Жанр: Электронное издание
THEOREM
...полне прилично, а все равно - будто в говне искупался.
Станислав промолчал. Он так не считал. Ему казалось, что он вел себя
хорошо. Не просто прилично, а - хорошо. Пусть не слишком, может быть,
умно, но - честно. В конце концов, честность всегда глуповата. И он честно
держался до самого конца, до тех пор, пока был ну хоть какой-нибудь смысл
держаться... Однако никто, кажется, кроме него, так не думал.
- Понимаешь, - сказал Жека. - Им ведь надо было от тебя только одно:
чтобы ты подтвердил факт РАСПРОСТРАНЕНИЯ. И ты - подтвердил.
- Это не я подтвердил, это Семка подтвердил, а я только с ним не
спорил...
- Не существенно. Это для тебя важно, для меня важно: сразу или не
сразу, легко или с трудом, сопротивлялся или лег, лапки кверху. А им это
все без разницы, их - нравственные императивы не интересуют. Распространял
подследственный свои антисоветские сочинения или нет? Да, распространял,
что и подтверждается показаниями свидетелей, не состоящих в родстве...
- Что же я, по-твоему, должен был делать? - угрюмо сказал Станислав.
- В полный отказ уйти?
- Откуда я знаю! Ты что думаешь, я тебя критикую, что ли? Да ни в
малейшей! Я только говорю, что с ними всегда так: сдаешься им - весь в
говне, сопротивляешься, можно сказать, до последней капли крови - все
равно в говне... Учреждение такое у них, понимаешь? Невозможно побывать
там - и чтобы потом не в говне.
- В несознанку надо было уходить, вот что... - сказал Станислав с
тоской. - НЕ ЗНАЮ, НЕ ПОМНЮ, НЕ ДОГАДЫВАЮСЬ... "Да, очень может быть, вы и
правы, гражданин майор, может быть все это так и было, но я-то этого НЕ
ПОМНЮ! Мирлин вот помнит, а я - нет".
- Ну да, ну да. "Он говорит, что это было в экстазе, а я точно помню,
что это было в сарае..." Как же, разбежался! Неужели же ты думаешь, что у
них на такого вот ловкача управы не найдется? Найдется, будь спок!
ОРГАНЫ!.. Знаешь что: давай Виконта позовем и надеремся. У меня Танька к
мамане своей уехала, в деревню, и детей забрала, так что я человек
безусловно вольный...
Так они и поступили - Станислав с Виконтом, полностью в говне, а
Евгений Малахов - в незапятнанно-белых одеждах.
А на третий день, вечерком, часов этак в восемь, позвонил вдруг майор
Красногорский, Вениамин Иванович.
- Здравствуйте, Станислав Зиновьевич! - сказал он радостно, будто сто
лет не разговаривали. - ОЧЕНЬ хотелось бы вас повидать.
- Когда? - спросил Станислав мрачно.
- Да хоть сейчас, если можно.
- Вы что, и по вечерам работаете? Я так вот - нет. Давайте тогда уж
завтра, что ли, с утра... Хотя подождите, завтра суббота...
- Станислав Зиновьевич, голубчик, это я к вам не по делу. Или, говоря
точнее, не совсем по делу. Это у меня к вам разговор сугубо личный.
- О чем это у нас с вами может быть сугубо личный разговор?
- Ну, Станислав Зиновьевич! Не по телефону же!..
- А почему бы и не по телефону? Вы же меня клятвенно заверили, что не
прослушивается...
- Ах, Станислав Зиновьевич, ну не будьте вы таким въедливым,
поверьте, это и ваших интересах тоже, не только в моих...
В общем, договорились так: через час, у Станислава дома, и чтобы
недолго - Станислав человек занятой и усталый.
Когда майор ему позвонил по телефону, он валялся на диване и читал (в
пятнадцатый раз) "Гиперболоид инженера Гарина". Теперь пришлось
имитировать кипучую плодотворную деятельность - на письменный стол, в круг
света под фамильную лампу с зеленым абажуром, брошены были в нарочитом
деловом беспорядке расчеты по давно забытому договору с Двадцать Вторым
СКБ, и даже казенный "хьюлетт" с программным управлением был выставлен
напоказ и демонстративно включен, дабы мигали красные цифры на дисплее, и
вообще...
Нельзя сказать, чтобы он как-то особенно нервничал в ожидании, но и
спокойным он себя тоже отнюдь не ощущал. Было ему ясно, что готовится
какая-то очередная пакость и что опять он будет весь в говне со всей своей
хваленой честностью и нравственной непреклонностью шестиклассника.
"Коготок увяз - всей птичке пропасть...", крутилось в голове его -
бессмысленно и обреченно. Зацепили - теперь уж не отпустят. Гасите свет,
спускайте воду...
Майор явился с королевской точностью, ровно через час, и предстал не
похожий на самого себя - в легкомысленной шелковой бобочке лилейно-белого
цвета, в подержанных линялых джинсах, на ногах - не новые кеды, на лице -
радушная, совершенно штатская улыбка, в руках - кейс. Вот только улыбка
была какая-то неестественно напряженная, а кейс - излишне роскошный. И
этот кейс, и эта улыбка неприятно дисгармонировали с заданным (и
симпатичным) обликом простого советского кандидата технических наук,
забежавшего по случаю - передать привет от ребят из ростовского ВНИИАШа.
Но однако же и госбезопасностью от гостя определенно не пахло, что,
впрочем, в данной ситуации отнюдь не успокаивало, а, наоборот,
настораживало и даже - пугало.
Станислав молча провел его в комнату и пригласил сесть за обеденный
стол со скатертью и пепельницей. Вениамин Иванович, поблагодарив, уселся,
положил сверкающий кейс перед собою, как бы держа его наготове, и без
всякого перехода начал свой текст на тему: я-де здесь не по службе, а по
делу, которое касается вас, Станислав Зиновьевич, даже больше, чем меня...
Станислав слушал его вполуха, даже, пожалуй, вовсе не слушал, тоска
охватила его и дурное ощущение неизбежной пакости и очередного унижения.
Он смотрел на майора, как бы отстраненно признаваясь себе, что движения у
него ловкие и точные и что вообще глядится майор в своем внеслужебном
обличии действительно вполне даже симпатично: ладный, очень крепкий, и
светлые глаза - без всякой этой непреклонной пронзительности, а наоборот
почему-то как бы ищущие понимания и взывающие к сочувствию... Глядя на
него, Станислав вдруг вспомнил навсегда, казалось бы, забытого Дядю Вову -
смешного и доброго паренька, замещавшего у них в седьмом классе впавшего
вдруг в запой физрука. Дядя Вова тоже был такой вот округло коренастый,
простоватый, и глаза его просили о сочувствии. Он занимался каким-то
странным видом спорта - он был СИЛОВИК: они там у себя приседали на одной
ноге раз по триста, играли двухпудовками, подтягивались на одной руке, и
все такое... Дядя Вова мог подтянуться на одной руке ДВЕНАДЦАТЬ раз - в
жизни своей никогда больше не видел Станислав человека, способного сделать
это даже ОДИН раз...
Вторым планом, впрочем, Станислав отмечал про себя, что в кейсе у
майора, скорее всего, находится включенный диктофон, а поэтому вести себя
надобно с повышенной осторожностью. Так сказать: "Снизить скорость,
повысить внимание..."
Разговорам о том, что все это-мол "не по делу" и "все это-де в ваших
же интересах", он не верил, разумеется, ни малой секунды, и тем более
поэтому подозрительным и даже зловещим показалось ему поведение коварного
майора, взявшего вдруг сразу же после невнятного своего, явно
стандартного, вступления какую-то совершенно несусветную, почти пугающую
манеру объяснения.
Наш разговор имеет исключительную важность, объявил майор. МОЖЕТ
БЫТЬ, имеет, поправился он тут же и раскрыл свой кейс. Я хочу записать его
на пленку, потому что, вполне возможно, мы с вами, МЫ С ВАМИ, подчеркнул
он, будем потом заново прослушивать этот наш разговор, и дополнять его, и
анализировать. С этими словами он извлек из недр кейса маленький черный
(японский, видимо) магнитофончик, включил его (красный огонек загорелся) и
демонстративно положил на середину скатерти, а кейс убрал под стол.
Я знаю, что вы боитесь меня, продолжал майор, - нет, не майор, а
совершенно штатский человек, Вениамин Иванович Красногорский, явно
ощущающий себя сейчас не в своей тарелке, явно нервничающий, совсем ни в
себе и ни в чем не уверенный. Я знаю, что вы думаете сейчас, что я хочу
вас как-то обмануть, втянуть в грязное дело, завербовать... Нам с вами
надо как-то проскочить этот этап. Очень скоро вы поймете, что все у нас
обстоит совсем не так и что я вас тоже боюсь и имею для этого весьма
серьезные основания.
Сначала беседа наша будет похожа на допрос, продолжал (становясь уже
совсем не похожим на себя, - нервно постукивая костяшками обеих рук по
скатерти и улыбаясь почти искательно) Вениамин Иванович. Но вы скоро
поймете, что никакой это не допрос, а просто мне надо убедиться
спервоначалу в правильности своих догадок... То есть, я и так в них
убежден, иначе бы я не пришел сюда и не заводил бы с вами... Короче,
сначала я хочу, чтобы вы искренне и точно ответили на несколько очень
простых вопросов. Все они требуют - для начала - только бинарного ответа:
да - нет. Они абсолютно вас ни к чему не обязывают. Некоторые ответы я
знаю заранее, некоторые - нет, но тут возможны разные варианты, которые я
не способен просчитать...
Видимо, именно неестественность, даже - противоестественность
ситуации побудила Станислава сказать хоть что-нибудь - остановить этот
непонятный поток слов и эмоций, который пугал даже больше, чем
отвратительный (пусть!), но незамысловатый при этом, нажим в целях сломать
и вербануть.
- На одной руке вы сколько раз можете подтянуться? - спросил он
неожиданно для себя и уж конечно - для майора.
Вениамин Иванович замолчал на полуслове, потрясенно мигнул, а потом
обрадовался вдруг, разулыбался, засиял:
- Шесть раз! - сказал он с гордостью. - Но только на правой. А на
левой - один, много - два.
- Что ж вы так... - заметил Станислав, совершенно не понимая, что ему
теперь делать с полученной информацией. - Надо бы и на левой тоже...
- Не получается, - признался Вениамин Иванович со вздохом, но тут же
спохватился. - Я рад, что вы чувство юмора не потеряли, - сказал с
искренней доброжелательностью. - Знаете, если люди шутят - дело пойдет.
Станислав не был в этом так уж уверен (да и не шутил он вовсе -
просто сорвалась с языка глупость какая-то), но спорить не стал. А
Вениамин Иванович продолжал просительно:
- Ну, вы позволите?.. Несколько вопросов?.. - и, не дожидаясь
согласия, спросил: - Имя такое - Калитин Александр Силантьевич - вам
знакомо?
- Да, - сказал Станислав и, не удержавшись добавил: - Я же вам уже
говорил.
- Он был вашим хорошим другом, правильно?
- Да.
- А почему он вдруг уехал в Москву, вы не знаете?
- Знаю. Но разговаривать об этом не буду.
- Почему?
- Не хочу.
- Но вы не поссорились с ним?
- Нет, конечно. С чего это вдруг?
- Ну, я не знаю... Всякое бывает, согласитесь... Ладно. А Шерстнева
Константина Ильича вы знали?
- Уже говорил вам: нет.
- Но вы все-таки попробуйте вспомнить. Я вам сейчас напомню. В
пятидесятом вы поступали на физфак, помните?
- Ну.
- Проходили собеседование, так?
- Да. И меня не приняли. Без объяснения причин.
- Но вы помните, как все это было? Попытайтесь вспомнить. Вот вы
вошли в комнату. Там сидела комиссия...
Станислав честно попытался вспомнить.
- Не помню ничего, - сказал он. - По-моему, там было темно и
накурено, как в пивной. Сидели какие-то люди за столом. Человек пять.
Очень недоброжелательные. Я совершенно не понял, почему они на меня так
наезжают, но ясно было, что дела мои - говно, простите за выражение...
- Ну-ну.
- Все. Никто мне не представлялся, знаете ли. Так что если и сидел
там этот ваш Шерстнев, то это осталось для меня тайной, покрытой мраком...
- И вы никого из них не запомнили?
- Нет, конечно. Там один на меня особенно злобно наезжал - белокурый
такой, помнится, был, молодой... А все прочие - на одно лицо.
Вениамин Иванович некоторое время молчал, взгляд у него остановился,
словно кто-то там у него внутри ударил вдруг по тормозам.
- Это и был Шерстнев, - сказал он наконец.
- Да? Ну и сука! Он же меня тогда совершенно зажрал. Вопросов сто,
наверное, задал, гад белоглазый. Видимо, была ему дана установочка -
завалить чесэвээна. Вот он и завалил, молодчага. "Молодец и здоровляга и
уж навернОе не еврей!.."
- Вы думаете, он был еврей?
- Господи, да нет, конечно. Это присловка есть такая, вот и все...
Откуда в те годы еврей на физфаке?!
Он спохватился, что ведь запись идет, на пленку, и прикусил язык.
Однако, поздно. Идиот, сказал он себе. Кретин.
- Я хочу сказать, тогда шла борьба с космополитизмом, - пояснил он, -
ныне осужденная. Культ личности.
- Да, действительно... - медленно проговорил Вениамин Иванович. -
Так. Ну, хорошо. Теперь - Каманин Николай Аристархович?
- Уже говорил вам. Книжки его читал. Очень люблю у него "Охотников за
невозможным". Рассказы есть у него блистательные. Но лично - незнаком. И
даже не видел никогда. Разве что по телеку, но не помню.
- Он не любил выступать по телевидению.
- Тем более. Значит, и по телеку не видел.
- Но вы ему симпатизировали, правильно я понял? Хотя и заочно, так
сказать.
- Да. По всем слухам он был добрый мужик. Любил выпить, любил людям
помогать, деньги у него не держались. Заступался... - Он чуть было не
ляпнул: "За Бродского".... - за людей. И вообще.
- Ясно, - сказал Вениамин Иванович почему-то с разочарованием в
голосе и продолжил. - Теперь - Гугнюк Николай Остапович.
- Как?
- Гугнюк. Николай Остапович.
- Первый раз слышу. Он - кто?
- А Берман Амалия Михайловна?
- Амалия Михайловна? У нас тут в квартире девятнадцать жила Амалия
Михайловна. Но я не уверен, что она Берман.
- Это вы о ней пишете в вашем романе?
- Да. Только это не роман. И не повесть даже. Это - рассказ.
- Ну да? - поразился Вениамин Иванович. - Такой большой?
- Это не мое мнение. Это мнение редколлегии.
- Понятно. Значит, Амалия ваша Михайловна это лицо реальное?
- Абсолютно. Все, что про нее написано - сущая правда. Она умерла лет
десять назад, а то могли бы у нее сами спросить.
- Да. Я знаю. И очень жалею, что ее нет. Она бы, наверное, могла бы
нам кое-что интересное рассказать... Ну, ладно. А знаком ли вам Габуния
Иван Захарович?
Станислав не удержался - поморщился.
- Ну да. Ну, ходил к нам он одно время... В общем, да. Знаком. Он
помер, по-моему, уже...
- Я вижу, вы не очень-то к нему благоволили?
- А вам какая разница?.. Слушайте, а к чему все эти вопросы? Может,
вы мне прямо и ясно скажете, в чем дело?
Тут Вениамин Иванович словно сорвался:
- Да обязательно! - вскричал он с непонятной какой-то досадой. -
Скажу, и обязательно. Только - потом. Я, можно сказать, потому и терзаю
вас сейчас, чтобы понять, как... КАК, черт возьми, рассказать вам суть,
чтобы вы поняли и поверили. Если я прямо сейчас вот, с ходу, все вам
выложу, вы просто пошлете меня подальше, и никакого разговора не
получится. А мне надо, чтобы получился!
- Е-мое... - сказал Станислав, опешив даже несколько от такого
напора. - Что еще за тайны Апраксина двора? Наследство, что ли, мне
засветило из-за бугра?..
- Нет. Не наследство. И вообще, не надо зря гадать. Просто отвечайте
мне, и все.
- Ну хорошо, хорошо. Валяйте дальше. Кто там у вас?
- Нет, - сказал Вениамин Иванович твердо. - Сначала, все-таки,
скажите мне: вы плохо к нему относились, к этому Габуния? Не любили?
- Слушайте, мне было тогда пятнадцать лет... Или тринадцать? Неважно.
Он повадился ходить, ласковый такой, приторный, песни все с мамой пел
дуэтом... Явно целился мне на роль нового папаши. А у самого - сыну уже
было лет тридцать... За что мне его было любить?..
Он замолчал. Какого черта? Не хочу я об этом говорить. О мамином
взгляде, который однажды поймал, брошенном на этого типа... И как он
особенно противен был, нализавшись портвейна... Он любил заложить за
галстук, этот обрусевший грузин (или мингрел?) - пил как грузин, а
напивался как русский... К черту его.
- Ясно. Согласен... А теперь такая фамилия: Каляксин Сергей Юрьевич.
- Каляксин?
- Да. Сергей Юрьевич.
Станислав помотал головой.
- Не помню. А он кто?
- Он был проректором Четвертого медицинского.
- А. Так его Виконт... в смысле, Виктор Григорьевич, наверное, должен
знать... - Он снова прикусил себе язык. Ч-черт, трепло. Решено же было:
никаких имен! Трепло, языкатое, невоздержанное...
- Да. Виктор Григорьевич его, скорее всего, знает, но я думал, что и
вы, может быть...
- Нет. И не слышал даже про такого.
- Понятно. Но вот имя академика Хухрина вам, конечно, известно
хорошо?
- Конечно. Он был мой Большой Шеф. Он умер, между прочим. Буквально
несколько дней назад. Отпевали в Никольском.
- Да, я слышал... Довольно странное завещание для члена партии с
"надцатого" года...
- Н-ну, это как сказать...
- Ладно, господь с ним. Значит, с академиком вы общались регулярно,
правильно я вас понял?
- Ну, это как сказать, - повторил Станислав. - Он был там... в
заоблачных академических высях. Но я докладывал ему пару раз по работе. Он
ко мне, говорят, хорошо относился, ПРОДВИГАЛ. Зарплату повысил без всякого
сопротивления... Он, говорят, был вполне приличный начальник - свое дело
знал и в чужие не лез...
Вениамин Иванович покивал, тоже как бы отдавая должное ушедшему от
нас вполне приличному начальнику. Потом сказал:
- А вот разрешите у вас спросить, Станислав Зиновьевич... В вашем
романе... Как бы это выразится... Насколько велика там доля вымысла?
Станислав посмотрел на него. Майор приветливо и, по-прежнему
искательно улыбался. Он ждал ответа. Зачем-то нужен был ему ответ на этот
абсолютно здесь неуместный вопрос.
- Да как вам сказать... Какие-то мелочи, детали, психологические,
знаете ли, изыски - да, это все вымысел. Но если брать сами факты... Ну, я
исключаю, естественно, историю с ребенком Марии... с ребенком - это,
конечно, чистая фантазия...
- Разумеется, - поддакнул Вениамин Иванович, - я так и понял.
- Да... А в остальном... А что, собственно, вызывает там у вас
сомнения?
- Ну, это не сомнения... Это, как бы вам сказать... Скажем, случай с
газиком, который чуть не свалился...
- Полная правда. Пятеро свидетелей.
- А случай с осколком, который упал рядом с вами? В блокаду.
- Тоже полная правда.
- А эта история с людоедом?..
- Во дворе? Тоже. Клянусь! Я иногда во сне его вижу: стальные круглые
очки, седая щетина и - топор, прямо у меня перед носом...
- И так - все двадцать случаев?
- Строго говоря - двадцать четыре. Да. Ничего не выдумал.
- Но ведь это странно.
- Еще бы. Иначе бы я и романа писать не стал.
- И вы никогда не пытались как-то объяснить все это? Ну, хоть как-то?
- Конечно, пытался... - Станислав насторожился. Вопросы были слишком
уж невинны. И праздным даже. Тут что-то было не так. Кажется, майор
готовился нанести свой главный удар.
- И что же?
- А - ничего.
- Совсем ничего? - напирал майор.
- Совсем.
- Но ведь не может же все это быть чистой случайностью!
- Наверное. Но мне надоело ломать над этим голову.
- Вы же ученый.
- Ну и что?
- Это ваша работа - ломать голову.
Станислав усмехнулся.
- Моя работа - ломать голову над системными задачами. Мне за это
деньги плОтят.
И тут, весь подавшись вперед и совершенно перестав улыбаться,
Вениамин Иванович сказал севшим голосом:
- Однако же, вам придется поломать голову и бесплатно тоже. Все люди,
про которых я сейчас с вами говорил, - умерли. И все они умерли очень
похоже - примерно так же, как ваш людоед с топором: их убил осколок,
которого не было. И все они, так или иначе, связаны с вами, Станислав
Зиновьевич. Все, без исключения. Понимаете, что получается? Есть десяток
людей, умерших странной смертью, какой обычно не умирают, сама причина
смерти их - загадка, собственно, они не умерли, они _п_о_г_и_б_л_и_, и все
они, в большей или меньшей степени, - ВСЕ! - связаны с вами.
- Что значит связаны? - спросил Станислав растерянно. Такого он не
ожидал.
- Значит: либо они - ваши знакомые, личные, либо - знакомые ваших
хороших знакомых. Все без исключения.
- И всех убило осколком?
- Вы сами же пишете: НЕ БЫЛО НИКАКОГО ОСКОЛКА!
- Ну, мало ли что мне там почудилось. Был, наверное, а я...
- Не было никакого осколка, Станислав Зиновьевич. В том-то вся и
штука. НЕ БЫЛО!
Последние слова Вениамин Иванович сказал почти шепотом. Лицо его
снова остановилось. Он откинулся на спинку стула и принялся вдруг
совершать нервные манипуляции: сцепил пальцы и громко захрустел ими, потом
сильно потер ладонями щеки, нос, словно бы вдруг зачесавшийся, шею - по
обе стороны, и снова сцепил пальцы. У него вдруг сделался вид человека,
глубоко во всем разочарованного и даже отчаявшегося. Станислав смотрел на
него молча. Они оба молчали, и довольно долго. Потом магнитофон тихонько
щелкнул, и красный огонек погас. Вениамин Иванович торопливо и жадно
схватил его, извлек кассету, перевернул, сунул обратно. Красный огонек
загорелся снова.
- Вы что же это - хотите меня обвинить в убийстве? - спросил наконец
Станислав. На всякий случай. Он знал, что это не так.
Вениамин Иванович только косо ухмыльнулся в ответ. Ухмылка эта
означала: не много же стоит твоя хваленая ученая голова.
- Я уверен, что вы ни в чем не виноваты, - сказал он. - Человек не
может быть виноват в том, что он существует, верно ведь?
- Я не понимаю вас, - сказал Станислав. Предчувствие унижения и срама
стремительно превращалась в нем в предчувствие какой-то беды. Холодный ком
внутри пошел вдруг наматываться сам на себя, расти, леденя кишки.
- Если вы спрашиваете моего мнения, - проговорил Вениамин Иванович,
тщательно подбирая слова, - то я скажу: вы ни в чем не виноваты, но, с
другой стороны, если бы вас не было на свете, все эти люди были бы сейчас
живы... Во всяком случае, они не умерли бы такой странной смертью.
- Но это же чушь какая-то, - сказал Станислав беспомощно. - Причем
тут я?
- Не знаю. Не понимаю сам. Но хочу понять. Иначе бы я здесь с вами не
сидел.
Некоторое время Станислав молчал. Конечно, известная логика в
рассуждениях майора была. Но это была логика шизофренического мышления,
когда из десяти возможных выводов выбирается самый неожиданный.
- Вы можете мне ясно сказать, чего вы от меня хотите? - спросил он
наконец.
- Да. Я хочу, чтобы вы помогли мне разобраться в этой истории. Чтобы
вы сами разобрались, и мне бы разобраться помогли.
- Но я же ничего не понимаю, вы что, не видите? - сказал Станислав. -
Как я могу вам помочь? И вообще... простите, конечно, но почему я вообще
должен вам верить?..
- Да ничего вы мне не должны, - сказал Вениамин Иванович с досадой. -
Не верите - не надо. А только я советую вам - поверить. И разобраться я
вам советую. Потому что если не вы разберетесь, так разберется кто-нибудь
другой, и тогда вам хорошо не будет, это вы понимаете?
- Нет.
- Очень жалко, что не понимаете. Вы человек - необычный. Вы же
ПАРАНОРМАЛЬНЫЙ человек. Это хоть вы заметили? Заме-етили! Даже роман об
этом написали. Только не желаете, сказавши "а", сказать и "б". Хотите,
чтобы кто-нибудь другой сказал? Необычные люди на дороге не валяются, их,
знаете ли, специально ищут...
- Зачем?
- Для пользы дела!
Это была угроза. Вернее, предупреждение. Доброе предостережение.
Забота о. Корысть какая-то тоже здесь была, но не злая, нет. Он хочет
добра - и мне, и себе, естественно. Но не "для пользы дела", а для своей и
моей пользы...
- Я добра вам хочу, Станислав Зиновьевич, - сказал майор тоскливо. -
Вам и себе. Нам обоим, понимаете?
- Вы что, мысли умеете читать?
- Нет. Мысли читать невозможно, - сказал майор с неожиданным каким-то
удовольствием. - Но их возможно отгадывать. Как загадки. "У кольца два
конца, а посередине - гвоздик".
И эти дурацкие его слова что-то решили для Станислава.
- Ну, хорошо, - сказал он. - Ну, ладно. Я готов подумать,
пожалуйста... Но мне же материалы ваши понадобятся. Я хочу глазами
прочитать: кто они, что они, как умерли и так далее. В это же нельзя
просто так вот - взять и поверить, Ведь что у вас получается - сидит
злодей Красногоров как паук в паутине, а вокруг него людей как косой
косит... Вы что, уверены, что знаете ВСЕ такие случаи? Ведь это очень
важно, чтобы известны были именно - ВСЕ.
- Уверен.
- Откуда у вас может быть такая уверенность, я не понимаю.
- От верблюда. Ну что вы в самом деле как ребенок, Станислав
Зиновьевич! Неужели не понимаете?!
Станислав понимал. Он просто никак не мог в это поверить. Ему никак
было не расстаться с уютным (теперь оно казалось уютным) предположением,
что все это - какая-то сложная провокация, имеющая целью окончательно
добить Сеню Мирлина, а его, Красногорова, закатать в ковер предательства.
Он понимал уже и то, что это не так, и жалел, что это не так, потому что
это было бы хоть и не проще, но, по крайней мере, не так странно и жутко.
- Давайте материалы, - сказал он. Надо было кончать. Пусть оставит
бумаги и уходит. Надо сесть и все тщ-щательно продумать. Виконта позвать.
Немедленно.
- Договорились... - сказал Вениамин Иванович без всякого энтузиазма и
с каким-то даже усталым пренебрежением. Он извлек из-под стола свой кейс и
раскрыл его - так, чтобы Станислав не мог видеть содержимого. - Материалы
- вот... - он выложил на скатерть папку средней толщины. - Я, пожалуй, и
магнитофон вам оставлю, хотите? Но все это - ДСП. Предупреждаю заранее.
- Я вам никаких подписок не давал, - возразил Станислав. - И не дам.
- Станислав Зиновьевич, - сказал майор, закрывая глаза, как бы от
утомления непонятливостью собеседника. - Прошу вас. Не надо
...Закладка в соц.сетях
