СОЦИАЛЬНАЯ ИСТОРИЯ
СЕГОДНЯ
СМЕНА ПОЗНАВАТЕЛЬНЫХ ОРИЕНТАЦИЙ
И МЕТАМОРФОЗЫ СОЦИАЛЬНОЙ ИСТОРИЯ
Л.П.РЕПИНА
...Движение науки можно сравнить не с перестройкой
какого-нибудь города, где старые
здания немилосердно разрушаются, чтобы
дать место новым постройкам, но с непрерывной
эволюцией зоологических типов, которые
беспрестанно развиваются и в конце концов
становятся неузнаваемыми для простого
глаза, но в которых опытный глаз всегда откроет
следы предшествующей работы...
Жюль Анри Пуанкаре
Понимание истории как социального взаимодействия людей проявлялось
в разные времена в специфических формах, обусловленных особенностями
исторического бытия. Понятно, что попытки дать дефиницию
социальной истории "на все времена" (термин используется с XIX в.) обречены
на провал. Но и ее временные модификации обнаруживают отсутствие
среди специалистов консенсуса по этому вопросу и, как правило,
оставляют желать лучшего^. Растущее разнообразие направлений и
программ социальной истории сводит на нет все усилия тех немногих эн^
Настоящая публикация представляет собой первую часть исследования, целью которого
является анализ смены парадигм социальной истории на всем протяжении эволюции
этой сферы исторического знания. Изучение трансформаций социальной истории
опирается на выявление качественных изменений в самом понятии социального, влекущих
за собой переопределение ее предмета, перестройку проблематики, обновление методов,
наконец, переоценку ее статуса как исторической дисциплины. В первой части
рассматриваются взаимоотношения социальной истории с социологией и антропологией,
дискуссии 70-х - начала 80-х годов о ее предмете и методах, о месте социальной истории
в структуре "новой исторической науки", прослеживаются интегративные тенденции,
проявившиеся в середине 80-х, специльному разбору подвергается уникальный
опыт британской социальной истории. Во второй части статьи, которую предполагается
опубликовать в следующем выпуске, речь пойдет о напряженных поисках нового исторического
синтеза, об активно обсуждаемой проблеме кризиса социальной истории в связи
с ломкой общекультурной парадигмы, о "новых путях" социальной истории в 90-е годы
("другая социальная история" и т.д.), о программах синтеза макро- и микроподходов и о
других вопросах, касающихся настоящего и будущего социальной истории.
^ Например, в своем "Словаре исторических понятий" Х.Риттер предложил в качестве
актуального следующее определение: "Социальная история - это форма исторического
исследования, в центре внимания которой находятся социальные группы, их взаимоотношения,
их роли в экономических и культурных структурах и процессах; она часто
характеризуется использованием теорий общественных наук и количественных методов". -
Sitter И. Dictionary of Concepts in History. N.Y. etc., 1986. P. 408.
тузиастов, которые еще ставят перед собой задачу четко очертить сферу
ее компетенции: установка на демаркацию границ закономерно оборачив
ается констатацией плюрализма возможных перспектив^. В этом смысле,
говоря о социальной истории, исследовательские ориентиры и приоритеты
которой неоднократно менялись, следует помнить о том, что мы
по существу каждый раз подводим под это определение несомненно родственные,
но качественно отличные друг от друга научные комплексы.
Учитывая исторический характер самого понятия "социальная история"
как отрасли исторической науки, ключевую роль в ее анализе приобретает
выявление актуальных - на каждом этапе интеллектуальной эволюции -
интерпретаций ее предмета, формулировки центральных проблем, особого
угла их рассмотрения, методов анализа.
Становление и расцвет социальной истории как ведущей исторической
дисциплины справедливо связывается с интенсивным процессом обновления
методологического арсенала исторической науки, развернувшимся
в послевоенные десятилетия. Главной и определяющей чертой развития
историографии середины XX в. было движение за аналитическую междисциплин
арную историю, обогащенную теоретическими моделями и исследов
ательской техникой общественных наук, в противоположность традиционной
истории, которая рассматривалась исключительно как область
гуманитарного знания^. Значительное воздействие на обновление подходов
и концепций оказали научно-техническая революция, изменения в
социально-политической обстановке и в общественном сознании, а также
ускоренное развитие общественных наук, которое постоянно стимулиров
алось растущими потребностями общества и государства в научных
основаниях для политических решений и привело к разработке конкретно-н
аучных теорий и моделей, познавательных процедур, системы общих
понятий, разнообразных технических приемов и методов верификации,
т.е. всего того, в чем историография испытывала тогда острый дефицит.

Именно в русле этого широкого интеллектуального движения второй половины
XX в. и родилась так называемая "новая социальная история",
которая выдвинула задачу интерпретации исторического прошлого в термин
ах социальности, описывающих внутреннее состояние общества, его
отдельных групп и отношений между ними.
Конечно, "новая социальная история" возникла не на пустом месте,
ей предшествовала длительная стадия кристаллизации так называемой
старой, или "классической", социальной истории и накопления принципи
альных расхождений традиционного и сциентистского подходов, завер^
См., в частности: Зидер Р. Что такое социальная история? Разрывы и преемственность
в освоении "социального" // THESIS. 1993. Т. 1. Вып. 1. С. 163-178.
^ Юрген Кока назвал "новую историческую науку" "теоретически ориентированной
историей", имея в виду ее стремление опереться на ту или иную социальную теорию. -
CM.: Kocka J. Theory and Social History: Recent Developments in West Germany // Social
Research. 1980. Vol. 47. ь 3. P. 426-457. С позиций исторического знания правильнее
было бы, видимо, назвать ее аналитически ориентированной, поскольку речь шла об
ориентации не на общую теорию истории, которая, напротив, отрицалась, а на
разработку научных принципов и критериев анализа, на использование в историческом
исследовании аналитических методов, моделей, понятий общественных наук.

12

шившегося разрывом с историографической традицией. В целом, "новая
социальная история" совершила радикальный переворот в проблематике
своей предшественницы, ограниченной изучением борьбы партий, общественных
движений и организаций и занимавшей маргинальное положение
в традиционной историографии, а вскоре вышла на ведущие позиции
в структуре "новой исторической науки".
Если попытаться кратко сформулировать важнейшие отличительные
черты социальной истории как области современного исторического знания,
то, пожалуй, прежде всего следовало бы отметить ее удивительную
подвижность и способность адаптироваться к радикальным изменениям в
динамично развивающейся современной историографии. На разных этап
ах и крутых поворотах ее драматичной судьбы эта научная дисциплина
неоднократно оказывалась перед необходимостью переопределения собственного
предмета и обновления ставших привычными моделей исследов
ания. Она справлялась с этой задачей, перестраиваясь и сбрасывая
старую "кожу". Своей изменчивостью и восприимчивостью, которые определяли
внутреннюю логику развития этой дисциплины в течение нескольких
десятилетий и позволили проявить все многообразие возможных
форм истории "социального", она обязана той предельной открытости
другим областям знания - исторического, гуманитарного, социальнон
аучного, - которая заложена в самой природе ее интегрального объекта
познания и явственно обнаруживалась уже в ее "донаучном" прошлом^ .
Эта имманентная открытость проявлялась в неизменной приверженности
к междисциплинарному диалогу в самых разных его конфигурациях,
опиравшемуся на неизменное стремление к созданию научной истории.
Можно сказать, что историческая наука как таковая и возникла, в
известном смысле, на междисциплинарной основе, поскольку она опирал
ась на достижения ряда специальных дисциплин, известных под названием
вспомогательных. Принцип междисциплинарности более высокого
уровня (хотя и в весьма своеобразной интерпретации) был достаточно явственно
различимым мотивом и в XIX в., в период формирования общественных
наук, когда Э.Дюрктейм и его сторонники выступали за единые
подходы в социальных науках и создание новых научных структур на базе
сравнительной социологии. Он не переставал звучать и в многоголосии
факторного анализа позитивистов. И, наконец, стал ведущим - но уже с
противоположной направленностью - в полидисциплинарной научной
стратегии "Анналов", основатели которых М.Блок и Л.Февр видели
именно в истории средостение всех общественных наук и ставили перед
ней задачу их последовательной интеграции^. Символично выглядит и
произведенное ими измененение названия журнала на "Анналы социальной
истории". С 60-х годов с изменением представления о характере от^
Это ее качество нашло отражение и в концепциях ранних позитивистов, и в
историко-материалистической концепции К.Маркса, и в социально-экономической
историографии конца XIX - первой половины XX в.
^ Подробно об этом см.: Лепти Б. Некоторые общие вопросы междисциплинарного
подхода // Споры о главном. Дискуссии о настоящем и о будущем исторической науки
вокруг французской школы "Анналов". М., 1993. С. 71-77.

13

ношений между историей и общественными науками начинается "золотой
век" междисциплинарного взаимодействия, в котором преобладают
установки на равноправное сотрудничество в формировании новой соци-
ально-исторической науки на базе интегрального междисциплинарного
подхода к изучению общества. "После периода дифференциации и поиск
а автономии все дисциплины ощущают потребность в единстве. На место
"академической клептомании", которая состоит в том, что у других
наук заимствуются их наблюдения, пришло требование "междисциплин
арного подхода", соединяющего все добродетели"^ .
Новизна междисциплинарной ситуации 60-70-х годов состояла в том,
что речь шла уже не только об использовании данных и методики других
дисциплин, но и об интеграции на уровне объектов их научных интересов,
и более того - о конструировании междисциплинарных объектов.
Таким образом, "новая историческая наука", в которой центральным
предметом исследования стал "человек в обществе", - это уже междисциплин
арная история в полном смысле слова, но ее познавательные приоритеты
и, соответственно, основные "контрагенты" в сфере социальных
наук, к которым историки обращались в поисках научной методологии,
со временем менялись. Как и в "новой историографии" в целом, в развитии
"новой социальной истории" можно условно выделить последовательные
этапы, на которых она испытывала воздействие различных общественных
наук. 60-е годы - ключевые для становления новой соци-
альной истории - проходили под знаменем социологии, социальной антропологии,
демографии и количественных методов. При этом интерес к
изучению социальных отношений развивался первоначально именно в
рамках историко-социологических исследований, а в понимании самой
социальной истории превалировал идеал "тотальности", ориентирующий
на изучение общества как целостности^ .
ИСТОРИЯ И СОЦИОЛОГИЯ. ДИСКУССИИ СЕРЕДИНЫ XX В.
Новое сближение истории и социологии после их долгого взаимного
отчуждения начинается с конца 50-х годов. В 60 - начале 70-х годов
представители эволюционной социологии еще пытались выйти за рамки
исследования статического состояния общественных систем, охватив их
динамику методом сравнительной типологии, без учета генетического
развития системы. Но именно в эти годы беспрецедентного бума сравнительных
исследований в области общественных наук в Западной Европе
и США их методика становится объектом пристального внимания как
" Пэнто P., Гравитц М. Методы социальных наук. М., 1972. С. 193.
^ "Холистская" интерпретация, восходящая к социально-экономической традиции,
которая признавала, что "история человечества есть история человека в обществе, а потому
- социальная история в самом широком смысле слова" (Seligman E.R. The Economic
Interpretation of History. N.Y., 1907. P. 2), владела умами ведущих социальных историков
60-70-х годов. CM.: Steams P. Some Comments on Social History // Journal of Social History.
1967. Vol. 1. ь 1. P. 3-6; Conze W. Social History // Ibid. P. 7-16; Hobshawm E.J. From Social
History to the History of Society // Daedalus. 1971. Vol. 100. ь 1. P. 20-45 etc.

14

историков, так и социологов. Возникает и все глубже осознается потребность
в "исторически информированных социологических работах", возрожд
ается интерес к исторической и сравнительной социологии, а также
к наследию М.Вебера, который успешно сочетал конкретно-исторический,
сравнительно-типологический и идеально-типический методы рассмотрения
общественных процессов (т.е. исторический и социологический
подходы) и рассматривал историю и социологию как два направления
научного интереса, а не как две разные дисциплины^. Для нового
поколения историков научно-познавательный идеал того времени воплощ
ался в социологии, а создание принципиально новой исторической науки
так или иначе связывалось с ее "социализацией". Будущая история
мыслилась как социально-научная, социологическая, социально-структурн
ая, наконец, как история общества, или социальной системы.
В 60-е годы наряду с полемикой о "старых" и"новых путях" в истории,
об избавлении от приоритета политической и событийной истории и преодолении
методологического кризиса в традиционной историографии
развернулась широкая дискуссия об отношениях между историей и социологией^
. В этой и в последующих дискуссиях 70-х годов были по существу
сформулированы основные принципы социоистории. Именно потому
представляется целесообразным рассмотреть каждую из сменяющих
друг друга историографических ситуаций подробнее, что позволит показ
ать позиции представителей разных направлений в их непосредственном
противостоянии, выявляющем логику собственных аргументов и взаимных
претензий. Попытаемся также взглянуть на эти дискуссии середины
и последней трети XX в. как на нечто целое сквозь призму полемических
выступлений на страницах периодических изданий и специальных сборников
и с трибун многочисленных научных форумов.

Прежде всего в дискуссии об отношениях между историей и социологией
выявилась специфическая расстановка сил в разных странах, обусловленн
ая национальными особенностями развития обеих наук. Тенденция
к сближению была по сути обоюдной, но в разных странах инициатив
а проявлялась с разных сторон: в одних случаях она принадлежала историк
ам, в других - смежникам. Если во Франции активной стороной в
диалоге между историей и социологией были историки, то в США эта
роль безраздельно принадлежала социологам, в то время как историки
упорно сопротивлялись призывам к сближению двух наук. Та же ситуация
сложилась и в Великобритании, где дискуссия приняла затяжной хар
актер, она продолжалась и в 70-е годы параллельно с развитием начавшегося
ранее процесса историзации наук об обществе ч .
" Comparative Perspectives: Theories and Methods / Ed. A.Etzioni, F.L.Dubow. Boston,
1970; Sociology and History: Methods / Ed. R.Hofstadter, S.M.Lipset. N.Y., 1968. P. 13-21.
^ Впрочем, этот процесс был лишь частью более широкого движения в общественных
науках, представители которых призывали разрушить традиционные барьеры между ними.
II Барг М.А. Проблемы социальной истории в освещении современной западной медиевистики.
М., 1973. С. 13. Процесс "всеобщей историзации общественных наук" (и некоторые
его причины) был рассмотрен Э.Хобсбоумом, который, однако, несколько преувеличил его
значение. - Hobshawm E.J. From Social History to the History of Society. P. 23-24.

15

Толчком к оживленной полемике, которая продолжалась целое десятилетие,
послужил выход в свет в 1968 г. сборника статей под редакцией
Ричарда Хофстедтера и Сеймура Липсета "Социология и история: методы".
В предисловии к нему Р.Хофстедтер объявил о возникновении "нового
мира аналитической истории со сложной концептуальной задачей и
расширенной компетенцией", а также отметил взаимообогащение истории
и социологии за счет того, что историки заимствовали у социологов
концептуальный аппарат и методы исследования и, в свою очередь, предост
авляют последним помощь в преодолении вневременного подхода^.
В том же сборнике С-Липсет подчеркнул, что главной ошибкой социологии
было игнорирование исторического развития общественных систем,
и призвал к созданию "социологии развития", т.е. к соединению анализа
социальных структур с анализом общественных изменений. Развертывая
тезис о взаимообогащении, он сделал акцент на том, что историки могут
проверить некоторые социологические генерализации по поводу изменений
в общественных структурах^. Иные оценки и подходы к проблеме
были продемонстрированы при обсуждении материалов сборника на
страницах журнала "Past & Present" в 1971 г. Американский историк Дэвид
Ротман, рассматривая вопрос о соотношении истории и социологии,
противопоставил формулировке С .Липсета призыв к повороту "от социологической
истории к исторической социологии" и к повышению роли истории
как науки. Задача историков, по убеждению Д.Ротмана, не только подтвержд
ать социологические обобщения, но и самим их формулировать: история
в рассматриваемом дуэте должна выступать как активная сторона^ .
С других позиций подошел к освещению тех же проблем известный
британский социолог Филип Абраме. Констатировав проникновение
принципов социологического мышления в историю, Ф.Абраме сделал
упор на то, что социология и история не только не являются двумя отдельными
науками, но вообще не могут быть разграничены^ , Этот главный
тезис Ф.Абрамса, который он заимствовал у М.Вебера, .безусловно,
проистекал из понимания им теоретических обобщений в качестве неотъемлемой
части (одновременно и как результата, и как предпосылки) исторического
исследования. Водоразделы между историей и социологией,
по мнению Абрамса, не могут быть обозначены ни в предмете исследования,
ни в методологии, остаются только приемы, и вполне реальна опасность
подчинения теоретических проблем приемам исследования. Говоря
об ограниченности количественных методов и многофакторного анализа,
разделяющего интегрированные явления, он отметил, что их самостоятельн
ая объясняющая роль вне теоретических построений иллюзорна.
Главное для исторической науки, как ее понимал Абраме, не приемы, а
точка зрения, концепция, в конечном счете теория, и "здесь уже не социология
должна чему-то учить историков, а философия науки" ^ .
12 Sociology and History. P. 18.
13 Ibid. P. 20-22, 32.
^ Rothman D.J. Sociology and History // Past & Present. 1971. ь52. P. 132-134.

^ Abrams Ph. Sociology and History // Ibid. P. 118.
16 ibid. P. 122-125.

16

Поворот историографии к теории ограничился в тот момент обращением
к позитивистской социологии, которая сама находилась в состоянии
кризиса, а потому вполне логичной была позиция тех историков, которые
призывали социологов к сотрудничеству без притязаний в области
общей теории^. Поверхностный характер обращения историографии
60-70-х годов к другим общественным наукам в поисках новых концепций
критиковал и Э.Хобсбоум, который в своей знаменитой статье "От
социальной истории к истории общества" высказал серьезные опасения
по поводу "превращения социальной истории в проекцию социологии", в
то время как последняя "не имеет дела с долговременными преобразованиями
и ее теоретические конструкции строятся без учета исторических
изменений"^.
В целом, в ходе дискуссии обнаружилось, с одной стороны, стремление
социологов к освоению исторического материала ("историзации социологии"),
а с другой - поворот части "новой историографии" к теоретической
истории, к социальной истории как истории общественных систем,
к поискам общей модели, которая позволила бы связать отдельные
исследования, сравнить и обобщить их, утвердить историю в положении
общественной науки. Одновременно участниками обсуждения наряду с
позитивными были подмечены основные негативные черты имевшего
места процесса сближения истории и социологии: его односторонняя напр
авленность и некритический характер. Таким образом, активное противостояние
интенсивному развитию междисциплинарных связей истории
со стороны многих представителей укорененных в традиции школ
усугублялось заметными расхождениями в методологических позициях
сторонников "новых путей".
Главный итог продолжительной дискуссии был вполне ясен: влияние
социологии на историю свелось лишь к заимствованию терминологии,
приемов и методик, т.е. к обогащению исследовательской техники, в то
время как обе науки - и социология, и историография - нуждались в
коренном пересмотре своих теоретико-методологических основ. В результ
ате, однако, стало неоспоримой реальностью определенное взаимопроникновение
истории и социологии, что привело значительное число
историков к отказу от традиционного эмпиризма и признанию необходимости
социологизации истории. Постепенно тезис о взаимосвязи и взаимном
притяжении исторической социологии и социальной истории стал
общим местом в западной научной литературе, но вопрос о характере их
связи, о платформе, на которой в действительности происходило их
сближение и на которую должна была быть поставлена их кооперация,
оставался дискуссионным.
Исследователи условно выделили два распространенных пути применения
социологического инструментария для анализа общественных явлений
прошлого. Первый заключался в переосмыслении исторического
^ Stedman J.G. From Historical Sociology to Theoretic History // British Journal of
Sociology. 1976. Vol. 27. ь 3. P. 295-305.
^ Hobsbawm E.J. From Social History to the History of Society. P. 27.

17

материала, собранного и описанного на языке исторической науки, в социологических
понятиях и концепциях. Второй подход состоял в применении
социологического инструментария при сборе эмпирического матери
ала, его обработке и интерпретации, т.е. в собственно социологическом
исследовании исторического объекта, в результате чего историография
все более обрастала частными историями гибридного характера, аналогичными
подразделениям конкретной социологии^.
Наиболее ярким примером может служить урбан-история 60-70-х годов,
которая стала излюбленным местом приложения сил сторонников
междисциплинарного подхода и, вероятно, самым удачным "детищем"
междисциплинарного взаимодействия истории, социологии и экономики.
Город как целое, представляющий собой идеальный объект для комплексного
междисциплинарного исследования, впервые превратился из
сценической площадки, места социально-исторического действия в специ
альный предмет изучения именно в интеллектуальном контексте "новой
городской истории". Исследования в этой области рассматривали
свой предмет в фокусе пересечения целого ряда общественных наук: демогр
афии, социологии, экономической и исторической географии, этносоциологии
и других, каждая из которых имеет свои специфические методы
и подходы к изучению города. Разумеется, нельзя не учитывать
сложность междисциплинарных коммуникаций, обусловленную несовпадениями
концептуальных основ, но главная трудность состояла в том,
чтобы поставить столь разнообразные технические приемы на единую
методологическую основу. Эта проблема и стала камнем преткновения в
современной исторической урбанистике.

Одним из пионеров урбан-истории был известный британский историк
Эйза Бригге, который в лекции, опубликованной в 1960 г., а затем в
своей монографии о викторианских городах призвал историков к заимствов
анию концепций урбан-социологии и к включению в свой арсенал
междисциплинарного подхода. Одной из первых работ, посвященных
теоретическим вопросам урбан-истории, был изданный в США сборник
статей "Историк и город", большинство авторов которого явно склонялись
в сторону социально-контекстуального подхода, рассматривавшего
город в его социальном окружении, как функцию включавшей его более
крупной общественной системы^. Первые конкретно-исторические работы,
в которых этот подход так или иначе обозначился, появились еще в
50-е годы, однако его теоретическое осмысление и обобщение было осуществлено
значительно позднее, уже в результате далеко продвинувшейся
социологизации западной исторической науки и в целях соединения исторического
и социологического методов в изучении городской истории 21 .
^ Миронов Б.Н. Историк и социология. Л., 1984. С. 163-164; Abbott A. History and
Sociology: the Lost Synthesis// Social Science History. 1991. Vol. 15. ь 2. P. 201-238.
20 The Historian and the City / Ed. O.Handlin, J.Burchard. N.Y., 1963.
21 Критический анализ предшествующих концепций и обоснование "новой социологии
и истории города" предпринял известный британский социолог Ф.Абрамс во введении
к изданному им сборнику статей, авторы которых апробировали этот подход в конкретно-исторических
исследованиях. CM.: Towns in Societies. Essays in Economic History
and Historical Sociology / Ed. Ph.Abrams, E.A.Wrigley. Cambridge, 1978.

18

В начале 60-х годов наибольшим успехом пользовалось то направление
социологии города, в русле которого рассматривался не город как таковой,
а процесс урбанизации как одна из сторон исторического процесса,
понятого в рамках общесоциологических эволюционных теорий. Однако
предложенная этим направлением сверхобобщенная универсалистская
концепция, основу которой составляла аналитическая модель, выделявш
ая по структурным характеристикам два типа городов - доиндустриальный
и индустриальный (иногда с добавлением третьего - переходного
типа), оказалась неприемлемой для исторически мыслящих ученых. Вскоре
она была подвергнута обоснованной критике, убедительно доказавшей
ее несостоятельность не только в историческом, но и в сравнительно-типологическом
исследовании. Но сама эта научная полемика, как и теоретико-методологические
разработки урбан-социологии, сыграла заметную
роль в обновлении междисциплинарного поля исторической урбанистики
и рождении так называемой "новой истории и социологии города" (термин
Ф.Абрамса).
Урбан-история противопоставила традиционным - биографическому,
типологическому, автономно-локальному - подходам так называемый
контекстуальный подход, как вариант системного, предполагавший соблюдение
принципа детерминации локальных форм социально-экономическим
или социально-политическим контекстом. "Новая история и социология
города" опиралась на концепции и классификации Макса Вебер
а и его тезис о том, что решающий для развития капитализма на Западе
перелом произошел в особой категории городов. Главное, что объединяло
довольно разнородный контингент сторонников контекстуального подход
а, - это понимание города как частного выражения более крупных систем
(цивилизаций, государств, обществ, способов производства) в противовес
дуалистическим концепциям, отделяющим город от его окружения
и противопоставляющим их друг другу. В рамках этого подхода город
представал перед исследователем как комплексный объект (или подсистем
а) в единстве своих многообразных (хозяйственных, организационных,
административно-политических, военно-стратегических и других) функций
и одновременно как элемент включающей его целостности, как простр
анственное воплощение ее социальных связей и культурной специфики.
Речь, таким образом, шла о новом понимании места и роли городов и
урбанизации в истории человечества. В отличие от сторонников эволюционистского
направления, представители "новой социологии и истории
города", рассматривая его как исторически конкретную социально-простр
анственную форму существования общественной системы, воспроизводящую
и концентрирующую ее основные элементы и отношения, отмеч
али стадиальную специфику урбанизационных процессов, так же как
и различия в их цивилизационном содержании^ .
22 Подробнее о становлении медиевистической урбанистики как социально-исторической
дисциплины см.: Ястребицкая А.Л. Европейский город (средние века - раннее
новое время): Введение в современную урбанистику. М., 1993. См. также: Репина Л.П.

Город, общество, цивилизация: историческая урбанистика в поисках синтеза // Город
как социокультурное явление исторического процесса. М., 1995. С. 32-38.
Для построения своей аналитической теории "новая социология и история
города" нуждалась в решении двух методологических проблем: вопервых,
в каком именно контексте рассматривать город и, во-вторых, в
создании модели, раскрывающей механизм взаимодействия города и
включающей его системы. По первому вопросу были намечены три аспект
а рассмотрения: социально-экономический, социально-политический
и социокультурный, - которые могли быть в перспективе объединены в
более плодотворный комплексный анализ. Его парадигма в исторической
науке к этому времени уже практически сложилась. Формальные ее призн
аки рельефно выступали в самом подзаголовке журнала "Анналы" -
"Экономики. Общества. Цивилизации". Синтетические броделевские
концепции городских ареалов-пространств, в которых город того или
иного типа реализовывал свои многообразные функции, оказали огромное
влияние на урбан-историю, изучавшую город в контекстах разной
конфигурации и масштаба, пронизанных связями различного характера,
плотности и интенсивности.
Однако социально-историческая урбанистика не ограничивалась исследов
анием региональных городских систем: очень скоро ее основные
усилия сосредоточились на анализе социальных групп городского населения
и связей внутри городского сообщества. В исторических исследованиях
этого рода сформировалось два подступа к изучению социальных
общностей. Первый подходит к этой проблеме со стороны индивидов,
составляющих ту или иную общность, и имеет предметом исследования
жизненный путь человека от рождения до смерти, описываемый через
смену социальных ролей и стереотипов поведения и рассматриваемый в
контексте занимаемого им на том или ином этапе социального жизненного
пространства. Второй отталкивается от раскрытия внутренней организ
ации и функционирования самой социальной среды, микромира общины,
ассоциации, корпорации, всего многообразия городских общностей
и малых групп и выявляет их соотношение между собой. В этих подход
ах со всей определенностью обнаружилась "пуповина", соединявшая
урбан-историю 70-х годов с современной микросоциологией.
Впрочем, бурный рост как новой истории города, так и новой соци-
альной истории, и всей "новой исторической науки", частью которой они
являлись, происходил на достаточно эклектичной методологической основе,
что проявилось и в конкретных исследованиях, и в многочисленных
методологических дискуссиях 70-х - 80-х годов. В целом же, в это
время значительно расширилось само понятие "социальная история": наряду
с классами, сословиями и иными большими группами людей она
сделала предметом своего изучения социальные микроструктуры: семью,
общину, приход, разного рода другие общности и корпорации, которые
были столь распространены в доиндустриальную эпоху. Прямолинейнокл
ассовому подходу была противопоставлена более сложная картина соци
альных структур, промежуточных слоев и страт, позволяющая тоньше
нюансировать характер социальных противоречий, политики государства,
роли религии и церкви, различных форм идеологии.

20

Позитивным моментом в историографии 70-х годов явился и постепенный
отход от "классического" факторного анализа (как в монистическом,
так и в плюралистическом его вариантах), при котором персонифицируются
и противопоставляются друг другу в качестве активной и пассивной
сторон исторического процесса произвольно вычлененные из него
ряды однородных явлений. И это не случайно, поскольку принципи-
альной исходной установкой ведущих направлений современной историогр
афии стал взгляд на общество как на целостный организм, в котором
все элементы взаимодействуют в сложной системе прямых и обратных
связей, исключающей возможность редукции и нахождения какоголибо
одного, пусть даже относительно независимого фактора, способного
определять историческое развитие.
ИСТОРИЯ И АНТРОПОЛОГИЯ. МЕСТО СОЦИАЛЬНОЙ ИСТОРИИ
В СТРУКТУРЕ "НОВОЙ ИСТОРИЧЕСКОЙ НАУКИ"
Новое направление поиску придало введение в социальную историю
подходов, заимствованных из антропологии и социальной психологии,
причем в середине 70-х - начале 80-х годов на авансцену междисциплин
арного взаимодействия выходит культурная антропология. Именно под
ее растущим влиянием в это время происходит явный сдвиг интересов
социальных историков от исследования объективных структур и процессов
к культуре в ее антропологической интерпретации, т.е. к реальному
содержанию обыденного сознания людей прошлых эпох, к отличающимся
массовым характером и большой устойчивостью ментальным представлениям,
символическим системам, обычаям и ценностям, к психологическим
установкам, стереотипам восприятия и моделям поведения. Предпочтительным
становится взгляд на прошлое с точки зрения самих действующих
в нем лиц, "исторических актеров".

Эта смена ориентаций определялась прежде всего объективными методологическими
трудностями: социально-научные теории, облегчающие
анализ структур и процессов, оказались неспособны связать его с изучением
деятельности индивидуальных и коллективных субъектов истории.
Один из многообещающих путей преодоления этого разрыва был открыт
и уже освоен историей ментальностей, выдвинувшей на первый план реконструкцию
"картины мира" людей разных эпох - изучение специфических
черт их мировосприятия, жизненного уклада, массового сознания.
Впрочем, критика истории ментальностей на рубеже 70-80-х годов
была по существу направлена на превращение ее в социальную историю.
Это проявлялось прежде всего в признании социальной дифференциров
анности культурного поведения и субординации ментальных комплексов,
а также в отрицании их автономной динамики и требовании соединения
истории ментальностей с историей структур, посредством нахождения
диалектических взаимосвязей между объективными условиями
жизни и способами их осознания^. Реконструкция картины мира, харак23
Vovelle М. Ideologies et Mentalites. P., 1982.

21

терной для данной человеческой общности, или совокупности образов,
представлений, ценностей, которыми руководствовались в своем поведении
члены той или иной социальной группы, все более воспринималась
как неотъемлемый компонент анализа социальной системы и как необходимое
звено, позволяющее связать исследование социальной среды, с
анализом деятельности. Особое внимание в объяснении формирующих
социальную реальность человеческих действий, исторических событий и
явлений стало уделяться содержательной стороне сознания действующих
субъектов, в первую очередь их представлениям о социальной иерархии и
своем месте в ней. В такой интепретации история ментальностей по существу
превращалась в социальную историю ментальностей^ .
Вспомним, однако, что Ж.Дюби, понимая историю ментальностей и
общественных идеологий (под последними он подразумевал системы
представлений, ценностей, идей и концепций) как неотъемлемый сущностный
компонент социальной истории, еще в начале 70-х годов писал:
"Социальные отношения и их историческое преобразование осуществляются
в контексте той системы ценностей, которая обычно считается детерминирующим
фактором в истории этих отношений. Действительно,
такие ценностные системы управляют поведением каждого индивида по
отношению к другим членам группы... Именно посредством этих систем
люди воспринимают ту общность, слой или класс, к которым они прин
адлежат, и дистанцируются от других классов, страт и общностей... Игнориров
ать это - значит обесценивать любой анализ социальной стратифик
ации и ее динамики. Системы ценностей передаются в процессе соци
ализации без заметных изменений от одного поколения к другому, но
они не остаются неподвижными, а имеют собственную историю со своими
темпами и этапами, которые не совпадают с историей народонаселения
или способов производства. И как раз через эти отличия можно наиболее
четко определить взаимозависимости между материальными структур
ами и ментальностями (курсив мой. - Л.Р.)"^ .
В поисках информации особого рода, содержащей достоверные, хотя и
косвенные сведения о неотрефлектированных социокультурных представ^
А.Я.Гуревич справедливо указал на огромный интерес социально-исторической
психологии и "социальной истории идей" в плане изучения поведения различных соци-
альных групп и также охарактеризовал историю ментальностей как неотъемлемую сторону
социальной истории. Подробнее об этом см.: Гуревич А.Я. Историческая наука и историческ
ая антропология // Вопросы философии. 1988. ь 1. С. 56-70; Он же. Социальная
история и историческая наука // Там же. 1990. ь 4. С. 23-35 и др.
^ Duby G. Histoire sociale et ideologies des societes // Faire de l'histoire. 1. Nouvelles
Problemes. P., 1974. P. 147-150. Еще раньше по существу в той же плоскости, хотя и в
иной терминологии, ставил проблему исследования коллективных ментальностей Робер
Мандру, который различал некоторый набор общих элементов, характерный для всего
общества, и социально-дифференцированные ментальные структуры отдельных классов,
профессий или конфессиональных групп, а также связывал индивидуальные комплексы
представлений с культурно-психологическим воздействием объективных - демографических,
экономических, религиозно-институциональных и т.д. структур исторического существов
ания. - Mandrou R. Introduction a la France moderne. Essais de psychologie
historique. 1500-1640. P., 1961.

22

лениях людей прошлого, социальные историки стали также активно заимствов
ать специфические методы и познавательные приемы антропологов,
призванные "раскодировать" чуждые и непонятные европейцу культуры
далеких племен (методики "истории жизни" и "семейной истории",
или "истории рода", анализ эпизода или события и др.)^. Так вслед за
"социологическим" в современной историографии произошел "антропологический"
поворот: главное русло междисциплинарного взаимодействия
было переведено в плоскость исторической антропологии, в контексте
которой все традиционно сложившиеся отрасли исторического знания
подлежали обновлению и переосмыслению.

70-80-е годы стали периодом бума конкретных социально-исторических
исследований, совершивших подлинный прорыв в области изучения
индивидуального и коллективного поведения и сознания. Радикальное
изменение самой проблематики исследования, направленного на выявление
человеческого измерения исторического процесса, потребовало решительного
обновления концептуального аппарата и исследовательских
методов и привело к формированию новой парадигмы социальной истории,
включающей в свой предмет сферу человеческого сознания как неотъемлемую
структуру социальной жизни.
Одновременно развивалась ожесточенная полемика между наиболее
активными сторонниками и теоретиками социально-структурной истории,
с одной стороны, и исторической антропологии - с другой. Сторонники
и теоретики последней обвиняли представителей социальноструктурной
истории в игнорировании гуманистической стороны истории
и призывали отвернуться от надличностных структур и процессов и повернуться
лицом к человеку, прежде всего к "обычному", "простому" человеку.
Как и большинство других, эта научная дискуссия велась в полном
соответствии с закономерностью, подмеченной еще Декартом: различие
воззрений происходило из различия способов и предмета рассмотрения,
а мнения отходили от "золотой середины" тем дальше, чем ярче
разгорался спор. Каждая сторона тратила огромные усилия в попытках
развенчать оппонентов, доказать несостоятельность их методов и, напротив,
исключительную истинность своего подхода к изучению истории и к
самому ее предмету^. Так в социально-исторических исследованиях сло^
См., например: Cohn B.S. History and Anthropology: The State of Play // Comparative
Studies in Society and History. 1980. Vol. 22. ь 2. P. 198-221; Tosh J. The Pursuit of History.
Aims, Methods and New Directions in the Study of Modern History. L.; N.Y., 1984. P. 86-88.
Интересно, что, по данным опроса американских медиевистов, уже в 1975 г. большинство
из них в ответе на вопрос, методы каких наук нужно использовать историкам в своих
исследованиях, первой из них назвали антропологию. - Lewis A.R. Medieval Social and
Economic History as Viewed by North American Medievalists // Journal of Economic History.
1975. ь 3. P. 630-634.
^Аргументы этого противоборства были сведены П.Берком в "пяти пунктах отличий
исторической антропологии от других видов социальной истории": качественный анализ
специфических случаев против общих тенденций на базе квантификации, глубокое обследов
ание индивидуальных микрообъектов против поверхностной усредняющей статистики,
интерпретация социальных взаимодействий данного общества в терминах его собственных
норм и категорий против непонятных современникам причинных объяснений,

23

жилась ситуация отнюдь не мирного сосуществования двух парадигм: социологически
ориентированной социально-структурной истории и антропологически
ориентированной социально-культурной истории. Однако
инициативу постепенно захватила антропологическая история, которая, в
свою очередь выступила с претензией на господство в историографии.
Антропологическая ориентация выразилась, в частности, в проециров
ании на социальную историю центральных задач антропологии, сформулиров
анных К.Гиртцем как постижение "субъективных ментальных миров"
членов той или иной социальной группы и выяснение "системы
идей и понятий", лежащей в основе любого человеческого действия^.
Еще в 40-е годы Клод Леви-Строс заявил о том, что история и антропология
делят между собой один предмет - социальную жизнь, имеют одну
цель - лучше понять человека - и фактически один метод, с разницей
лишь в пропорции технических приемов. Развитие мировой историографии
в последней четверти XX в. полностью подтвердило эти слова. Начав
с народных низов, антропологическая история постепенно включила в
свой предмет поведение, обычаи, ценности, представления, верования
всех социальных классов и групп, независимо от их положения в общественной
иерархии (включая отражение меры взаимного противостояния в
их представлениях друг о друге), превратив "историю снизу" в "историю
изнутри" и поставив перед собой задачу синтеза всей исторической дей-
ствительности в фокусе человеческого сознания (в "субъективной реальности").
Несомненным достижением нового подхода к социальной истории
в этом контексте стало включение в ее исследовательскую программу
задачи реконструкции глубинной программы всех видов человеческой
деятельности, заложенной в культурной традиции их социального универсум
а. А это особенно важно в тех случаях, когда объект исследования
представляет собой общество, культурно отдаленное от того, к которому
принадлежит исследователь.
Расширение сферы компетенции социальной истории, освоение ею
нового культурно-антропологического ракурса исследования, действительно,
наполнило социальную историю живым человеческим содержанием.

Культура, несомненно, является неотъемлемой характеристикой
человека как социального существа и неразрывно связана с социальным
поведением индивидов и составляемых ими групп. Каждый индивид усв
аивает эту картину мира в зависимости от социальной принадлежности,
образования, личных качеств, возраста и т.п. Но поскольку фрагменты
внешней реальности подвергаются в сознании индивида переработке и
приоритетное внимание к символическим системам против их полного игнорирования,
апелляция к разным авторитетам - Дюрктейм, Гиртц, Тернер и др. против Маркса и Вебер
а. Впрочем, сам П.Берк, в отличие от многих участников дискуссий, не был склонен
преувеличивать эти контрасты, исходя из того, что эти столь разные подходы удачно дополняют
друг Друга, поскольку исследование частных случаев необходимо, чтобы показ
ать, как общие тенденции воздействовали на жизни индивидов, а статистический анализ
позволяет выделить типичное в разнообразном. Место исторической антропологии определяется
им очень точно - "на границе социальной и культурной истории" (Burke P. The
Historical Anthropology of Early Modem Italy. Cambridge, 1987. P. 3-4).
^ Geerti C. The Social History of an Indonesian Town. Cambridge, 1965. P. 141.
реорганизации в соответствии с его мировидением (а оно представляет
реальность в преобразованной, даже неузнаваемой форме), то вполне естественно,
что поведение людей соответствует не столько объективным условиям
их существования, сколько картине мира, навязанной им культурой^ .
Фронт работ исторической антропологии постоянно пополнялся новыми
аспектами сознания и поведения людей в разные эпохи в разных
культурах, включая представления об окружающей природе, образ соци-
ального целого и групп, его составляющих, формы религиозности, явления
коллективной психологии, историю праздников и ритуалов и т.д.,
всю систему идей, понятий, образов, унаследованных данным обществом
от предыдущих поколений, которая составляла его основной духовный
арсенал и определяла присущий ему тип сознания. Не ограничиваясь
наиболее устойчивыми и всеобщими стереотипами обыденного сознания,
интересы исторической антропологии распространялись и на обширный
слой более изменчивых социокультурных представлений, во многом специфичных
для разных социальных групп^. И хотя центральный для исторического
объяснения вопрос о механизме изменений в сфере сознания
оставался нерешенным, антропологическая ориентация открыла пути
выхода социальной истории на новый уровень познания.
В результате становления и развития "новой исторической науки" был
сброшен груз многих застарелых догм, открылись совершенно неожиданные
перспективы, значительно расширились предмет, проблематика и
методы исторического исследования, были разработаны эффективные
процедуры анализа исторических источников, введено в оборот множество
исторических фактов, усовершенствованы системы объяснения. Иными
словами, познавательные возможности истории резко возросли. Широкое
использование методов социальных наук в конечном счете привело
к радикальным переменам в предметной области историографии и в
классификации исторических субдисциплин. Наряду с такими традиционными
направлениями, как политическая и конституционная история,
экономическая история и история права, история искусства и история
культуры, выдвинулись на авансцену такие направления, как историческ
ая демография, историческая география, историческая экология, этноистория,
историческая антропология, историческая психология, историческ
ая социология и др., в каждом из которых выделялись особые исследов
ательские поля и формировались свои внутренние подразделения.
Если следовать метафоре, представляющей весь мир науки как систему
исследовательских полей, то любой комплекс наук, в том числе и исторических,
может быть представлен как обширное исследовательское
^ Гуревич А.Я. О кризисе современной исторической науки // Вопросы истории.
1991. ь 2/3. С. 21-36.
30 Бессмертный Ю.Л. К изучению обыденного сознания западноевропейского средневековья
// Советская этнография. 1987. ь 1. С. 36-44. См. также: Бессмертный Ю.Л., Гуревич
А.Я. Идеология, культура и социокультурные представления западноевропейского
средневековья в современной западной медиевистике // Идеология феодального обществ
а в Западной Европе. М., 1980. С. 34-41.

25

пространство, состоящее из достаточно крупных территории, разделенных
на отдельные поля, которые в свою очередь разбиты на более мелкие
участки и просто узкие полосы. Но вот образовалось множество "сиамских
близнецов", вызванных к жизни сложными и противоречивыми
процессами внутренней дифференциации и междисциплинарного сотрудничеств
а, многократными слияниями и новыми демаркациями субдисциплин
и смежных наук. Возникает вопрос: как изменяется исследовательское
поле исторических наук под совместным воздействием процессов, с
одной стороны, специализации и дифференциации, а с другой - интегр
ации дисциплин? В результате междисциплинарного взаимодействия
это некогда строго упорядоченное пространство оказалось покрыто плотной
сетью коммуникаций, что сделало все предполагаемые разграничения
более чем условными. Тем более это относится к положению тех субдисциплин,
которые были обязаны самим своим происхождением развитию
полидисциплинарных исследований. При этом многие специализировавшиеся
субдисциплины имеют общий теоретический, методологический и
концептуальный арсенал, т.е. общее направление развития, и различаются
только по специальной предметной области. Что касается теории, то с
середины 70-х годов наблюдается общая тенденция движения от объективистской
к субъективистской концепции науки, от позитивизма к герменевтике,
от количественных методов к качественным^. И это создает
предпосылки не только для плодотворного сотрудничества между разными
историческими специализациями и "гибридными" субдисциплинами,
но и для их реинтеграции.

Однако, несмотря на всю междисциплинарную риторику, скроенные
по старым образцам академические структуры не потеряли своей прочности.
В большинстве случаев междисциплинарное сотрудничество так и
продолжает ограничиваться рамками отдельных исследовательских проектов,
а активность новых направлений - площадками международных научных
симпозиумов и журналов, которые обеспечивают средства научной
коммуникации, необходимые для обретения по крайней мере неформальной
автономии новых дисциплин. Каждая из последних проходит в своем
становлении три этапа: первоначальную специализацию в форме новой
предметной ориентации отдельных исследователей, институционализацию
выделившихся областей через создание ассоциаций ученых и последующий
этап ее закрепления на более прочной основе, в формальных
университетских структурах. В процессе такой "департаментализации"
создаются институциональные возможности фиксации методов, теорий,
центральных тем и исследовательских объектов внутри этой самоопределившейся
дисциплины, которые воспроизводятся в ходе профессиональной
подготовки.
^1 Серьезные затруднения методологического свойства заставляют убедиться, во-первых,
в том, что историческая реальность не является и не может быть столь непосредственно
наблюдаемой и измеряемой, как считали многие социальные историки, а во вторых,
в том, что невозможно устранить креативность исследователя "в процессе изучения
того, что только кажется объективным свидетельством". CM.: Fitch N. Statistical Fantasies
and Historical Facts: History in Crisis and its Methodological Implications // Historical
Methods. 1984. Vol. 17. ь 4. P. 239-254 (P. 241).

26

Процесс глубокой дифференциации, вызванный расширением самого
предмета истории, ростом числа и разнообразия изучаемых объектов и
методов их исследования, а также способов обработки источников, привел
к выделению все новых и новых субдисциплин и их институционализ
ации и в научной сфере, и в системе образования (растущее дробление
учебных курсов истории и программ подготовки студентов-историков с
обучением специальным методам общественных наук), причем острая конкуренция
в преподавательской среде внесла свою лепту в этот процесс^ .
Появление новых исторических дисциплин преобразовало сложившуюся
систему исторической науки с ее набором специальных и вспомог
ательных дисциплин, областей истории, разграниченных по хронологическому,
географическому и тематическому принципам. Наряду с традиционными
политической, экономической и историей идей появились такие
дисциплины, как демографическая история (ее предмет постепенно
расширялся и трансформировался), социально-интеллектуальная история,
психоистория, а кроме того, многочисленные гибриды, родившиеся
от альянса истории с отпрысками прикладной социологии - областями
конкретных социально-исторических исследований (история семьи, история
города, история преступности, история образования, история досуга,
история детства, история сексуальности, социальная история медицины,
социальная история религии и т.д. и т.п.).
"Новая история", постепенно расширившая сферу своего влияния и
занявшая ведущее место в западной историографии, осуществляла свою
экспансию в разных ее областях отнюдь не равномерно. В области экономической
истории ее развитие привело к появлению новых моделей,
заимствованных из экономической науки, к усложнению понятийного
аппарата, углубленной специализации исследований, широкому применению
количественных методов. В области политической истории ее влияние
выразилось в смещении интереса историков от изучения исторических
событий, личностей, отдельных конфликтов к исследованию политических
структур, их функционирования и эволюции в социальном контексте.
Однако ведущей областью конкретных исследований "новой исторической
науки" стала социальная история: большинство новых областей
междисциплинарной историографии переплетались именно в ее русле.
Группа дисциплин была обязана своим происхождением развитию
массовых общественных движений, нуждавшихся в формировании исторического
самосознания и стимулировавших интерес к прошлому угнетенных
и эксплуатируемых слоев населения, народов "без истории" или
"спрятанных от истории". Так, решающую роль в обогащении социальной
истории и переопределении ее предмета сыграло движение за "историю
снизу", или "народную историю", которое, в частности, привело к
выделению таких субдисциплин, как "новая рабочая история", "история
женщин", "крестьянские исследования" (главным образом по истории

^ Именно этим путем в 70-е годы некоторые дисциплины, выделившиеся из предметного
поля истории, оказались на факультетах социальных наук, другие - на исторических
(локальной истории, этноистории, урбан-истории и др.).

27

стран Азии, Африки и Латинской Америки) и др." Одновременно организ
ационно оформляются "локальная история" и "устная история" (со
своими научными обществами, журналами и школами), которые объединяются
по исследовательским методикам^.
В процессе становления всех этих новых субдисциплин росло разнообр
азие сюжетов и форм исследования, в тех или иных параметрах покрыв
аемых "зонтиком" социальной истории. "Тематическая социальная история"
быстро проявила свою центробежную направленность, причем тематический
подход не только отражал отсутствие более широкой концепту
ализации, но и препятствовал развитию соответствующей социальноисторической
периодизации^ . Последнее обстоятельство вносило дополнительные
рассогласования в "хронологическую структуру" исторических
дисциплин^. Хотя углубление специализации - закономерное явление в
развитии любой науки, в том числе и историографии, такая фрагментация
конкретно-исторических исследований грозила привести к растворению
предмета истории и в конечном счете к ее дезинтеграции. В отсутствие
теоретически проработанного основания для обобщения данных, полученных
при исследовании все более дробившихся новых междисциплин
арных объектов, служивших своеобразным полигоном для исследователей,
перспективы ожидаемого синтеза становились все более туманными.
Как метко выразился Т.Зелдин, "социальная история именно потому, что
она добилась таких успехов, в определенном смысле заблудилась среди
множества своих достижений"^.
Ситуация, сложившаяся к концу 70-х годов, определенно свидетельствов
ала о нарастающей фрагментации исторической науки, которая остро
ощущалась не только теоретиками, но и практикующими историками.
Она получила адекватную оценку в составленном группой ведущих специ
алистов и опубликованном журналом "Journal of Interdisciplinary
History" прогнозе развития исторической науки и отдельных ее отраслей
на 1980-е годы, в котором было высказано обоснованное опасение, что
история может постепенно разбиться на отдельные субдисциплины, соответствующие
различным аспектам изучения человеческого мира, точно
" Демократический "настрой" социальной истории проявлялся и в ее ранних форм
ах, но своей кульминации он, несомненно, достиг в "истории снизу". Об оппозиционном
характере "истории снизу" и роли этой составляющей в социальной истории см.:
Samuel R. What is Social History? // History Today. 1985. Vol. 35. ь 3. P. 34-37.
^ В развитии "устной истории", в частности, ярко проявились неудовлетворенность
генерализирующей и квантитативной историей и тенденция к "гуманизации" социальной
истории, к тому, чтобы вновь поставить в центр исследования специфику человеческого
опыта переживания исторических событий и процессов. Подробнее о локальной истории
будет сказано ниже.
^ Подробнее об этом см.: Steams P.N. Social History and Histoiy: a Progress Report //
Journal of Social History. 1985. Vol. 19. P. 319-334.
^ He говоря уже о том, что в социальной истории хронологические рамки всегда условны,
поскольку она имеет дело не с событиями, а с процессами.
37 Zeldin Т. Social History and Total History // Journal of Social History. 1976. Vol. 10. ь 2.
P. 237-245. CM. рус. пер.: Зелдин Т. Социальная история как история всеобъемлющая //
THESIS. 1993. Т. 1. Вып. 1. С. 154-162 (С.159).

28

так же, как это произошло с расщеплением физического мира в науках о
природе^ -
В течение длительного времени очень оживленно обсуждалась и проблем
а всеобъемлющего кризиса, отсутствия общих организующих принципов
и фрагментации социальной истории^. На мой взгляд, эту проблему
можно и нужно рассматривать в контексте взаимосвязанных процессов
дифференциации и интеграции в науке, которые нельзя оценивать
однозначно. С одной стороны, повышение интенсивности процесса дифференци
ации в связи с резким расширением предмета истории и методов
исследования вызвало появление множества новых субдисциплин и значительное
усложнение структуры исторической науки в результате интенсивных
междисциплинарных взаимодействий 60-70-х годов. С другой,
большинство новых областей междисциплинарной истории, взаимно перекрыв
ая смежные области, охватили все широкое пространство социальной
истории и одновременно перекинули своеобразные "мостки" к смежным
гуманитарным и социальным дисциплинам. Таким образом, чем
больше расширяется исследовательское поле истории, тем больше угроза
дезинтеграции, так как тем сложнее найти способ обобщения полученных
данных. Кроме того, само расширение этого поля и накопление данных
о ранее остававшихся в тени явлениях смежных областей знания
создают новые возможности для обобщения в раскрытии многочисленных
каузальных, функциональных и мотивационных связей между многообр
азными явлениями прошлого. Однако процесс отпочкования новых
исторических дисциплин не исключил полностью интеграционных тенденций,
поскольку их предметы, выражаясь математическим языком,
представляли собой пересекающиеся множества и нередко именно сферы
пересечения наиболее интенсивно исследовались представителями смежных
дисциплин.

ДИСКУССИИ О ПРЕДМЕТЕ, СТАТУСЕ И МЕТОДАХ
СОЦИАЛЬНОЙ ИСТОРИИ В КОНЦЕ 70-Х - НАЧАЛЕ 80-Х ГОДОВ
Очередная смена научных ориентиров - "антропологический поворот"
- не сопровождалась необходимой теоретической работой, которая
могла бы способствовать практическому "присвоению" достижений различных
исследовательских подходов. Ничто не свидетельствовало не
только о согласии относительно будущей программы междисциплинарного
синтеза, но и о наличии внутридисциплинарного консенсуса по самым
принципиальным вопросам. Представители различных направлений, работ
ающие в области социальной истории, с самого начала расходились в
понимании ее предмета и методов. Теоретико-методологические и идей-
^ Rabb Т. New History: The 1980 and Beyond. Studies in Interdisciplinary History.
Princeton, 1982. P. 326.
^ Stone L. The Revival of Narrative. Reflections on a New Old History // Past & Present.
1979. ь85. P. 10-11; Henretta J. Social History as Lived and Written // American Historical
Review. 1979. Vol. 84. ь 5. P. 1293-1322; Judt Т. A Clown in Regal Purple: Social History and
the Historians // History Workshop. 1979. ь 7. P. 66-94

29

но-политические разногласия обусловили и различные подходы к содерж
анию, задачам исследования и общественной функции социальной истории.
Одни исследователи, рассматривая социальную историю как промежуточную
область между экономической и политической историей, огр
аничивали ее задачу изучением социальной структуры в узком смысле
слова, то есть социальных ячеек, групп, институтов, движений (так назыв
аемая социально-структурная история). Другие стремились постичь человеческое
общество в его целостности, исследуя социальные связи между
индивидами в духе "тотальной истории" школы "Анналов" или "истории
общества как системы".
Ведущие социальные историки были согласны в том, что эта область
исторического знания должна эволюционировать в направлении тотальной
истории или истории общества, но при этом наполняли ее различным
содержанием. Идея превращения социальной истории в "тотальную"
была четко сформулирована еще в начале 60-х годов британским историком
и социологом Г.Перкином: "Социальная история не есть часть истории,
она представляет собой всю историю с социальной точки зрения".
Исходя из принципов системно-структурного подхода, он включил в зад
ачу социальной истории исследование комплекса взаимосвязанных аспектов
исторической действительности: отношение общества к его природному
окружению; структура общественного целого; закономерности
функционирования этой структуры; социальные проблемы и способы их
разрешения; общественное сознание. Главный объект социальной истории,
по Г.Перкину, народонаселение, которое должно изучаться в связи с
его географическим и возрастным "распределением", а также социальным
и профессиональным разделением, которое опредмечивается в "комплексе
ассоциаций - семье, церкви, гильдии, сословии, школе, больнице,
мастерской, клубе, профсоюзе, а также на заводе и в политической партии".
Осуществив эту всестороннюю дифференциацию населения, исследов
атель тотальной социальной истории должен далее изучить, как функционирует
структура общества, как она воспроизводит себя, осуществляет
социальный контроль и защищает себя от неприемлемых структурных
изменений, передает свои познания, опыт и идеалы от поколения к поколению.
Он должен проанализировать социальное содержание и последствия
развития сельского хозяйства, промышленности, торговли и распределения
прибыли и капитала, деятельности правительства и состояния
законодательства, образования, общественной морали во всех их разнообр
азных формах - религии, общественной и научной мысли, литературе,
музыке, искусстве, спорте, игре, досуге и развлечениях. Эта социальн
ая тотальность должна постигаться на основе методов демографии, социологии,
социальной антропологии и психологии^ .
В 70-е годы в рамках "новой истории" сформировались два подхода,
которые имели фундаментальные различия в понимании исторического
процесса и задач его исследования. В одном случае речь шла о реконструкции
процессов в отдельно взятых сферах исторического прошлого с
40 Perkin Н. The Structured Crowd: Essays in English Social History. Sussex, 1981. P. 1-18.

30

помощью разнородных теорий среднего уровня, иногда с последующим
выяснением отношений между этими сферами. В другом - о многоаспектной
реконструкции прошлого, которая более или менее последовательно
опиралась на представление о непрерывно изменяющейся исторической
реальности и диалектической взаимосвязи объективных условий и
субъективного фактора в историческом процессе. В этом контексте складыв
ались научные программы, отражающие представление об интегративной
природе социальной истории и в то же время по-разному интерпретирующие
ее внутреннее содержание и основание синтеза.

Целостный подход нашел отражение в двух широко известных и близких
по своей сути проектах социальной, а точнее социетальной истории,
предложенных Э.Хобсбоумом и Ж.Дюби и представляющих собой вари-
анты холистской парадигмы "новой историографии". Э.Хобсбоум, подвергнув
анализу сложившуюся практику социальных историков различных
направлений, выделил следующие основные группы исследований:
демографические, городские, история классов и социальных слоев, изучение
коллективного сознания, история общественных преобразований, история
социального протеста и социальных движений^. Констатировав
существенное расширение предмета и проблематики социальной истории,
Хобсбоум поставил на повестку дня вопрос о переходе к изучению
целостной истории общества как динамично развивающейся системы и
предложил рабочую схему такого исследования, в основу которой был
положен принцип взаимодополнительности объективно-системного и
субъективно-деятельностного подходов с ориентацией на сочетание
структурного и социокультурного анализа в рамках диалектико-материалистической
методологии^. Говоря о программе истории ментальностей,
Э.Хобсбоум призывал не ограничиваться бессознательным и "рассматрив
ать ментальность не как проблему социальной психологии, а как раскрытие
внутренней логической связи разных систем мышления и поведения,
соответствующих образу жизни людей"^. Много позднее, в своих
заметках об "истории снизу", одним из важнейших аспектов которой он
считал изучение исторической памяти простых людей и способов ее мифологиз
ации, Э.Хобсбоум подчеркивал необходимость реконструкции
"связной и, желательно, согласованной системы поведения и мышления",
гипотетическая модель которой может быть выведена из предварительного
анализа исторической ситуации. В логике исследования, основанного
на принципах социально-антропологического анализа и призванного не
только описать, но и объяснить прошлое, выделяются три аналитических
41 Hobshawm E.J. From Social History to the History of Society. P. 20-45.
42 Ibid. P. 31-32. Опираясь на комбинацию структурного и социокультурного методов,
Э.Хобсбоум сформулировал некоторые принципы комплексного подхода к проблеме
классового сознания и предложил его историческую типологию: Hobshawm E.J. Class
Consciousness in History // Aspects of History and Class Consciousness / Ed. I.Meszaros. L,
1973. P. 5-21. CM. также анализ методологических проблем социального анализа в его
более поздней теоретической статье: Hobsbawm E.J. The Contribution of History to Social
Science // International Social Science Journal. P., 1981. Vol. 33. ь 4. P. 631-636.
43 Hobsbawm E.J. Comment // Review. 1978. Vol. 1. ь 3/4. P. 161-162.

31

процедуры. Первый шаг заключается в установлении того, что можно назв
ать медицинским термином "синдром", т.е. всех "симптомов", которые
на этом этапе предстают как разрозненные фрагменты головоломки. Втор
ая процедура состоит в создании рабочей модели, которая придает
смысл всем этим формам поведения, т.е. содержит совокупность предположений
о совмещении этих различных способов поведения, согласующихся
друг с другом согласно какой-то рациональной схеме. И наконец, ее проверк
а (подтверждение или отрицание) независимым свидетельством^.
Ж.Дюби, признавая историю ментальностей наиболее перспективным
направлением исследования проблемы отношений между индивидом и
его социальным окружением, видел в ней необходимое и важное, но не
исчерпывающее средство исторического синтеза. Полная программа последнего
должна была базироваться на анализе, с одной стороны, объективных
структур прошлого ("реальность как таковая"), с другой - образов,
представлений, верований, идей, понятий, в которых эта реальность
воспринималась людьми прошлого и которые составляли "вторую реальность"^.
Соответствующая этому проекту исследовательская программа
предполагала выполнение следующих процедур: во-первых, двух задач,
которые представлялись Ж.Дюби всего лишь подготовительными, - "реконструкция
идейных систем прошлого" и "прослеживание их развития
во времени", а во-вторых, "гораздо более деликатной задачи - анализа
отношений между идеологиями и живой реальностью социальной организ
ации". Эта главная задача осуществлялась в два этапа: первый и основной,
на котором следовало измерить темпоральные расхождения и уст
ановить по возможности точную хронологию взаимодействия между
"двумя реальностями", и затем - логичный переход к реализации задачи
второго этапа ("критика и демистификация идейных систем прошлого"),
на котором исследователь должен был показать, каким образом в каждый
исторический момент материальные условия жизни данного общества в
той или иной мере подвергаются фальсификации его ментальными предст
авлениями. "Для этого историк должен как можно точнее установить
отношения соответствия и различия, существующие в каждой точке диахронной
шкалы между тремя переменными: с одной стороны, между объективной
ситуацией индивидов и групп и тем ее образом, который они
создали в свое утешение и оправдание, и с другой - между этим образом
и индивидуальным и коллективным поведением"^.

Существовали и другие, не менее масштабные, хотя и не столь теоретически
обоснованные и недостаточно проработанные проекты. П.Берк,
^Hobsbawm E.J. History from Below - Some Reflections // History from Below: Studies in
Popular Protest and Popular Ideology in Honour of George Rude / Ed. F.Krantz. Montreal,
1985. P. 63-73.
^Duby G. Les societes medievales: une approche d'ensemble (1972) // Hommes et structures
du Moyen Age. Recueil d'articles. P., 1973; Idem. Histoire sociale et ideologies des societes. P.
147-168. CM. также: Duby G. Ideologies in Social History // Constructing the Past. Essays in
Historical Methodology / Ed. J.Le Gofi: P.Noia. Cambridge, 1987. P. 151-165; Le Goff J.
Mentalities: A History of Ambiguities // Ibid. P. 166-180.
^Duby G. Ideologies... P. 158-160.

32

рассматривая исторический и социологический подходы к изучению человеческих
общностей как взаимодополняющие, поставил знак тождества
между социальной историей и исторической социологией. Но, подчеркнув
разнообразие существующих определений и наметившихся к концу 70-х
годов подходов, он систематизировал их, выделив следующие направления,
или составные компоненты социальной истории: 1) история общественных
отношений; 2) история социальной структуры; 3) история повседневной
жизни; 4) история частной жизни; 5) история социальных общностей
и социальных конфликтов; 6) история общественных классов; 7) история
социальных групп, рассмотренных в качестве самостоятельных единиц
и в их взаимозависимости^. Со схожих позиций определял структуру
тотальной социальной истории в своем обобщающем труде "Социальн
ая история Англии" Э.Бригге, подчеркивая следующее: "Социальная история
есть история общества. Она занимается структурами и процессами...
Нет ничего, что не имело бы к ней отношения... Социальная история
должна быть всеобъемлющей. Хотя освещение жизни людей, которые
остались в истории безымянными и часто были жертвами властных
систем своего времени, составляет ее привлекательную сторону, она все
же не может игнорировать власти предержащие... Столь же очевидно ее
культурное измерение"^.
А.Марвик раскладывал социальную историю уже как минимум на десять
составляющих: "1) социальная география, включая природное окружение,
демографию; народонаселение, развитие городов и пригородов,
расположение промышленности и т.д.; 2) экономико-технологические изменения,
включая обновление науки и техники, а также изменение хар
актера труда; 3) социальные классы и социальные структуры; 4) соци-
альная сплоченность (в какой степени объединена нация и насколько осл
абляют единство расовые, национально-этнические или половые различия);
5) общественное благосостояние и социальная политика, матери-
альные условия жизни; 6) обычаи и поведение; 7) семья; 8 социальные
девиации и поддержание законности и порядка; 9) изменения в интеллекту
альной сфере (включая науку) и развитие искусства; 10) социальнополитические
ценности, институты и идеи"^ .
В целом, в дискуссиях 70-х - начале 80-х годов, которые носили, как
правило, международный характер, ярко проявились различные тенденции
в определении предмета и содержания социальной истории^. Столь
продолжительные дебаты отразили также и тот примечательный факт,
что баланс сил между этими тенденциями с течением времени существенно
менялся. Но наиболее существенный для будущего историографии
" Burke P. Sociology and History. L., 1980. P. 30-31.
^ BriggsA. A Social History of England. L., 1983. P. 8.
"" Warwick A. British Society since 1945. Harmondsworth, 1982. P. 19-20.
50 Editorial // Social History. 1976. Vol. 1. ь1. P. 1-3; Rinascita. 1978. A. 35. ь 27. P. 29-30;
ь 29. P. 33-34; Nield К. "Social History": problemi e prospettivi // Quaderni Storici. 1979.
ь42. P. 1126-1134; Eley G. Some Recent Tendencies in Social History // International Handbook
of Historical Studies / Ed. G.G.Iggers, H.T.Parker. Westport (Conn.), 1979. P. 55-56; Social
Research. 1980. Vol. 47. ь 3. P. 401-592; Theory and Society. 1980. Vol. 9. ь 5. P. 667-681; etc.

33

'wU
момент заключался не в противоречиях двух главных сторон научного
конфликта, а в пока еще неявном формировании "третьей" - в смещении
исследовательского интереса от общностей и социальных групп к историческим
индивидам, их составляющим.

Следует отметить, что решение вопроса о статусе социальной истории
наталкивалось не только на различия в субъективных оценках, но и на
объективные трудности, связанные с тем, что все, что имеет отношение к
людям, все межчеловеческие, межличностные связи социальны. Сфера
социального в исторической действительности интегративна по своей сути
и поэтому плохо поддается вычленению. Вспомним, что разрыв "новой
социальной истории" с предшествовавшей историографической традицией
прежде всего выразился в трактовке понятия "социальная структур
а". Если в "старой" социальной истории оно употреблялось в узко огр
аниченном смысле слова, подразумевая обычно только классовое или
имущественное расслоение в обществе, то в "новой" социальной истории
стало преобладать другое, заимствованное из структурно-функциональной
социологии понимание этого термина как системы иерархически
взаимосвязанных социальных позиций, которые фиксируют общественное
положение, права и обязанности людей, обладающих различным статусом
и престижем, и совокупности ролевых предписаний, предъявляемых
обществом к лицам, занимающим эти позиции.
В этом контексте в принципе оказываются равно возможными два
различных подхода к изучению социальной структуры. В одном варианте
внимание исследователя сосредоточивается на социально-исторических
общностях и социальных ячейках общества. Социальная структура в данном
случае выступает как один из горизонтальных срезов общественной
системы. В другом варианте анализируются общественные отношения
как связи между индивидами, опосредованные принадлежностью последних
к социально-историческим общностям и социальным ячейкам. В таком
вертикальном разрезе общественной системы фиксируются социальные
аспекты всех структур, проявляющиеся в фокусе человеческой активности.
Однако полученный при таком анализе результат все же отличается
от "тотальной истории" или "истории общества", как рентгеновский снимок
от фотопортрета, поскольку социальная структура в этом широком смысле
слова, хотя и интегрирует соответствующие стороны различных сфер общественной
жизни, не охватывает, тем не менее, всего богатства последних.
Принятие того или иного из указанных вариантов анализа социальной
структуры лежало в основании сложившихся противоречивых представлений
о статусе и предмете социальной истории, в соответствии с которыми
социальная история выступала, с одной стороны, как область исторического
знания об определенной сфере исторического прошлого, и прежде
всего как область знаний о всевозможных конкретных сферах соци-
альных отношений и активности людей, а с другой - как особая, ведущ
ая форма существования современной исторической науки, которая
строится на междисциплинарной основе. Эти противоречия не могли не
распространиться и на сферу практической методологии, обсуждение
принципов которой отличалось особой остротой.

34

Все больше и чаще критиками (как извне, так и в среде самих соци-
альных историков) отмечались следующие негативные моменты: механическое
заимствование социологических, экономических и других теорий,
методов, моделей и концепций, привязанных к вполне определенной
проблематике той или иной общественной науки и безразличных к исторической
темпоральности; неадекватное применение методик структурного
и количественного анализа, абсолютизация технических приемов
исследования (квантификации, методики устной истории, антропологического
метода насыщенного, или максимально детализированного, опис
ания и т.д.). В отсутствие специальных теоретических разработок подмен
а исторической методологии техническими приемами исследования,
ориентированными на познание явлений современного мира или "неподвижных
культур", отказ от создания собственных концепций, учитывающих
исторический контекст и динамику развития, и т.п. - все это служило
серьезным тормозом для развития социальной истории и "новой
истории" в целом^. Критическим атакам подверглись и исследовательский
инструментарий, и содержательная сторона, и способ изложения
новой социальной истории. Особенно это касалось бесконечной фрагмент
ации объекта исследования, сложившейся традиции проблемного изложения
материала^ и отторжения вопросов политической истории. Последнее,
впрочем, в значительной мере было сглажено усилиями историков
ментальностей, чьи попытки связать политическую историю с соци-
альной посредством концепции "политической культуры", включающей в
себя представления о власти в массовом сознании и отношение к политической
системе и ее институтам, увенчались успехом^ .
ПОВОРОТ К ИНТЕГРАЦИИ. ДИСКУССИИ 80-Х ГОДОВ

В 80-е годы мировая историческая наука вступила в новую стадию
своего развития, постепенно подойдя к этому рубежу в результате "методологической
революции" 60-70-х годов, которая модернизировала аналитический
арсенал историков и открыла новые кладовые исторического
знания. Бурный количественный рост конкретных междисциплинарных
^ Пожалуй, главная проблема состояла в том, что, используя структурно-ориентиров
анные методы общественных наук, предназначенные для описания малоподвижных состояний,
историки были вынуждены воспроизводить изменения как серию сменяющих
друг друга статических картин, в которых само историческое движение и его механизмы
оставались "за кадром". Подробнее об этом см.: Барг М.А. "Анналы" и междисциплинарные
методы исторического познания // Споры о главном. С. 65-70.
^ Эта форма организации материала была вполне логична для специальных монографий
по социальной истории, посвященных отдельным вопросам или небольшим промежутк
ам времени, но была явно неприемлемой для обобщающих и - тем более - для научно-популярных
работ.
^ Неприятие политической истории представляло собой "эдипов комплекс" всей
nouvelle histoire. См. обсуждение этой проблемы и перспектив ее решения: Ле Гофф Ж.
Является ли все же политическая история становым хребтом истории? // THESIS. 1994.
Т. 2. Вып. 4. С. 177-192. (Статья была впервые опубликована на английском языке в:
Daedalus. 1971. Vol. 100. ь 1. P. 1-19.)

35

исследований и беспрецедентное расширение предметного поля истории
подготовили тот этап, на котором самой насущной стала задача "вплести"
нити частных субдисциплин в единое полотно истории. Речь по существу
шла о необходимости преодолеть ту фрагментацию истории, которая возникл
а в результате пересмотра как ее традиционной конституционно-политической
версии, так и сменившей ее социально-экономической интерпрет
ации.
Перед историками встал вопрос, как соединить разрозненные результ
аты научного анализа различных явлений, структур и аспектов прошлого
в последовательное целостное изложение национальной, региональной,
континентальной или всемирной истории, что предполагает, во-первых,
стереоскопическое видение исторического процесса в единстве всех его
сторон (на том или ином уровне), а во-вторых, демонстрацию динамики
его развертывания во времени и пространстве. Однако, несмотря на популярность
лозунга "от социальной истории к истории общества" и соответствующие
декларации приверженности многих историков "тотальной
истории", последствия противопоставления и абсолютизации структурного
и антропологического подходов реализовались на практике в полной
мере, при этом совершенно закономерно страдала в обоих случаях целостность
исторического процесса, хотя и по-разному: в первом случае он
омертвлялся и расчленялся на структурные срезы, а во втором - растек
ался на микропроцессы в локальных общинах и малых группах.
Вполне естественно было искать способ комбинации анализа общества
и исследования культуры прежде всего в задававшей познавательные ориентиры
антропологической науке, хотя в ней самой не утихали многолетние
споры о соотношении предметных полей социальной и культурной
антропологии, как и между категориями "общество" и "культура". Выход
мог быть найден лишь в отходе от альтернативных решений. В ходе дискуссии
о взаимоотношении истории и антропологии в журнале "Исторические
методы" была, в частности, отмечена дуалистическая природа исторической
науки и необходимость преодолеть негативно сказавшиеся на
обеих дисциплинах последствия раскола между социальной и культурной
антропологией. Воссоединение этих двух перспектив антропологического
анализа в контексте исторического исследования выглядело чрезвычайно
многообещающим. Американский историк Даррет Ратман дал очень удачную,
яркую метафору двойственности истории как науки в образе двуликой
Клио, которая, с одной стороны, предстает как сестра милосердия
Флоренс Найтингейл, облегчающая человеческую боль, а с другой - как
бесстрастный ученый-естествоиспытатель Мария Склодовская-Кюри. В
сотрудничестве с социальной и культурной антропологией, подчеркивал
Д.Ратман, могут быть реализованы обе стороны Клио, что позволит истории
превратиться в подлинную "гуманитарно-социальную историческую
науку", в которой медсестра Найтингейл получит шанс открыть радий^ . Одн
ако вопрос о методике "открытия радия" пока сам оставался открытым.
^ Rutman D.B. History and Anthropology: Clio's Dalliances // Historical Methods. 1986.
Vol. 19. ь 3. P. 121.

36

Тем не менее, в дискуссиях середины 80-х годов социальная история
все решительнее заявляет о своих правах на особый статус, все более настойчиво
ее представители подчеркивают интегративную функцию соци-
альной истории в системе исторических дисциплин и ставят на повестку
дня задачу синтеза исследований различных сторон и процессов исторического
прошлого и его объяснения, все громче звучит призыв к преодолению
антитезы сциентистской и гуманистической тенденций, структурного
и антропологического подходов, системного и динамического видения
исторического процесса^ . Одновременно возрастает осознание взаимодополнительности
новых междисциплинарных и традиционных исторических
методов, сохранивших свое центральное место в исследовательской
практике^ - Таким образом, в полной мере проявляются специфические
закономерности развития науки, регулирующие последовательную смену
этапов прорыва, накопления конкретных исследований и их синтеза.
Интегративная тенденция проявлялась во всех субдисциплинах соци-
альной истории, хотя и не совсем равномерно. Остановимся на некоторых
наиболее показательных процессах такого рода.
Вот, например, как происходили упомянутые сдвиги в истории семьи.
Американский историк Л.Стоун, подводя в 1979 г. итоги исследований
60-70-х годов в области истории семьи, которая стала одной из самых
быстроразвивающихся субдисциплин социальной истории и полем многочисленных
острых дискуссий, систематизировал их по следующим напр
авлениям: а) демографическое (объекты исследования - основные демогр
афические параметры: фертильность, брачность, смертность и т.п.),
б) правовое (законы и обычаи, регулирующие брачные отношения, перед
ачу собственности, ее наследование и т.п.), в) экономическое (семья как
производственная и потребительская ячейка, женский и детский труд дом
а и вне его и т.п.), г) социологическое (система родства и половозрастные
группы, домохозяйство и семья как общности), д) психологическое
(семейные и сексуальные отношения и их восприятие людьми, нормы
поведения, представления, ценности, эмоции, чувства). Причем, будучи
решительным сторонником мультикаузального объяснения исторических
изменений вообще и истории семьи в частности, Л.Стоун подчеркивал
автономность каждого из этих подходов. Прогнозируя развитие исследов
аний по истории семьи на 80-е годы, он объявил возможности демографического
и социологического ее анализа исчерпанными и выделил как
наиболее перспективный социокультурный или социально-психологический
подход^.
^ What is Social History? The Great Debate // History Today. 1985. Vol. 35. ь 3. P. 4043;
Essays in Social History. V. 2/Ed. P.Thane, A.Sutcliffe. Oxford, 1986. P. VII-XXX.
^ Tosh J. Op. cit. P. 193-194; Thompson F.M.L. The British Approach to Social History //
Storia della storiographia. 1986. ь 10. P. 162-169; Kocka J. Theory Orientation and the New
Quest for Narrative. Some Trends and Debates in West Germany // Ibid. P. 170-181.
^ Stone L. Family History in the 1980s. Past Achievements and Future Trends // The
New History: the 1980s and Beyond. Studies in the Interdisciplinary History. Princeton,
1982. P. 51-87.

37

Но действительное развитие этой области исследований в 80-е годы не
подтвердило прогнозы Л.Стоуна. Именно в это время большинству специ
алистов стало ясно, что только совокупность всех перечисленных подходов
может обеспечить целостность рассмотрения семьи, идеального
объекта междисциплинарного исследования. Как показывают работы двух
последних десятилетий, задачи демографического и социологического
анализа истории семьи не ограничиваются, как это представлялось некогд
а Стоуну, обеспечением фона или подготовкой холста для живописной
картины ментальной истории брачно-семейных отношений, поскольку
все выделенные им подходы обретают познавательную полноценность
лишь тогда, когда выступают как взаимодополнительные. Эти исследования,
как правило, не укладываются в рамки какого-то одного подхода, а
лучшие из них, к которым можно отнести, в частности, работы америк
анских медиевистов Барбары Ханавалт, Джудит Беннет, Дэвида Николас
а и некоторых других исследователей, историю крестьянской и городской
семьи рассматривают комплексно, во всех ее аспектах (демографическом,
экономическом, правовом, социологическом и психологическом)
и, кроме того, в непосредственной связи с основными тенденциями соци
ально-экономического развития и культурного развития общества^ .
Ту же тенденцию обнаруживают многочисленные работы, в которых
ключевые проблемы городской истории все чаще рассматривают сквозь
призму индивидуальных судеб, личного жизненного опыта отдельных горож
ан и коллективного опыта разных социальных и половозрастных
групп городского общества. Новый подход, в свою очередь, поставил перед
социальными историками ряд методологических проблем, связанных
с трудностями обобщения и оценки многообразных и зачастую взаимоисключ
ающих данных, отражающих внутреннюю неоднородность и изменчивость
динамичного городского социума, различия в моделях поведения
и ритмах социальной жизни городов разных типов. Между тем, в наиболее
развернутых моделях анализа городское общество выступает как упорядоченн
ая совокупность индивидуальных социальных позиций, взятых в
переплетающихся контекстах формальных (домохозяйства, профессион
альные корпорации, религиозные объединения, институты местного
управления) и неформальных социальных групп (семьи, соседства или
имущественные страты), а также в динамике индивидуальных жизненных
циклов. Таким образом, биологические циклы жизни индивидов связываются
с системой стратификации и социальными процессами в микроструктур
ах и в городском обществе в целом. При этом также выясняется
роль отдельных малых групп в процессе социализации личности и в индивиду
альной социальной мобильности. Повседневная жизнь городской
общины в свою очередь связывается с макропроцессами в демографической,
экономической, социальной и культурной сферах. В частности,

^ Nicholas D. The Domestic Life of a Medieval City. Women, Children, and the Family in
Fourteenth-Century Ghent. Lincoln (Nebr.), 1985; Hanawalt B.A. The Ties that Bound:
Peasant Families in Medieval England. N.Y.; Oxford, 1986; Bennett J.M. Women in the
Medieval English Countryside: Gender and Household in Brigstock before the Plague. N.Y.;
Oxford, 1987; etc.

38

сформировалась стройная модель исследований истории локальных общин
в раннее новое время, непременными атрибутами которых стали
анализ структуры семьи и домохозяйства, сравнительный сетевой анализ
индивидуальных и коллективных социальных контактов, измерение и типологическ
ая характеристика индивидуальной и групповой социальной
мобильности, анализ функционирования формальных и неформальных
средств социального контроля^.
Совершенно особая и максимально противоречивая ситуация сложил
ась в истории женщин. История женщин как часть нового междисциплин
арного научного направления - так называемых "исследований женщин"
- сформировалась в конце 60 - начале 70-х годов, когда на высокой
волне женского движения феминистское сознание обретало собственную
историческую ретроспективу. Сначала исследования, призванные
восстановить справедливость в отношении "забытых" предшествовавшей
историографией женщин, воспринимались научным сообществом скептически,
причем не только историками-традиционалистами, но и многими
социальными историками, не признававшими за различиями пола определяющего
статуса, аналогичного таким ключевым инструментам соци-
альной детерминации, как класс или раса. Но активный теоретический
поиск и процесс "академизации феминизма" постепенно привел к прочной
институционализации нового научного направления, в рамках которого
историки анализировали судьбы женщин прошлого и исторический
опыт отдельных общностей и социальных групп, соотнося эти индивиду-
альные и групповые истории женщин с общественными сдвигами в экономике,
политике, идеологии, культуре.
На разных стадиях ее развития в "истории женщин" выделяются разные
направления, принципиальные отличия между которыми выступают
в формулировке исследовательской сверхзадачи. В первом, раньше всех
сформировавшемся направлении цель познавательной деятельности интерпретиров
алась как "восстановление исторического существования
женщин": именно эта установка - написать особую "женскую историю"
- господствовала до середины 70-х годов. Приверженцам этого напр
авления удалось раскрыть многие неизвестные страницы истории женщин
самых разных эпох и народов, но при таком описательном подходе,
который очень скоро обнаружил свою ограниченность, возникали новые
барьеры, которые лишь усугубляли изолированное положение "женской
истории".
Представители второго направления, которое выдвинулось на первый
план в середине 70-х годов, стремились объяснить наличие конфликтующих
интересов и альтернативного жизненного опыта женщин разных соци
альных категорий, опираясь на феминистские теории неомарксистского
толка, которые вводили в традиционный классовый анализ фактор
различия полов и определяли статус исторического лица как специфическую
комбинацию индивидуальных, половых, семейно-групповых и классовых
характеристик. Для представителей этого направления способ про^
Подробно об этом см.: Репина Л.П. Город, общество, цивилизация... С. 32-38.

39

изводства и отношения собственности оставались базовой детерминантой
неравенства между полами, но ее воздействие осуществлялось через определенным
образом организованную систему прокреации и социализации
поколений в той или иной исторической форме семьи, которая, в
свою очередь, была представлена рядом социально-дифференцированных
структурных элементов, отражающих классовые или сословно-групповые
различия. Этот подход позволил, в частности, описать сложные конфигур
ации и переплетения классовых и гендерных различий в локальном соци
альном анализе двух иерархически организованных общностей - семьи
и местной деревенской или приходской общины - с характерным
для каждой из них комплексом социальных взаимодействий, включающим
и отношения равноправного обмена, и отношения господства и
подчинения.
На рубеже 70-80-х гг. феминистская теория обновляется, расширяется
методологическая база междисциплинарных исследований, создаются новые
комплексные объяснительные модели, что не замедлило сказаться и
на облике "женской истории". Это касалось, в первую очередь, самого
переопределения понятий "мужского" и "женского". В 80-е гг. ключевой
категорией анализа становится "гендер", призванный исключить биологический
и психологический детерминизм, который постулировал неизменность
условий бинарной оппозиции мужского и женского начал, сводя
процесс формирования и воспроизведения половой идентичности к
индивидуальному семейному опыту субъекта и абстрагируясь от его
структурных ограничителей и исторической специфики. Поскольку гендерный
статус, гендерная иерархия и модели поведения задаются не природой,
а предписываются институтами социального контроля и культурными
традициями, гендерная принадлежность оказывается встроенной в
структуру всех общественных институтов, а воспроизводство гендерного
сознания на уровне индивида поддерживает сложившуюся систему соци-
альных отношений во всех сферах. В этом контексте гендерный статус
выступает как один из конституирующих элементов социальной иерархии
и системы распределения власти, престижа и собственности, наряду с этнической
и классовой принадлежностью. Интегративный потенциал гендерных
исследований не мог не привлечь тех представителей "женской
истории", которые стремились не только "вернуть истории оба пола", но
и восстановить целостность социальной истории.

Гендерный подход быстро завоевал множество активных сторонников
и "сочувствующих" в среде социальных историков и историков культуры.
Так в результате пересмотра концептуального аппарата и методологических
принципов "истории женщин" родилась гендерная история, в которой
центральным предметом исследования становится уже не история
женщин, а история гендерных отношений, которая исходит из представления
о комплексной социокультурной детерминации различий и иерархии
полов и анализирует их функционирование и воспроизводство в макроисторическом
контексте. При этом неизбежно видоизменяется общая
концепция социально-исторического развития, поскольку она должна
включать в себя и динамику гендерных отношений. В центре внимания

40

оказываются важнейшие институты социального контроля, которые регулируют
неравное распределение материальных и духовных благ, власти и
престижа в масштабе всего общества, класса или этнической группы,
обеспечивая таким образом воспроизводство социального порядка, основ
анного на гендерных различиях. Особое место занимает анализ опосредующей
роли гендерных представлений в межличностном взаимодействии,
выявление их исторического характера и возможной динамики.
Трудности выявления динамики гендерной истории усугубляются наличием
внутренней дифференциации, неоднозначностью и разновременностью
изменений в гендерном статусе отдельных социальных, профессион
альных и возрастных групп. Многочисленные исследования продемонстриров
али несостоятельность упрощенных схем, в которых та или
иная система различий избирается в качестве универсальной объяснительной
категории. Неадекватность автономного социально-классового
или гендерного анализа красноречиво свидетельствует в пользу последов
ательной комбинации этих двух подходов, имеющей в своей перспективе
создание социальной истории гендерных отношений, требующей разр
аботки таких концепций и методов, которые позволили бы совместить
гендерный и социальный подходы в конкретно-историческом анализе.
Сторонники комплексных подходов учитывают, помимо психических и
культурных составляющих гендерной идентичности и структуры гендерной
иерархии, положение субъекта в социальной иерархии и конфигурацию
последней. Но решение стоящих перед гендерной историей проблем
требует еще значительных усилий, направленных на соединение всех методологических
ресурсов и реализацию продуктивного сотрудничества соци
альных историков и историков культуры^ .
ОПЫТ БРИТАНСКОЙ СОЦИАЛЬНОЙ ИСТОРИИ
Развитие социальной истории в разных странах имело специфические
черты, которые, с одной стороны, отражали особенности сложившегося
соотношения сил различных традиций в национальных историографиях,
а с другой - особенности влиявших на ее развитие внешних факторов. В
британской историографии становление социальной истории как самостоятельной
области исторического знания началось в 20-30-е годы и
проходило параллельно с выделением специфического предмета экономической
истории из "двуглавой" академической дисциплины - "экономической
и социальной истории", но еще очень долгое время большинство
исследователей отводило социальной истории роль "младшей сестры",
подчиняя рассмотрение социально-исторических сюжетов собственно
экономической проблематике. "Социально-экономические" историки видели
свою задачу в анализе социальных групп, критерием для определено
Подробно о взаимоотношениях "женской", гендерной и социальной истории см.:
Репина Л.П. История женщин сегодня: историографические заметки // Человек в кругу
семьи. Очерки по истории частной жизни в Европе до начала нового времени. М., 1996.
С. 35-73; Она же. Гендерная история: проблемы и методы исследования // Новая и новейш
ая история. 1997. ь 6.

41

ния которых служили их место в процессе разделения труда и роль в производственном
процессе. Кроме того, в это же время была сформулиров
ана "тотальная" концепция социальной истории, включающая в ее исследов
ательское поле все аспекты общественной жизни и связи между ними^ .
В 40-50-е годы понятие "социальная история" обычно употреблялось
применительно к тем работам, которые освещали все разнообразие повседневной
жизни и деятельности людей - условия труда и быта, особенности
образа жизни, элементы материальной и духовной культуры.
Наиболее яркое воплощение эта концепция социальной истории нашла в
трудах выдающегося либерального историка Дж.М.Тревельяна^. В его
представлении структура исторического знания складывалась из трех
главных компонентов - экономической, социальной и политической истории,
изучающих три пласта исторического прошлого, которые соотносились
таким образом, что экономические условия лежали в основе соци-
альной действительности, а последняя, в свою очередь, определяла политические
события. "Без социальной истории, - писал Дж.Тревельян, - экономическ
ая история бесплодна, а политическая история непонятна"^ .

В послевоенный период в условиях господства традиционной консерв
ативной историографии в области политической и административной
истории и самоизоляции экономической истории позитивистского толка
марксистское направление английской историографии, сформировавшееся
в 40-50-е годы, создавало так называемую новую социальную историю
практически "на целине", в то время как во Франции, например, эта
историографическая ниша уже была занята школой "Анналов". Если во
Франции между марксистами и немарксистами длительное время существов
ало "неписаное джентльменское соглашение", по которому первые огр
аничивали себя преимущественно социально-экономической историей и
историей классовой борьбы, отдавая вторым в безраздельное обладание
проблемы истории ментальностей^, то в Англии именно историки-марксисты,
не забывая о социально-экономической истории и истории классовой
борьбы, явились пионерами и в исследовании массового сознания
и поведения людей прошедших эпох. Огромное влияние на формирование
"новой социальной истории" в Англии оказали работы Э.Томпсона,
^ Power Е. On Medieval History as a Social Study (Inaugural Lecture Delivered at the
London School of Economics) // Economica. N.S. 1934. ь 1. P. 13-29.
^ Trevelyan G.M. The Social History of England. L., 1944. CM. рус. пер.: Тревельян Дж.М.
Социальная история Англии. М., 1959.
^ Критики очень любят ссылаться на вырванную из контекста фразу Тревельяна о
социальной истории как "истории без политики". Между тем, сам он понимал социальную
историю предельно широко и называл это определение "отрицательным", навязанным
засильем "политических анналов" в современной ему историографии, придавая гор
аздо больший вес другому, "позитивному" определению, подчеркивающему "самостоятельную
ценность и особое значение социальной истории", которые он видел в том, что
она "охватывает как человеческие связи, так и экономические отношения между различными
классами, образ жизни в семье и домохозяйстве, условия труда и досуга, отношение
человека к природе, культуру каждой эпохи, возникавшую из этих общих условий
жизни и принимавшую непрестанно меняющиеся формы в религии, литературе и музыке,
архитектуре, знании и мышлении" (Ibid. P. VII-VIII).
^ Гуревич А.Я. Историческая наука и историческая антропология. С. 62.

42

Дж.Рюде, Э.Хобсбоума, Р.Хилтона, К.Хилла, и не только их конкретные
исследования, но и теоретико-методологические статьи, а также критические
обзоры и огромное число рецензий на работы социальных историков^
. Стоит вспомнить, что именно они привлекли к активному сотрудничеству
в созданном в 1952 г. журнале "Past & Present", наряду с либер
альными историками, известных английских социологов и антропологов,
которые внесли большой вклад в исследование коллективного опыта
как центрального измерения социальной жизни^. Признанным отцом
"новой социальной истории" в Англии считается Э.Томпсон, и само ее
рождение обычно связывается с публикацией в 1963 г. его знаменитой
книги "Становление английского рабочего класса"^. Парадоксально, но
в условиях острого кризиса традиционного либерального историзма
именно британским марксистам пришлось в 50-х - начале 60-х годов в
борьбе с экономическим детерминизмом и социологизмом школы Нэмир
а отстаивать значение идей в историческом процессе. Они, по утверждению
АЛ.Мортона, успешно продвинулись "от общего утверждения, что
люди являются созидательной силой истории, к точному и детальному
представлению о том, кто были эти "люди" на каждом этапе и что они в
действительности делали и думали..."^
Лишь позднее, в середине 60-х годов, стали появляться работы, напис
анные под влиянием социологии Макса Вебера и под непосредственным
воздействием французской школы "Анналов", которое вначале ограничив
алось областью исторической демографии (работы Кембриджской группы
по истории народонаселения и социальной структуры), а в 70-е годы
проявилось в так называемой истории народной культуры, представители
которой, кстати, критиковали историков ментальностей за отсутствие
внимания к социальной дифференциации последних, отдавая явное
предпочтение многоуровневым концепциям "идеологий" и "идейных систем"
Ж.Дюби, Р.Мандру, М.Вовеля^ . Из числа других факторов, придавших
характерные черты социальной истории в Англии, следует назвать
^ Подробнее см.: Репина Л.П. Современная демократическая историография в Великобрит
ании: организация, проблематика, методология // Проблемы британской истории.
М., 1987. С. 228-238. Интересно, что первым профессором социальной истории в Великобрит
ании стал историк-марксист: Р.Хилгон занял в 1963 г. кафедру профессора средневековой
социальной истории в Бирмингемском университете. В 1967 г. были созданы
новые кафедры социальной истории в Эдинбурге (М.Флинн) и в Ланкастере (Г.Перкин). До
этого в британских университетах социальная история не имела самостоятельного статуса.

^ Впрочем, нельзя отрицать и то, что влияние марксизма распространялось на всю
европейскую историографию того времени. Столь многое из марксистского социального
анализа было воспринято немарксистами и даже враждебными критиками и нашло свое
выражение в развитии целого ряда теорий среднего уровня, способных иметь дело с эмпирическими
данными и с конкретными ситуациями в анализе индивидуальной и групповой
деятельности, сочетая анализ структур с изучением общественного сознания, что
всю социальную историю можно было бы назвать в той или иной мере "марксистской".
^ Thompson Е.Р. The Making of the English Working Class. Harmondsworth, 1968.
^ Morton A.L. The People in History // Marxism Today. 1962. Vol. 6. ь6. P. 181-182.
^ Burke P. Reflections on the Historical Revolution in France: The Annales School and the
British Social History // Review. 1978. Vol. 1. ь 3/4. P. 147-156; Hobsbawm E.J. Comment. P. 160161.
В американской же историографии, и особенно в медиевистике, наоборот, влияние
французской nouvelle histoire было определяющим. CM.: Henretta J. Ор. cit. P. 1293-1333.

43

сильные, вековые традиции различных школ локальной истории и исторической
географии, внесших немалый вклад в исследование динамики
взаимодействия человека и его природно-социальной среды. В немалой
степени в ней проявилась и активная позиция британской исторической
социологии, и мощное влияние английской социальной антропологии,
обладавшей богатейшим практическим опытом, и, наконец, соединение
непреходящей популярности истории семьи, родной деревни, прихода,
города у многочисленных энтузиастов-непрофессионалов с развернутым
историками-социалистами широким движением за включение любительского
краеведения в контекст большой "народной истории", сделавшее
"социальную историю снизу" важным элементом массового исторического
сознанияT.
Заимствование проблематики и методов социальной антропологии
сыграло особенно важную роль в развитии новой социальной истории в
Великобритании. Смычка историографии и социальной антропологии
произошла в значительной степени благодаря усилиям ведущих социальных
антропологов, которые активно выступали в пользу взаимодействия
двух дисциплин, а точнее - за оснащение "теоретически отсталой" историогр
афии концепциями и методами, отработанными в полевых исследов
аниях различных этнических общностей на окраинах современного мир
а^ . Комплексный анализ локально ограниченных сообществ традиционного
типа, моделирование и типологизация внутригрупповых и межгрупповых
социальных взаимосвязей и другие методы социальной антропологии
использовались историками применительно к собственному объекту
исследования - локальным общностям прошлого.
Теоретические трудности формировавшегося междисциплинарного
подхода, которые были предопределены различиями в природе предметов
истории и антропологии, прекрасно осознавались ведущими социальными
историками. "Иногда думают, что антропология может предложить готовые
выводы не только об отдельных сообществах, но и об обществе в целом,
поскольку базовые функции и структуры, обнаруженные антрополог
ами, - какими бы сложными или скрытыми они ни были в современных
обществах - все еще продолжают лежать в основе современных
форм. Но история - это дисциплина контекста и процесса: всякое значение
есть значение в контексте, а структуры изменяются, в то время как
старые формы могут выражать новые функции или старые функции могут
находить выражение в новых формах... В истории нет никаких постоянных
актов с неизменными характеристиками, которые могли бы быть
изолированы от специфических социальных контекстов"^. Именно благод
аря плодотворному диалогу между антропологами и социальными историк
ами, которые группировались вокруг журналов "Past & Present" и
T People's History and Socialist Theory / Ed. by R.Samuel. L., 1981; Tosh J. Op. cit. P. 67,
82-86; Essays in Social History / Ed. P.Thane, A.Sutcliffe. Oxford, 1986. Vol. 2. Introduction; etc.
71 Thomas K. History and Anthropology // Past & Present. 1963. ь 24. P. 3-23; EvansPritchard
E.E. Anthropology and History. Manchester, 1970; etc.
72 Thompson E.P. Folklore, Anthropology, and Social History // Indian Historical Review.
1977. Vol. 3. ь2. P. 247-266 (P. 256-258).

44

(позднее) "Social History", сложилась британская социально-антропологическ
ая история, вобравшая в себя лучшие интеллектуальные традиции
национальных научных школ.
Основные направления изучения "народной культуры" были заложены
работами К.Томаса, А.Макфарлейна, П.Берка и других исследователей,
которые ввели в научный оборот новые исторические факты, характеризующие
особенности духовной жизни простых людей, уровень их грамотности,
язык, знание окружающей природы, многообразные проявления
социальной активности^. "Народная культура" трактовалась ими очень
широко, как система разделяемых абсолютным большинством общества
понятий, представлений, ценностей, верований, символов, ритуалов, но
имеющих и множество региональных вариантов и различий в соответствии-с
социальным статусом, профессиональным занятием, общим образов
ательным уровнем ее носителей. Неотъемлемой частью истории "народной
культуры" стали исследования по истории "народной религии" и
"народной реформации"^. При этом историки марксистской и радикальной
ориентации связывали изучение проблем "народной культуры" с исследов
анием особенностей идеологии различных социальных слоев и интеллекту
альной гегемонии господствующих классов^. Модель "культурной
гегемонии" А.Грамши рассматривалась как средство преодоления методологических
трудностей, заложенных в теоретических установках истории
ментальностей, с одной стороны, и в концепции "классового сознания",
с другой. Проблематика истории народной культуры обогатила исследование
массовых движений, по-новому осветила ценностные системы, умонастроения,
модели поведения, "политическую культуру" их участников^ .

История "народной культуры", ставшая своеобразным английским эквив
алентом французской "истории ментальностей", исследовала проблемы
обыденного сознания на основе социально-антропологического подход
а и использования фольклорных и локально-исторических источников.
Она ввела в научный оборот огромный источниковый материал, хар
актеризующий особенности духовной жизни и поведения людей, с лок
ально-региональной и социально-групповой спецификацией.
Социально-исторические сюжеты разрабатывались как на макро-, так
и на микроуровнях, сверху и снизу, сквозь призму структурного анализа
^ Thomas К. Religion and the Decline of Magic. L., 1971; Idem. Man and the Natural
World. L., 1983; Macfarlane A. Witchcraft in Tudor and Stuart England. L., 1970; Burke P.
Popular Culture in Early Modem Europe. L., 1975; Cressy D. Literacy and the Social Order:
Reading and Writing in Tudor and Stuart England. Cambridge, 1980; etc.
74 Owen D. Church and Society in Medieval Lincoln. Lincoln, 1971; Finucane R.C. Miracles
and Pilgrims: Popular Beliefs in Medieval England. Totowa (N.J.), 1977: Religion and Society
in Early Modern Europe, 1500-1800 / Ed. K. von Greyerz. L., 1984; Bossy J. Christianity in the
West 1400-1700. Oxford, 1985; etc.
^ Fox Genovese E., Genovese E.D. The Political Crisis of Social History // Journal of Social
History. 1976. Vol. 10. ь 2. P. 205-221; Hill С. What is Social History? // History Today.
1984. Vol. 34. ь5. P. 10-11; etc.
76 Radical Religion in the English Revolution / Ed. J.F.McOregor, B.Reay. Oxford, 1984;
Popular Culture in Seventeenth-Century England / Ed. B.Reay. L., 1985; Order and Disorder in
Early Modern England / Ed. A.FIetcher, J.Stevenson, Cambridge, 1985; etc.

45

социальных слоев и статус-групп и через быт, поведение и сознание
"простых людей" в местных городских и сельских сообществах. Так созд
авалась коллективная биография локальной общности или "биография
социального класса" (по выражению Э.Томпсона). Этот главный общий
метод "истории снизу" объединил собой различные субдисциплины социальной
истории: его реализация предполагала комбинирование демографического
и локального анализа, с включением в него социокультурного аспекта.
Ситуация, сложившаяся в британской "новой социальной истории",
может быть проиллюстрирована на примере локальной истории, в которой
в свою очередь выделяются различные направления. Новые возможности
для локально-исторического синтеза были открыты и в той или
иной мере реализованы как в сфере пересечения демографической истории
с экономической и с историей социальных структур, так и в сфере
пересечения демографической истории с историей ментальностей, или с
так называемой историей народной культуры. Еще в 1964 г. возросший
интерес британских историков к междисциплинарным исследованиям и,
в частности, к возможностям использования данных демографии и количественных
методов для исследования социальных связей в малых групп
ах, привел к созданию Кембриджской группы по истории населения и
социальной структуры. В 60-70-е годы членами группы был опубликован
ряд работ, в которых рассматривалась динамика народонаселения Великобрит
ании в новое время в связи с экономическим развитием страны и
социальными сдвигами^. Деятельность этой группы стимулировала разр
аботку проблематики демографической истории и в мировой историогр
афии в целом.
Надо отметить, что уже в конце 60-х годов историки-демографы пост
авили вопрос о необходимости разработки теории, которая могла бы
объяснить изучаемые ими процессы в более широком контексте. Тогда
же была поставлена задача включить в будущую модель социальной регуляции
процесса воспроизводства и демографического поведения не только
элементы хозяйственной деятельности, социальной структуры и обыденного
сознания, но и изменения в политической и идеологической сферах.
В 70-е годы вполне явственно обозначилась тенденция к переходу от исторической
демографии к демографической истории, комплексной исторической
дисциплине, рассматривающей демографические структуры и
процессы в непрерывной связи и взаимодействии с экономическими, соци
альными, культурными. Ведущие демографические историки видели
решение проблемы связи процессов воспроизводства человека с социальным
контекстом во всестороннем анализе институтов брака и семьи,
брачно-семейных отношений, демографического поведения и сознания и
"" Хронологические рамки основных исследований Кембриджской группы были
определены тем, что для XVI- XVIII вв. резко расширяется источниковая база
демографической истории, появляются необходимые условия для детального изучения
основных демографических характеристик (рождаемости, брачности, смертности),
демографических последствий голодовок, болезней, эпидемий, а также таких социальных
последствий демографических и экономических сдвигов, как миграция населения,
бродяжничество, нищенство, географическая и социальная мобильность и многие другие.

46

становления на этой основе так называемой демосоциальнои истории как
неотъемлемой части новой социальной истории^ .
Ключевое положение в интерпретации взаимодействия демографических,
экономических и социальных процессов заняла модель брака - события,
влекущего за собой создание новой ячейки общества. Именно
различные модели брака стали теми теоретическими конструкциями, в
которых абстрактные схемы, формирующие наши представления об общих
тенденциях демографического развития, были наполнены многообр
азием конкретных вариантов демографического поведения, стереотипного
или отклоняющегося, направленного на воспроизведение или изменение
этой сферы общественных отношений. Комплексные исследования
по истории семьи, несомненно давшие весомые результаты, осуществлялись
главным образом в рамках локального социального анализа, позволяющего
наблюдать все общественные связи и процессы в их естественной
субстратной среде. И это естественно, поскольку семья, в рамках которой
происходит воспроизводство человека и самообеспечение его средств
ами существования, являясь микроединицей существующей общественной
связи (социальных отношений), воспроизводит эту связь в рамках
той общины (группы, устойчивой корпорации), в которую она входит совместно
с другими аналогичными ей единицами. Семья подвергается контролю
более широких групп и призвана решать задачи, "заданные" ей ими.
Наиболее перспективный путь к осуществлению проекта социоистории,
включающей в свой предмет социальные аспекты всех сторон исторического
бытия человека, открылся в новой локальной истории. Эта
дисциплина, имеющая богатейшие вековые традиции, пережила свое второе
рождение в процессе становления "новой истории". Особенно важную
роль сыграла в этом процессе лестерская школа локальной истории,
основанная У.Хоскинсом и Г.Финбергом, которые поставили во главу угл
а не локально-территориальный принцип, а описание и анализ реально
существовавших социальных организмов локального уровня, создание
коллективных портретов и биографий конкретных локальных общностей,
иными словами, воплощая на локальном уровне познавательный идеал
социальной истории - историю общества как целостности. То же напр
авление развивалось и в Центре городской истории Лестерского университет
а, основанном Г.Дайосом. В 60-е годы новая локальная история
вела интенсивную "колонизацию" городской территории. В конце 60-х -
начале 70-х распространилась теория обмена, а в середине 70-х годов в
историческом анализе локальных общностей начал активно применяться
сетевой анализ, который был особенно многообещающим в решении
проблемы возвращения индивида после реальной угрозы его выпадения
из поля зрения исследователя в поисках статистических переменных. Лок
альные исследования 60-70-х годов не были простым продолжением
или возрождением традиций, они обозначили радикальный поворот к
^ Подробнее об этом см.: Репина Л.П. Исследование демографических процессов и
проблема синтеза в современной историографии западноевропейского феодализма //
Женщина, брак, семья до начала нового времени: демографические и социокультурные
аспекты. М" 1993. С. 120-130.

47

изучению общественной жизни людей прошлого в ее реальных пространственно-временных
рамках.
В многочисленных конкретных исследованиях на материале локальной
истории, главным образом по истории отдельных деревень и приходов в
средние века и в начале нового времени, анализировались не только основные
демографические характеристики (фертильность, брачность,
смертность) и демографическая ситуация в целом, структура семьи и домохозяйств
а, порядок и правила наследования собственности, системы
родственных и соседских связей, но и социальная и географическая мобильность,
социальные функции полов, локальные политические структуры
и социально-культурные представления. Этот комплекс вопросов выведен
суммарно, в полном объеме он встречается сравнительно редко.
Хотя локальные рамки исследования дают историку возможность овладеть
всей совокупностью источников и всесторонне исследовать объект,
имеются большие сложности с установлением общих связей между всеми
описанными явлениями, а без этого и проблема соотношения с более
широким контекстом, с социальным целым, остается, как правило, нерешенной.
В 70-80-е годы появляется все больше локально-исторических работ,
нацеленных на всестороннее изучение той или иной локальной общности
как развивающегося социального организма, на создание ее полноценной
коллективной биографии. Новейшие исследования обнаруживают два
главных сложившихся в современной локальной истории подступа к изучению
человеческих общностей. Первый подходит к этой проблеме со
стороны индивидов, составляющих ту или иную общность, и имеет предметом
исследования жизненный путь человека от рождения до смерти,
описываемый через смену социальных ролей и стереотипов поведения и
рассматриваемый в контексте занимаемого им на том или ином этапе соци
ального жизненного пространства. Второй отталкивается от раскрытия
внутренней организации и функционирования самой социальной среды в
самом широком смысле этого слова, включая исторический ландшафт,
отражающий "физическую реальность локального мира", и социальную
экологию человека, весь микрокосм общины, все многообразие человеческих
общностей, неформальных и формальных групп, различных ассоци
аций и корпораций, и выявляет их соотношение между собой, а также
с социальными стратами, сословными группами, классами. При этом используется
вся совокупность местных источников, фиксирующих различные
аспекты деятельности индивидов. В конечном счете речь идет о соотношении
между организацией жизни в локальной общине, которая
функционирует как форма личной, естественной связи людей, и социально-кл
ассовой структурой, фиксирующей качественно иной - вещный хар
актер социальных отношений.

В своей книге о Ковентри XV - начала XVI в. известный британский
историк - нынешний глава лестерской школы локальной истории
Ч.Фитьян-Адамс использовал оба эти подхода и усовершенствованные
методики демографического, социологического и антропологического
анализа. Городское общество предстало перед исследователем как упорядоченн
ая совокупность индивидуальных социальных позиции, взятых в
переплетающихся сегментах включающих их формальных и неформальных
социальных групп (домохозяйства, профессиональные корпорации,
религиозные гильдии, институты городского управления, семьи, соседств
а, имущественные страты), а также в динамике индивидуальных жизненных
циклов горожан с характерной чередой социальных ролей. Так
биологические циклы жизни индивидов оказались связаны с системой
стратификации и социальными процессами в микроструктурах и в городском
обществе в целом. История города была рассмотрена сквозь призму
смены поколений, ритмов повседневной жизни, социально-культурных
контекстов, включая городской фольклор и традиционные ежегодные риту
алы, в результате чего, по меткому выражению самого исследователя,
"социальные скелеты обрастают индивидуальностью, жизнью, культурой"^
. Таким образом, на смену традиционной локальной истории пришл
а "локальная антропологически ориентированная социальная история",
включившая в свой арсенал все наиболее эффективные методические
разработки британской социальной антропологии. А.Макфарлейн в
своей статье о кооперации истории и антропологии в изучении локальных
общностей назвал этот тип интенсивного исторического анализа
"микросоциальной историей"^.
Локальная община выступает как первичное сообщество, самостоятельный
социальный организм, который, обеспечивая непрерывное воспроизводство
общественного человека, объективно включенного в соци-
альную структуру, образует субстратную основу общественного развития.
Объективный способ существования одновременно устанавливает отношения
всех членов общины друг к другу и образует саму общину. Локальные
общности (и семейные структуры) входят в различные контуры-подсистемы
социального управления и играют важную роль в детерминации
демографического, экономического, социального и всех других видов поведения
людей. Именно здесь находится узел связи, в котором эти структуры
обнаруживают свою нерасчлененность. При этом многие британские
социальные историки прекрасно осознают условный характер той
"географической демаркации границ", которая предшествует локальноисторическому
анализу, и искусственность вычленения изучаемого объект
а из окружающего его более обширного социального и культурного
пространства.
Безусловно, локально-исторические исследования этого типа значительно
расширили возможности комплексного подхода в историческом
исследовании, вне зависимости от конкретного аспекта исторической
действительности, фокуса ее отражения или от масштаба социального
объекта, которые были избраны для анализа в той или иной отдельно
взятой работе. Ведь синтезирующий потенциал конкретно-исторического
^ Phythian-Adams С. Desolation of a City: Coventry and the Urban Crisis of the Late Middle
Ages. Cambridge, 1979.
^ Macfarlane A. History, Anthropology and the Study of Communities // Social History.
1977. ь 5. P. 631-652, esp. P. 642.

49

исследования определяется в конечном счете не его пространственными
и временными рамками, а наличием у исследователя внутреннего импер
атива к постижению исторического процесса в его целостности и поним
анию места изучаемого объекта в этом процессе. Локальные исследования,
которые М.Постан справедливо называл "микрокосмическими",
имеют все же надежный выход в макроисторическое пространство и способны
выполнять роль первичных блоков в более амбициозных проектах
социоистории.
Уже к началу 80-х годов многочисленные локальные исследования по
отдельным периодам истории подготовили обновленную, гораздо более
совершенную базу для обобщений на национальном уровне. Одна из
удачных, на мой взгляд, попыток нового синтеза была предпринята на
хорошо освоенном материале социальной истории Англии XVI-XVII
вв.^ В обобщающем труде "Английское общество в 1580-1680 гг."
К.Райтсон, опираясь на десятки локально-исторических исследований, в
том числе на собственные изыскания, показал, как крупные социальные
сдвиги XVI-XVII вв., вызванные совокупным эффектом демографических,
экономических, культурных и административных изменений в национ
альном масштабе, с одной стороны, привели к усложнению и углублению
социальной стратификации (социальная стратификация в различных
формах предшествует действительному классообразованию) на мест
ах, перестройке в локальных социальных отношениях, а с другой - к
интенсификации взаимодействия между локальными сообществами и более
тесной интеграции последних в национальную общность. Институты
брака и семьи, внутрисемейные отношения, социальные группы и вертик
альные связи локального уровня рассматриваются в контексте макропроцессов
- движения населения, сдвигов в социально-экономической и
духовной сферах, в функционировании институтов поддержания общественного
порядка и механизмов разрешения социальных конфликтов.

Именно в поляризации социальных интересов и углублении социальной
стратификации в местных структурах тысяч провинциальных общин автор
находит ключевой момент связи между макроструктурными сдвигами
и повседневной жизнью людей^. Центральное место в его теоретической
^ Wrightson К. English Society 1580-1680. L" 1982.
^ Ibid. P. 222-223. Локально-социальный анализ переходного периода выявляет сосуществов
ание сословно-иерархических и протоклассовых представлений (как альтернативных,
в зависимости от обстоятельств - в родном приходе или вне его, при относительной
стабильности или во время конфликта) и ставит вертикальные патерналистские связи
в контекст социально-экономического неравенства и реального распределения власти
в обществе. При этом их соотношение определялось местной спецификой: локальные
модели социальных отношений возникали из согласования между силами социальной
идентификации - в качестве родственников, друзей, соседей, патрона и клиента и т.п.-и
силами социальной дифференциации - в качестве лендлорда и держателя, хозяина и
слуги, богатого и бедного и т.д. Оба измерения социальных отношений постоянно присутствов
али как повседневная реальность, однако баланс между ними менялся. Наличие
двух моделей социальной классификации определяло и наличие двух соответствующих
моделей политического поведения. Проведенное К.Райтсоном специальное исследование
сложного долговременного процесса трансформации традиционного восприятия соци-
ального мира, средневековых представлений об общественной иерархии - через трехча50
конструкции, охватывающей три элемента - семью, локальную общность
и систему социальной дифференциации национального масштаба, - заним
ает локальная община, которая включает в себя и семьи, и элементы
социально-классовой структуры, и другие фрагменты социального целого
и представляет собой пространственно идентифицируемое выражение общественных
отношений. В своем заключении Райтсон как бы набрасывает
интегральную модель будущей "новой социальной истории Британии",
ориентированной не на выведение "среднего" или "типичного", а на максим
альный учет всех региональных вариаций в их специфической связи с
национальным целым.
Дальнейшая разработка этого подхода была осуществлена в работе
Ч.Фитьян-Адамса со знаменательным названием "Переосмысливая английскую
локальную историю". Им была предложена модель, учитывающ
ая социально-пространственные структуры разного уровня и различной
степени интеграции: "ядро общины"; община как целое (сельская или городск
ая); группа соседских общин; более широкая область с общей социокультурной
характеристикой; графство; провинция, или регион. В основе
этой модели лежит концепция "социального пространства", охватыв
ающего различным образом ограниченные и частично перекрывающие
друг друга сферы социальных контактов^ . Само понятие "локальное общество"
становится в этой перспективе чрезвычайно подвижным, а во
главу угла ставится проблема последовательной исторической реконструкции
каждого из звеньев этой цепочки с обоих ее противоположных
концов, на которые обычно расходятся интересы "локального" и "национ
ального" историков, в то время как последний должен, не ограничиваясь
анализом общественного строя и государственных структур, "иметь
дело и с менее очевидными явлениями, такими как территориально-консолидирующ
ая функция различных аспектов национальной культуры (от
права и религии до образования), ожидаемые нормы поведения, центростремительные
силы двора и капитала, провинциальные сферы аристокр
атического влияния, соединительная "ткань" коммуникаций, торговли
и идей, или со всей совокупностью тех категорий людей - от коммерс
антов до бродяг и мигрантов, чьи передвижения способствовали смешению
популяций различных регионов друг с другом. Ниже этого "возвыш
ающегося" уровня национальных нормативов и активных посредников
национального масштаба, но связанное с ним - через провинциальных
лидеров, игравших какую-то роль на национальной сцене, через органы
местного управления, через тех, кто, базируясь на местах, занимался
межрегиональными контактами, - лежит то, что можно рассматривать
как дополнительный домен локального историка, в чью задачу поэтому
входит идентификация и раскрытие структур и судеб множества региостную
модель концептуализации социальной дифференциации в терминах "сортов", или
"разрядов" - в социологию классов нового времени позволяет глубже понять социальный
динамизм переломной эпохи XVI- XVII вв. См.: Райтсон К. "Разряды людей" в Англии
при Тюдорах и Стюартах // Средние века. М., 1994. Вып. 57. С. 46-61.
^ Phythian-Adams С. Re-thinking English Local History. Leicester, 1987. P. 18-19.

51

нальных и локальных обществ, из которых и состоит нация"^. И хотя в
целом проблему включения локально-исторических сюжетов в более широкий
региональный или национальный контекст нельзя еще считать в
теоретическом плане основательно разработанной, тем не менее перспектив
а- методологической стыковки социальной макроистории и социальной
микроистории в "космосе" промежуточных социально-пространственных
структур представляется вполне реальной.

Впрочем, попытки решения проблемы синтеза макро- и микросоци-
альной истории вовсе не ограничиваются рассмотренными выше поисками
способов интеграции локальных социально-исторических исследований,
о чем и пойдет речь во второй части настоящей статьи.
(Продолжение в следующем выпуске)
^ Phythian-Adams С. Local History and National History: The Quest for the Peoples of
England // Rurel History. 1991. Vol. 2. ь1. P. 1-23 (P. 3).

52

Закладка в соц.сетях