая Вода, совсем рядом с автострадой. Весь объезд
этот словно нарочно был кем-то построен на случай огненной баррикады
поперек пути Петербург-Москва на отрезке Большая Вишера - Малая Вишера.
- А вы сами-то откуда? - спрашивал между тем снаружи у наводчика
подчеркнуто вежливый Ванечка.
- Да с Маловишеры я. Местный.
- А здесь как оказались?
- Так... это... Авария! Я и приехал.
- На чем?
- Как на чем? На этом... на мотоцикле... - что-то не ладилось у
наводчика не только с дикцией, но и с внутренней логикой, говорил он и
вообще-то не совсем уверенно, а тут и вовсе его заклинило. - На
ве
...Закладка в соц.сетях
