Жанр: Электронное издание
07
.... Господствующие страты предприняли
крупную образовательную кампанию (с использованием школьной системы
и вооруженных сил), дабы уверить свои внутренние опасные классы
в этом тождестве цели. Замысел состоял в том, чтобы убедить опасные
классы вложить свои силы в современность технологии, вместо того
чтобы громогласно требовать современности освобождения.
На идеологическом уровне именно из-за этого происходила вся
классовая борьба XIX в. И в той мере, в какой рабочее и социалистическое
движения пришли к признанию ведущей роли и даже главенства
современности технологии, они эту классовую борьбу проиграли. Они
променяли свою лояльность государствам на очень скромные (пусть и ре-
альные) уступки в достижении современности освобождения. И к тому
времени как наступила Первая мировая война, всякое чувство главенства
борьбы за современность освобождения в самом деле погасло, а рабочие
каждой из европейских стран смыкались вокруг священного знамени
и национальной чести.
Первая мировая война отметила триумф либеральной идеологии
в европейско-североамериканском центре миросистемы. Но она же отметил
а и точку, в которой на первый план вышел центр-периферийный
политический разлом в миросистеме. Европейские державы едва успели
реализовать свои последние мировые завоевания последней трети XIX в.,
когда начался откат Запада.
По всей Восточной Азии, Южной Азии и Ближнему Востоку (с последующими
продолжениями в Африке и отголосками в номинально
независимой Латинской Америке) начали возникать национально-освободительные
движения - под многими личинами, и разной степенью
успеха. В период с 1900 по 1917 гг. разнообразные формы националистических
восстаний и революций были отмечены в Мексике и Китае,
в Ирландии и Индии, на Балканах и в Турции, в Афганистане, Персии
и в арабском мире. Новые "опасные классы" теперь начали подним
ать голову; они поднимали знамя современности освобождения. И дело
не в том, что они были против современности технологии, а в том, что их
живает победу, обеспечивая всевозрастающее процветание, просвещение и
освобождение рода человеческого. - Прим. перев.
134
собственная надежда на технологическую модернизацию мыслилась ими
как функция от предварительного достижения освобождения.
Годы с 1914 по 1945 были отмечены одной длительной борьбой
в центре системы - преимущественно между Германией и Соединенными
Штатами, за гегемонию в миросистеме, схваткой, в которой, как
мы знаем, одержали победу Соединенные Штаты. Но те же самые годы,
и годы последующие, были периодом куда более фундаментальной
схватки между Севером и Югом. Уже который раз, господствующие
страты (локализованные на Севере) попытались убедить новые опасные
классы в тождестве двух современностей. Вудро Вильсон выдвинул принцип
самоопределения наций, а президенты Рузвельт, Трумэн и Кеннеди
предложили проблему экономического развития слаборазвитых стран -
в мировом масштабе структурные эквиваленты всеобщего избирательного
права и государства благосостояния на национальном уровне внутри
зоны центральных государств.
Уступки были в самом деле скромные. Господствующие страты предложили
также "идентичность" в форме единства свободного мира против
мира коммунистического. Но эта форма идентичности была встречена
с огромным подозрением так называемым "третьим миром" (то есть
периферийными и полупериферийными зонами минус так называемый
советский блок). "Третий мир" рассматривал так называемый "второй
мир" как в действительности относящийся к его собственной зоне и потому
объективно находящийся в том же лагере. Однако, столкнувшись
с реальностями мощи США в сочетании с символически (но по большей
части лишь символически) оппозиционной ролью СССР, "третий мир"
в основном отдал предпочтение неприсоединению, и это означало, что
он так и не "отождествил" себя с центральной зоной подобно тому, как
трудящиеся классы внутри центра в свое время дошли до самоотождествления
с господствующими стратами в общем национализме и расизме.
Либеральная геокультура в мировом масштабе в XX в. действовала не так
хорошо, как в национальном масштабе в центральных зонах века XIX.
Но все же либерализм еще был в силе. Вильсоновский либерализм
сумел соблазнить и укротить ленинский социализм путями, параллельными
тем, которыми в XIX в. европейский либерализм соблазнил и укротил
социал-демократию 13). Ленинской программой стала не мировая революция,
но антиимпериализм плюс строительство социализма, что при
ближайшем рассмотрении оказывалось всего лишь риторическими вари-
антами вильсоновско-рузвельтовских концепций самоопределения наций
и экономического развития слаборазвитых стран. В ленинской реальности
современность технологии опять стала предварять современность
освобождения. И так же, как господствующие либералы, якобы противостоящие
им ленинисты утверждали, что на деле эти две современности
тождественны. И с помощью ленинистов либералы Севера начали
13) См. главу "Концепция национального развития, 1917 - 1989: элегия и
реквием" в настоящем издании.
понемногу обрабатывать национально-освободительные движения Юга
в направлении этого тождества двух современностей.
В 1968 г. ЭТО УДОБНОЕ КОНЦЕПТУАЛЬНОЕ РАЗМЫВАНИЕ ГРАНИЦ МЕЖду
двумя современностями было громогласно и энергично оспорено всемирной
революцией, которая приняла форму преимущественно, но не исключительно,
студенческих восстаний. В Соединенных Штатах и Франции,
в Чехословакии и Китае, в Мексике и Тунисе, в Германии и Японии
случались волнения (иногда с человеческими жертвами), которые, при
локальных различиях, все в основном имели одни и те же принципи-
альные проблемы: современность освобождения - так и не достигнутая;
современностьтехнологии - коварная ловушка; либералам всех мастей -
либеральным либералам, консервативным либералам и особенно либерал
ам-социалистам (то есть старым левым) верить нельзя - на самом деле
они-то и есть главное препятствие освобождению 14).
Я сам оказался втянут в средоточие этой борьбы в США, которым
оказался Колумбийский университет 15), и у меня преобладают два воспомин
ания об этой "революции". Первое - это неподдельный восторг
студентов; через практику коллективного освобождения они открывали
то, что ощущалось ими как процесс личного освобождения. Второе -
это глубокий страх, вызванный таким выходом освободительных настроений
среди большинства профессуры и администрации, и более всего
среди тех, кто считал себя апостолами либерализма и современности.
Им в этом всплеске виделось иррациональное отрицание очевидных благ
современности технологии.
Всемирная революция 1968 г. вспыхнула и затем утихла, или скорее
- была подавлена. К 1970 г. запал более или менее иссяк повсеместно.
Однако эта революция оказала глубокое воздействие на геокультуру, ибо
1968 г. поколебал господство либеральной идеологии в геокультуре миросистемы.
Тем самым, он вновь поставил на повестку дня вопросы,
которые либерализм XIX в. закрыл или вытеснил на периферию публичных
дебатов. Во всем мире как правые, так и левые начали вновь
отходить от либерального центра. Так называемый новый консерватизм
был во многом воскрешенным старым консерватизмом первой половины
XIX в. И аналогичным образом, новые левые во многом явились воскрешением
радикализма начала XIX в., который, напомню, в те времена еще
обозначался термином "демократия" - термином, позже присвоенным
центристскими идеологами.
Либерализм не исчез в 1968 г.; однако утратил свою роль определяющей
идеологии геокультуры. В 1970-е гг. наблюдался возврат идеологи14)
Более полный анализ мировой революции 1968 г. см. в моем эссе: 1968,
revolution in the world-system // Geopolitics and geoculture: Essays in the
changing world-system. Cambridge: Cambridge University Press, 1991. P.
65 - 83.
15) Превосходное изложение см.: Jerry L. Avorn et al. Up against the Ivy wall:
A history of the Columbia crisis. New York: Atheneum, 1968.
ческого спектра к настоящей триаде, ликвидировавший размывание трех
идеологий, которое произошло, когда они de facto превратились попросту
в варианты либерализма в период между примерно 1850 и 1960-ми гг.
Казалось, дискуссия вернулась лет на 150 назад. Разве только что мир
ушел вперед в двух смыслах: современность технологии трансформировал
а мировую социальную структуру в направлениях, грозивших дестабилизиров
ать социальные и экономические основания капиталистической
мироэкономики, а идеологическая история миросистемы уже являлась
памятью, воздействовавшей на теперешнюю способность господствующих
страт поддерживать политическую стабильность в миросистеме.
Взглянем вначале на вторую перемену. Кто-то из вас удивится, что
я придаю такое значение 1968 г. как поворотному пункту. Вы можете
подумать - разве 1989-й, символический год краха коммунистических
режимов, не более значимая дата в истории современной миросистемы?
Разве 1989-й на деле не представлял собою крах социалистического вызов
а капитализму и потому окончательное достижение цели либеральной
идеологии - укрощения опасных классов, всеобщего принятия добродетелей
современности технологии? Ну, нет, определенно нет! Я вам
говорю: 1989-й был продолжением 1968-го и 1989-й был не триумфом
либерализма и оттого неизменности капитализма, но как раз наоборот
- крахом либерализма и громадным политическим поражением тех,
кому бы хотелось поддерживать капиталистическую мироэкономику.
В экономическом отношении в 1970-е и 1980-е гг. произошло то,
что в результате спада фазы "Б" цикла Кондратьева или стагнации
в мироэкономике, государственные бюджеты почти повсеместно подверглись
сильнейшему сжатию и негативное воздействие на государство
благосостояния было особенно болезненным в периферийных и полупериферийных
зонах мироэкономики. Это не относится к расширенной
восточно-азиатской зоне в 1980-е гг., но во время таких спадов всегда
бывает одна относительно небольшая зона, где дела идут сравнительно
неплохо именно благодаря общему спаду, и восточно-азиатский рост
1980-х никоим образом не опровергает общую закономерность.
Такие спады, конечно же, случались в истории современной миросистемы
неоднократно. Однако политические последствия данной конкретной
фазы "Б" цикла Кондратьева были тяжелее, чем во время прежних
таких фаз, просто потому, что предшествующая фаза "А" 1940 - 1970 гг.
по видимости отмечала мировой политический триумф национальноосвободительных
движений и других антисистемных движений. Иными
словами, именно потому, что в 1945 - 1970 гг. либерализм по всему
миру казался столь рентабельным, разочарование 1970-х и 1980-х было
особенно жестоким. То была надежда, которую предали, и вдребезги
разбитые иллюзии, в особенности, но не исключительно, в периферий-
ных и полупериферийных зонах. Лозунги 1968-го г. стали казаться все
более правдоподобными. Рациональный реформизм (a fortiori когда его
обряжали в "революционную" риторику) казался жестоким обманом.
В одной стране за другой в так называемом "третьем мире" население
повернулось против старых левых и обвиняло их в мошенничестве.
Население могло не знать, чем их заменить - там беспорядками, тут
религиозным фундаментализмом, где-то еще анти-политикой - но оно
было уверено, что псевдорадикализм старых левых на деле был липовым
либерализмом, который окупался лишь для небольшой элиты. Так или
иначе, население этих стран стремилось отстранить эти элиты. Оно
утратило веру в свои государства как действующие силы современности
освобождения. Скажем яснее: было утрачено не желание освобождения,
лишь вера в прежнюю стратегию ее достижения.
Крушение коммунистических режимов в 1989 - 1991 гг. было лишь
последним в длинной череде событий, открытием того, что и самая радик
альная риторика - не гарант современности освобождения и, наверное,
плохой гарант современности технологии 16). Конечно же, от отчаяния
и на мгновение население этих стран приняло лозунги оживившихся мировых
правых, мифологию "свободного рынка" (да такую, надо сказать,
какой и в Соединенных Штатах и Западной Европе не сыщешь), но то
был всего лишь мираж. Мы уже видим, как политический маятник пошел
вспять в Литве, в Польше, в Венгрии, повсюду.
Но верно и то, что не приходится ожидать, чтобы люди в Восточной
Европе или еще где-либо в мире снова поверили в ленинскую версию
обещаний рационального реформизма (под наименованием социалистической
революции). Это, конечно же, бедствие для мирового капитализма,
ибо вера в ленинизм служила, уж во всяком случае, лет пятьдесят, важной
сдерживающей силой для опасных классов в миросистеме. Ленинизм
на практике оказывал очень консервативное влияние, ведь он проповедов
ал неотвратимый триумф народа (отсюда, имплицитно, проповедовал
терпение). Теперь господствующие страты современной миросистемы лишились
защитного покрова ленинизма 17). Опасные классы могут теперь
снова стать действительно опасными. Политически миросистема стала
нестабильной.
В то же самое время серьезно ослабевают социально-экономические
основания миросистемы. Упомяну лишь четыре таких тренда, которые
не исчерпывают перечень структурных трансформаций. Во-первых, имеет
место серьезное истощение мирового фонда доступного дешевого труда.
За четыре века городским наемным рабочим уже неоднократно удавалось
задействовать свой переговорный ресурс для повышения доли прибавочной
стоимости, которую они получают за свой труд. Капиталистам, тем
не менее, всякий раз удавалось свести на нет отрицательный эффект,
производимый за счет этого на норму прибыли, благодаря расширению
совокупного фонда трудовых ресурсов. При этом на рынок наемного
труда поступали новые группы прежде не нанимавшихся работников,
16) См. прим. 17 на с. 106.
17) См. мое развернутое обоснование в главе "Крах либерализма" в настоящем
издании.
которые поначалу были готовы согласиться на очень низкую зарплату.
Охватившая весь земной шар окончательная географическая экспансия
капиталистической мироэкономики в конце XIX в. форсировала во всем
мире ускорение процесса оттока рабочей силы из деревни - процесс,
который зашел далеко и может быть по существу завершен в ближай-
шем будущем 18). Это неизбежно означает резкое увеличение мировых
затрат на рабочую силу как процентной доли общих затрат мирового
производства.
Вторая структурная проблема - это сжатие средних страт. Последние
не без оснований воспринимались как политическая опора существующей
миросистемы. Но их требования, как к работодателям, так и к государств
ам, постоянно расширяются, и по всему миру затраты на поддержание
непомерно разросшейся средней страты на всевозрастающих уровнях per
personam оказываются непосильными как для предприятий, так и для
государственных казначейств. Именно это стоит за многочисленными
попытками последнего десятилетия - свернуть государство благосостояния.
Но одно из двух: либо эти затраты не будут сворачиваться, и тогда
как государства, так и предприятия ожидают серьезные неприятности
и частые банкротства, либо они будут свернуты, но тогда грядет значительное
политическое разочарование именно среди тех страт, которые
обеспечивают самую прочную опору современной миросистеме.
Третья структурная проблема - это экологический кризис, который
представляет острую экономическую проблему для миросистемы.
Накопление капитала уже пять веков основывается на способности предприятий
экстернализировать издержки производств. По существу это
означает сверхиспользование мировых ресурсов при высоких коллективных
затратах, но почти без всяких затрат для предприятий. Однако
в определенный момент ресурсы исчерпываются, а негативная токсичность
достигает уровня, который содержать невозможно. Сегодня мы
обнаруживаем, что необходимо вкладывать огромные средства в ликвид
ацию последствий загрязнения окружающей среды и, чтобы избежать
повторения проблемы, нам придется сократить потребление ресурсов.
Но столь же верно и то, что, как громогласно заявляют предприятия,
такие действия снизят глобальную норму прибыли.
Наконец, демографический разрыв, удваивающий экономический
разрыв между Севером и Югом, скорее ускоряется, нежели убывает. Это
создает невероятно сильное давление на миграционное движение Юг -
Север, которое, в свою очередь, порождает столь же сильную антилибер
альную политическую реакцию на Севере. Нетрудно спрогнозировать,
что случится. Несмотря на возросшие барьеры, незаконная иммиграция
на Север будет повсеместно увеличиваться, а с ней будет шириться движе18)
См.: Kasaba R., Tabak F. The restructuring of world agriculture, 1873 -
1990 // McMichael P. (ed.). Food and agricultural systems in the
world-economy. Westport, CT: Greenwood Press, 1994. P. 79 - 93.
ние "ничегонезнаек" 19). Внутренний демографический баланс государств
Севера радикально изменится, и можно ожидать острого социального
конфликта.
Таким образом, сегодня, и на ближайшие сорок-пятьдесят лет, миросистем
а оказывается в состоянии острого морального и институцион
ального кризиса. Возвращаясь к началу нашего рассуждения о двух
современностях, - происходит то, что наконец-то имеется ясное и открытое
напряжение между современностью технологии и современностью
освобождения. Между 1500 и 1800 гг. эти две современности выступали
в тандеме. Между 1789 и 1968 гг. их латентный конфликт сдерживался
успешной попыткой либеральной идеологии сделать вид, будто они тождественны.
Но с 1968 г. маска сорвана. Идет открытая борьба между
двумя современностями.
ЕСТЬ ДВА ОСНОВНЫХ КУЛЬТУРНЫХ ПРИЗНАКА ЭТОГО ПРИЗНАНИЯ
конфликта двух современностей. Первый - это "новая наука", наук
а сложности. В последние десять лет очень многие ученые-физики
и математики вдруг повернулись против ньютоновско-бэконовско-картези
анской идеологии, которая по меньшей мере пятьсот лет утверждала,
что является единственно возможным выражением науки. С триумфом
либеральной идеологии в XIX в. ньютоновская наука была освящена как
универсальная истина.
Новые естественники - представители точных наук ставят под сомнение
не правомерность ньютоновской науки, но ее универсальность.
По существу, они утверждают, что законы ньютоновской науки - это
законы для ограниченного частного случая реальности и для научного
понимания реальности необходимо значительно расширить нашу систему
координат и инструментарий анализа. Оттого-то мы и слышим сегодня
новые модные слова, такие как хаос, бифуркация, нечеткая логика, фракт
алы и, в самом фундаментальном плане, стрела времени. Естественный
мир и все его феномены историзировались 20). Новая наука отчетливо
нелинейная. Но современность технологии возводилась на сваях линей-
ности. Оттого новая наука поднимает самые фундаментальные вопросы
относительно современности технологии, во всяком случае, той формы,
в которой она классически излагалась.
Другой культурный признак узнавания конфликта двух современностей
- это движение постмодернизма, преимущественно в гуманитарных
19) Know-nothing movements. Изначально так называлась тайная политическая
организация в США, возникшая в 1830-х гг. и враждебно относившаяся к росту
политического влияния новых иммигрантов (тогда - преимущественно католиков).
Прозвище связано с тем, что члены организации обязались не разглашать сведения
о деятельности организации и отказывались отвечать на вопросы. Впоследствии
название стало применяться ко всякому движению, занимающему реакционную
политическую позицию, основанную на нетерпимости, невежестве и ксенофобии. -
Прим. перев.
20) О следствии этого для социального анализа см. специальный выпуск: The "New
Science" and the historical social sciences. Review 15, no. 1, Winter 1992.
и социальных науках. Постмодернизм, надеюсь, я ясно дал это понять,
вовсе не означает пост-современный. Это способ отрицания современности
технологии ради современности освобождения. Если он и отливается
в причудливую языковую форму, то потому, что постмодернисты ищут
способ вырваться из языковой хватки, которой либеральная идеология
держит наш дискурс. В качестве экспликативного понятия постмодернизм
невразумителен. Как возвестительная (annunciatory) доктрина постмодернизм
без сомнения наделен даром предвидения. Ибо мы и в самом деле
движемся в направлении другой исторической системы. Современная
миросистема близится к своему концу. Потребуется, однако, по меньшей
мере еще пятьдесят лет предсмертного кризиса, то есть "хаоса", прежде
чем мы сможем надеяться выйти к новому социальному порядку.
Наша задача сегодня, и на ближайшие пятьдесят лет, - задача
утопистики. Это задача - представить себе и, преодолевая преграды, попыт
аться создать этот новый социальный порядок. Ибо никоим образом
не гарантировано, что конец одной неэгалитарной исторической системы
подведет к лучшей системе. Сегодня нам нужно определить конкретные
институты, через которые наконец-то сможет выразиться освобождение
человечества. Мы пережили его мнимое выражение в нашей существующей
миросистеме, в которой либеральная идеология стремилась убедить
нас в реальности, против которой либералы на деле боролись - реальности
растущего равенства и демократии. Пережили мы и утрату иллюзий,
связанных с потерпевшими неудачу антисистемными движениями - движениями,
которые сами по себе были частью проблемы в той же мере,
как и частью решения.
Мы должны вступить в громадный всемирный мультилог, ибо решения
никоим образом не очевидны. И те, кто желает продолжать
настоящее под другими личинами, очень сильны. Конец какой современности?
Пусть это будет конец ложной современности и начало, впервые,
истинной современности освобождения.
Закладка в соц.сетях
