В.Р. Филиппов, Е.И. Филиппова
МЕНТАЛИТЕТ РУССКОГО КРЕСТЬЯНСТВА
И КАТАКЛИЗМЫ ПОСЛЕДНИХ ЛЕТ
С 1992 года Центр гуманитарных исследований - независимая
научная организация, созданная доктором философии С.А. Никольским,
- проводит комплексное изучение русской деревни. Вопросы
хозяйственной деятельности крестьян и их материального быта,
особенности крестьянского сознания, реакция на многочисленные
попытки преобразований в деревне в недалеком прошлом и теперь -
все это и многое другое является предметом научного интереса
сотрудников Центра. В его работе принимают участие представители
различных специальностей - историки, психологи, философы,
экономисты, а также этнологи - сотрудники Института этнологии и
антропологии РАН и кафедры этнологии МГУ им. М.В. Ломоносова, -
в том числе и авторы настоящей статьи. Материалы для нее были
собраны в ходе организованных в 1992 году экспедиций в
Бабушкинский и Тотемский районы Вологодской области.
Политические и экономические катаклизмы недавнего прошлого -
"перестройка", "путч", распад СССР, либерализация цен, реорганизация
колхозов и совхозов и т.п. - тяжко потрясли массовое сознание
российского крестьянства. Понятие "фрустрация" - т.е. ощущение растерянности,
безнадежности и разочарования', - пожалуй, наилучшим
образом характеризовало умонастроение сельских жителей в момент
проведения исследования. В значительной мере оно отражает и сегодняшнюю
ситуацию.
Ценностные ориентации, десятилетиями внедрявшиеся в умы
людей, пришли в острый конфликт с пропагандируемыми новыми
идеалами: прежний "наш советский образ жизни" оказался в кричащем
противоречии с теми стереотипами поведения, которые настойчиво
насаждаются ныне всеми средствами массовой коммуникации; совсем
недавние официальные оценки истории нашего Отечества поменялись
на диаметрально противоположные. Все это породило раздвоенность
сознания и, в результате, тотальный нигилизм, всеобщее и полное
отрицание. Налицо явное недоверие и даже враждебность к властям
всех уровней - от местной до верховной. Впрочем, отношение
крестьянства к советской власти всегда было сложным и неоднозн
ачным. Печальный исторический опыт (ленинская продразверстка,
сталинская коллективизация, хрущевское укрупнение колхозов и борьc
В.Р. Филиппов
c Е.И, Филиппова
ба с личными подсобными хозяйствами и т.п.) приучил селян к постоянному
ожиданию новых напастей.
Отечественная история в сознании наших респондентов персонифициров
ана и тесно сопряжена с образом того или иного правителя,
Фигура В.И. Ленина для большинства селян по-прежнему таила в
себе нечто сакральное. Телевизионные нападки на "вождя мирового
пролетариата", как правило, не встречали одобрения и воспринимались
как знак всеобщей нестабильности. При этом привыкшие безусловно
доверять печатному или эфирному слову люди не пытались поставить
под сомнение очередное разоблачение. Они верили, удивлялись, но не
злорадствовали, а, скорее наоборот, грустили: "... вот теперь пошло -
Сталина не надо, Ленина не надо... А ведь раньше-то боялись слово
сказать!" Страх очень часто оценивался как важная и созидательная
сила, он прямо-таки фетишизировался: "... как же? без страха нельзя!"
Уставшие от хаоса и развала люди видели (и по-прежнему видят)
панацею от бед в дисциплине, но при этом характерно, что слова
"дисциплина" и "страх" практически тождественны в понимании наших
респондентов.
В этом контексте легко понять дуализм в оценках И.В. Сталина и
его эпохи. Как правило, "отца народов" поминали именно в связи с
дисциплиной: "При Сталине забастовок да митингов не было бы...
Митинг - что? Он колбасы не делает!" Так рассуждали в основном
пожилые люди, но и те, кто помоложе, демонстрировали устойчивый
стереотип сознания: "Сталина не особо запомнил... Дисциплина-то
получше была". Однако не менее глубоко укоренялось в умах людей и
воспоминание о нищете тех времен, о разорении деревни: "В сталинское
времена работали много, а получали - ничего... Что вспомин
ать?!".

По-разному оценивали и коллективизацию: одни считали ее ошибкой,
другие - лишь преждевременным актом. С сожалением говорили
о том, что "забирали самых лучших хлеборобов", хотя раскулачивание,
в силу объективных причин (действительно зажиточных семей было
крайне мало), не получило на Вологодчине такого размаха, как в
Центральной и Южной России.
Политический террор помнят, удивляются его бессмысленности.
Чаще всего в связи с этим рассказывали о том, как арестовывали за
хранение церковных книг или за отказ от участия в выборах: "За
политику не много, но брали. Божественную книгу найдут - посадят...
Или другого посадили - голосовать не пошел, говорит: "Что за попа,
что за дьякона!" Уже не возвращались..." Старый учитель истории:
"Репрессии в душе вызывали протест, но коммунистом был убежденным..
. А сейчас и не знаю даже".
Люди пожилые запомнили как более или менее благополучные
послесталинские времена, когда было несколько ослаблено налоговое
притеснение крестьянства. Говорили: "Лучше всего при Маленкове
было", "При Маленкове налоги сняли и лучше жить стало...".
Период же правления Н.С. Хрущева, воспринимаемый городской
интеллигенцией как "оттепель", у колхозников вызывает прямо
противоположные чувства. Многие наши респонденты, как пожилые,
так и среднего возраста, возлагают на Никиту Сергеевича вину за
окончательный развал сельского хозяйства. Проведенная при нем уже
упоминавшаяся кампания по укрупнению колхозов, привела, по
мнению опрошенных, к резкому ослаблению трудовой дисциплины и
снижению эффективности и качества труда: "До Хрущева не было
приписок...", "При Хрущеве укрупнили - обезличка пошла, стали
платить за выход, а не за работу".
В целом же большинство сельских жителей было слишком занято
проблемами сегодняшнего дня и не склонно рефлектировать по поводу
далекого прошлого. На наш взгляд, определяющим в массовом созн
ании крестьянства являлось на том этапе отношение к совершающемуся
переходу от социализма к капитализму, что, впрочем, не
осознавалось самими респондентами, а принимало в их субъективном
восприятии вид оппозиции "Брежнев - Горбачев". В действительности
- это лишь символы, персонифицирующие устои, с одной стороны, и
капиталистическую перспективу, - с другой. Именно этим объясняется
тот факт, что две указанные фамилии вызывали наиболее эмоцион
альное отношение со стороны опрошенных.
Лейтмотив высказываний о Л.И. Брежневе - это, безусловно,
сытое и спокойное существование: "При Брежневе не худо жили"; "В
брежневские времена ничего худого не было. Надежда была!" "Мне
при Брежневе отлично жилось, я свободным был. При Брежневе
колхозы стали домишки строить".
Крестьянина все еще мало интересуют свобода слова, политический
плюрализм, демократия и т.д. По контрасту с нынешним абсурдным
существованием 70-е годы вспоминаются как эпоха изобилия
и процветания. При этом люди хорошо помнят, как "в магазинах все
было", но уже подзабыли, что далеко не все они реально могли
позволить себе купить. Лишь наиболее объективные в своих оценках
признавали, что "при Брежневе в магазинах было, но денег-то, чтобы
купить, не было". Основная же масса сравнивала "старые" цены с
"новыми" зарплатами, отчего и происходит иллюзия "утраченного
рая". Думается, что многие наши собеседники в глубине души
разделяли открыто высказанное одной из женщин желание: "Была бы
возможность, вернулась бы к брежневским временам".
Отношение к М.С. Горбачеву противоречивое. Несмотря на
общую критическую оценку результатов его деятельности, некоторые
все же признавали за бывшим президентом определенные заслуги:
"Горбачев хоть дал свободу слова, взял все на себя... он хотел
сохранить социалистическое государство. В этом он положительный...",
"... мы должны быть благодарны ему за разрядку...". Вспомин
али, что "Горбачева встретили с надеждой..."; "От Горбачева ждали
чего-то поначалу". Заметим в скобках, что эти надежды, возлагавшиеся
на нового генсека, свидетельствуют о том, что не все было так
благополучно в "годы застоя", как это воспринимается теперь.

Впрочем, надеждам осуществиться было не суждено.
Один из самых частых упреков в адрес Михаила Сергеевича -
обвинение его в развале СССР. Этот факт значительной частью наших
респондентов оценивался резко отрицательно. Одни справедливо видели
в нем причину нарушения хозяйственных связей между бывшими
республиками и, как следствие, - отсутствие на прилавках украинского
сахара и растительного масла; другим обидно, что "за Прибалтику воев
али, а сейчас она вон где...", третьи испытывали обоснованное беспокойство
за судьбы родственников, оказавшихся на территории "чужих"
государств; наконец, четвертые опасались, что начавшийся процесс
распада перекинется и на Россию, а тогда уже можно ожидать различных
потрясений, вплоть до гражданской войны, не где-то на окраин
ах огромной державы, а непосредственно у себя дома: "Горбачев не
имел права довести до распада Союза. Если так будем разваливать
экономику, то и Россию развалят. Ведь у нас все эксперимент за
экспериментом".
Рассуждая о причинах неудач М.С. Горбачева, опять во главу угла
ставили пренебрежение дисциплиной, будучи уверены в том, что народ
не может без страха, не из-под палки, работать: "Горбачеву надо было
начинать не со свободы, а с дисциплины. Потом уж вожжи отпускать".
Однако подавляющее большинство опрошенных было настроено
по отношению к перестройке и ее инициатору однозначно негативно:
"Перестройка - это очень плохо"; "От перестройки ничего хорошего
не жду"; "Перестройки, конечно, не надо было..."; "Перестройка ни к
чему была..."; "До Горбачева все было"; "Горбачев все развалил";
"Горбачева бы не было, так лучше бы было. Тогда вон работали все, и
надежда была, что лучше жить будем...".
Августовские события 1991 года не произвели в Бабушкинском
районе большого переполоха. Реакция населения была сдержанновыжид
ательной. В с. Тиманово (к-з "Россия") рассказали, что сначала
"вроде траура было", боялись, как бы не началась война, потом, когда
все кончилось, вздохнули с облегчением; а теперь иногда думают - не
лучше ли было бы, если бы "путч" удался. Только один информатор,
приезжий, бывший штурман дальнего плавания, собиравшийся
заводить свою ферму, "во время путча хотел поросят пострелять да
уйти в лес с оружием".
В село Юркино (к-з "Север"), где к моменту опроса уже почти год
не было связи из-за повреждения кабеля, вообще информация о
событиях дошла только 22-го августа, т.е. когда ее можно было уже не
более чем принять к сведению: "Во время путча мы и понять-то ничего
не успели. Безразлично отнеслись".
Подобное безразличие, в общем характерное для большей части
опрошенных, связано, с одной стороны, с удаленностью обследованной
нами местности от эпицентра политических событий (отсутствие
регулярного сообщения даже с райцентром, не говоря уже о более
крупных городах, делает небольшое (в километрах) расстояние трудно
преодолимым); с другой, - незначительным влиянием происходящего в
Москве на повседневную жизнь местного населения. С этой точки
зрения большую важность и интерес для него представляют действия
районной администрации, представителей которой жители, по крайней
мере, знают в лицо. По той же причине многие предпочитают
районную газету центральной прессе.
Приходится констатировать, что получивший в результате
августовских событий 1991 г. реальную власть над Россией Б.Н. Ельцин
к весне 1992 г. не пользовался уже никакой поддержкой среди
опрошенных нами селян, хотя многие из них отдали ему свои голоса на
выборах. "Большинство голосовали за Ельцина, так теперь жалеют.
Спекулянтов развел. Теперь бы ни за кого (голосовать) не пошли"; "К
Ельцину были кто как, а сейчас все хают"; "Ельцина не любят"; "А
Ельцина этого скоро выгонят!"
Неудовольствие населения вызывала политика цен, ставящая
производителей сельхозпродукции в безвыходное положение (из-за
роста цен на технику, удобрения и другую промышленную продукцию
себестоимость мяса и молока так высока, что возникают проблемы с
реализацией: по высоким ценам не берут, по низким продавать
убыточно). Не находила поддержки линия на ликвидацию колхозов. Не
слишком популярна (и до настоящего времени) и идея частной
собственности на землю. Общее мнение: "Ельцин неправильно действует:
надо больше обращать внимание на крестьян".

Имена других политиков практически не упоминались в беседах, за
исключением некоторых соперников- Б.Н. Ельцина на выборах, Так^
нам рассказали, что в период избирательной кампании партийными
органами проводилась усиленная агитация за Н.И. Рыжкова, принесш
ая определенные плоды: "На выборах все больше за Рыжкова
голосовали. Это из-за пропаганды райкома".
Несколько раз всплывала фамилия В.В. Жириновского, чьи предвыборные
обещания снизить цену на водку снискали ему сторонников
в определенных кругах: "Он решительный мужик. Обещал землю
и водку дешевую, Жириновский за русских". "Жириновский - отличный
мужик - водкой всех завалит...". В то же время более трезвая
(в прямом и в переносном смысле) часть населения уже тогда
относилась к нему с иронией и признавала, что "Жириновский популярностью
не пользуется"; "За Жириновского не много голосовали". Как
показала жизнь, тактика Жириновского - раздача заведомо невыполнимых
популистских обещаний - не может быть результативной
в течение длительного времени, о чем свидетельствует сокращение
числа его сторонников на последних выборах практически
вдвое.
Одна пенсионерка сообщила, что голосовала за А.Г. Тулеева,
поскольку "он ничего не обещал". Ни одного сторонника генерала
А.М. Макашева нам встретить не привелось. Очевидно, коммунистическ
ая идея в ее ортодоксальном варианте поддержки у колхозников
не находила.
Вообще отношение к коммунистам было зафиксировано весьма
противоречивое. С одной стороны, бесконечные политические неурядицы
и катастрофическое обнищание основной массы сельских
жителей заставили их сожалеть о тех временах, когда у власти стояли
коммунисты. Относительная стабильность и сравнительно сытое
сущестование "эпохи застоя" привела колхозников к мысли о том, что
"... при коммунистах-то не хуже было - из райкома приедут, так хоть
зашевелятся... Хозяин нужен!" С другой стороны, относясь к современным
политическим лидерам более чем скептически, многие
крестьяне аргументировали подобное отношение тем, что "... ничего
не изменилось: те же коммунисты у власти и остались". Примечательно,
что отрицательное отношение проявлялось прежде всего и попрежнему
к партийным функционерам всех рангов, враждебности к
рядовым членам КПСС мы не зафиксировали. Вот характерное
высказывание: "КПСС в том виде, каком была, не нужна, но рядовые
члены - многие порядочные люди..." Нелюбовь к этой партии связана
в основном с явной коррупцией ее лидеров; в массовом сознании
крестьян партийный функционер - это взяточник и вор: "Раньше
говорили: я коммунист, меня никто не посадит... и воровали...",
"Коммунисты страну довели: они все деньги делали...". "А нашему
коммерсанту (т.е. единственному на тот момент в районе фермеру) все
дают. Он же из райкома, в районе всех знает. А иначе где ему взять?"
Не очень часто, но высказывались и крайние суждения типа:
"Коммунисты - это смерть для России. Судить их всех надо. Фашисты
хуже гитлеровских. Те хоть чужих, а эти свой народ...".
Политические ориентации населения вполне корреспондируют с
его отношением к преобразованиям в экономике.
Проведенное исследование показало, что экономическая и земельн
ая реформа не вызывали никакого одобрения у тех, кому они
адресованы в первую очередь и чью жизнь должны в корне изменить,
Прежде всего, вопреки умозрительным теоретическим построениям
городских интеллектуалов, крестьяне были настроены решительно
против реорганизации колхозов. Альтернатива "колхоз - фермерское
хозяйство" решалась подавляющим большинством наших респондентов
в пользу первого. Почему?
Во-первых (этот аргумент высказывался всеми нашими собеседник
ами в первую очередь) - непомерная дороговизна сельскохозяйственной
техники и скота. Формальная "реорганизация колхозов в
товарищества" показала, что колхозники после дележа колхозного
имущества вправе были рассчитывать приблизительно на 6 га земельного
пая и в среднем на 5000 рублей денежного (имущественного) пая.
В сложившейся рыночной конъюнктуре и при существовавшем уровне
цен всерьез говорить о "достаточном стартовом моменте" могли
действительно только закоренелые оптимисты. Если принять во
внимание, что заработная плата механизаторов зимой 1992 г. составлял
а (по данным нашего обследования) от 200 до 800 рублей в месяц, а
вклады колхозников в Сбербанк "сожрали" небывалая инфляция и

рост цен, то вполне понятным становится отсутствие воодушевления
по поводу возможности взять свой земельный пай - "А что я, пальцем
ее (землю) ковырять буду?!"
Во-вторых, как это ни парадоксально, колхоз расценивался в сложившихся
условиях как подспорье в личном приусадебном хозяйстве.
Действительно, колхозное хозяйствование давало крестьянам лишь
минимальный денежный доход (кстати, переход на фиксированную
заработную плату расценивался многими пожилыми колхозниками как
серьезная ошибка); однако работа в колхозе практически снимала
вопрос об обеспечении крестьянских хозяйств всей необходимой
техникой. Механизатор расценивал трактор или автомобиль, на
котором он работал, как "свою машину". Мало того, что он всегда
обработает свой участок, привезет дров, заготовит сено при даровом
горючем, но тракторист имел еще и возможность заработать,
произведя все то же самое на участке соседа-пенсионера. А их в
Российском Нечерноземье - больше половины всего сельского
населения.
Кроме того, колхоз централизованно закупал комбикорм,
фуражное зерно для колхозников, обеспечивал удобрениями и т.д.;
помимо того, что все это покупалось у колхоза, практически всякий
имел возможность кое-что и "взять", в чем случится нужда. Колхоз же
выступал в роли заготконторы, принимая от своих членов молоко,
картофель, иногда и мясо.
Таким образом, в условиях, когда приусадебное хозяйство играло
принципиально важнейшую, доминирующую роль в жизнеобеспечении
русского крестьянина (об этом подробнее будет сказано ниже), колхоз
выступал важным звеном, обеспечивающим его нормальное
функционирование.
В-третьих, серьезным препятствием на пути развития фермерства
было и остается нежелание колхозников хозяйствовать самостоятельно.
Неумение это хорошо осознавалось самими крестьянами: "Мы же
торговать-то не умеем, нас кто хошь обманет". Людей инициативных,
готовых взять на себя ответственность за неудачи, готовых рисковать,
оказались в трех обследованных хозяйствах считанные единицы,
причем эти редкие исключения - бывший учитель истории, бывший
партийный работник, бывший штурман дальнего плавания. Большинство
же куда более устраивала ситуация, которую они сами определяли
так: "Мне сказано: "поедь туда, привези то", - ну, я и поехал".
В-четвертых, в сознании крестьянства за многие десятилетия
укоренился дух коллективизма; колхозницы подчас досрочно выходили
из декретного отпуска на работу, чтобы быть в коллективе.
В-пятых, у крестьян не было никакой уверенности в необратимости
проводимых преобразований. Имея за плечами богатый опыт
экспериментов и реформ, они выжидали, возобладает ли линия на
реорганизаию колхозов, или же в обозримом будущем все вернется на
круги своя. Во всяком случае, опасность радикальных перемен в
организации хозяйственной деятельности накануне посевной или
уборки урожая осознавалась не только нашими собеседникамикрестьян
ами, но и районным начальством.
Таким образом, неблагоприятная рыночная конъюнктура, значительн
ая роль колхезе&& жизнеобеспечении крестьянства, психологическое
неприятие коммерциализации жизни, а также нестабильность
политической и экономической ситуации, - все это делало иллюзорной
надежду на быструю трансформацию колхозов в ассоциации
фермеров. В этом мы убедились, побывав на сельских сходах,
призванных реорганизовать колхозы в "товарищества" с долевой
формой собственности. Крестьяне дружно, все как один требовали
сохранить колхозы, а если и соглашались принять Устав товарищества,
то только после заверений, что под этим новым названием сохранится
тот же колхоз, причем никто из этого колхоза гнать людей не будет.
Показательно и полное отсутствие интереса к самому процессу
реорганизаци: в "Восходе", например, где мы побывали вскоре после
проведенной реорганизации, ни один из опрошенных (включая
работников конторы - т.е. специалистов) не мог назвать размер своего
имущественного пая, а в ответ на наши вопросы люди равнодушно
пожимали плечами или говорили "меня это не интересует".

Но что удивительнее всего - при всем том колхозники прекрасно
понимали всю бесперспективность колхозного хозяйствования.
Те же люди, которые ратовали за сохранение колхозов,
признавали, что "народ обленился, спился вконец". Сами механизаторы
были согласны с тем, что работу, записанную в наряде на день, можно
сделать за полдня. Они же жаловались на то, что "дисциплины нет,
тащат кто что может", а старики сокрушались: "Разве ж раньше так
работали!" Но главное, что убеждало колхозников в бесперспективности
колхозного пути - это хозяйственные неурядицы. Катастрофическ
ая нехватка кормов, ревущие от голода коровы, закупка
гнилого силоса у соседей и гибель своего сена под снегом, невыпл
аченная за три месяца зарплата и т.п. - все это активно обсуждалось
колхозниками и отнюдь не прибавляло оптимизма в их оценке
будущего колхозно-совхозного строя. Большинство опрошенных нами
респондентов были убеждены в том, что без дотаций и периодически
"прощаемых" кредитов колхозы (во всяком случае, северные)
сущестовать не смогут.
Справедливость таких оценок была подтверждена дальнейшим
развитием событий в колхозе "Россия", самом крепком из обследов
анных нами. Вновь посетив его спустя полгода после нашего
первого визита, когда на многочасовом и бурном сходе колхозники
отказали в доверии своему председателю и единодушно выбрали
нового, мы застали грустную картину. Падение производства дошло до
критической точки; зарплата по-прежнему не выплачивалась
месяцами; в этих условиях крестьяне вынуждены были практически
полностью сосредоточиться на своих подсобных хозяйствах, в
результате чего дисциплина упала окончательно. Сам же председатель,
честный, добрый, работящий, но недостаточно твердый человек (на
собрании, когда его выбирали, долго отказывался: "мужики, я ведь с
вами не справлюсь..."), в конце концов запил горькую и, после того,
как в пьяном виде свалился в речку с моста вместе с колхозной
машиной, был со своего поста смещен. На этом колхоз прекратил свое
существование.
Итак, крестьяне, с одной стороны, не считали возможным начать в
сложившейся ситуации самостоятельно хозяйствовать и ощущали свою
сильнейшую зависимость от колхозных структур, а с другой, -
понимали историческую обреченность колхозного строя. В результате
произошел раскол в их сознании, который породил апатию и безверие.
Единственным психологическим убежищем на фоне глобальной
нестабильности для крестьян стало понимание того, что их личное
подсобное хозяйство позволит продержаться и выжить, что бы ни
произошло с экономикой государства (примечательно, что это сообщ
алось нам с известной заносчивостью: "Мы-то прокормимся, а вот
вы, городские..." - реакция на несусветные цены на промышленные
товары).
Стремясь к максимальной независимости от государственных
структур, крестьяне еще с конца 80-х - начала 90-х годов начали
постепенно расширять свои личные хозяйства. На Вологодчине в то
время каждая семья имела право получить в личное пользование
50 соток пашенной земли и 4 га сенокосов. К моменту нашего
обследования лишь половина селян освоили эти наделы пахоты, но
примечательно, что 36 семей из 218, проживающих на территории
колхоза "Россия", подали заявления с просьбой о выделении участков
пахотной земли площадью в 1 га. Если принять во внимание тот факт,
что участок в 50 соток позволяет вполне удовлетворить все
"внутренние" потребности крестьянской семьи, можно предположить,
что приблизительно шестая часть личных хозяйств колхозников
постепенно переориентируется на товарное производство. Приблизительно
в таком же соотношении находились хозяйства, в которых
содержится одна дойная корова, и хозяйства, в которых таких коров
две-три. (Отметим, что в середине 80-х годов во многих вологодских
деревнях было по одной-две коровы на всю деревню, так что
приезжему купить литр молока было нелегко.)
При благоприятных экономических условиях на базе личных
хозяйств колхозников могли бы возникнуть товарные частные фермы;
однако, в силу названных выше причин, этого не случилось, напротив,
произошло даже известное снижение товарности крестьянских
хозяйств, т.к. сдавать продукцию становится все менее и менее
выгодно (крестьяне, например, при всей кажущейся неискушенности в
вопросах рентабельности прекрасно понимают, что им выгоднее
споить излишки молока собственному поросенку, нежели сдавать его
по цене, в два-три раза меньше себестоимости). Многие из
опрошенных собирались в наступившем 1992 году не сдавать
картофель, количество же скота в личном хозяйтве сократить до
минимально необходимого. Таким образом, наблюдалась тенденция к

постепенному "замыканию" большинства крестьянских хозяйств
(приблизительно 80%) в рамках практически натурального хозяйства.
Понимание того, что такие хозяйства, в случае развала колхозов,
будут обречены либо на разорение, либо, в лучшем случае, на бедность
и прозябание, и что именно из таких хозяйств будут рекрутироваться
наемные сельскохозяйственные рабочие, обусловило принципиальное
отношение крестьян к фермерству и фермерам.
Собственно, фермер в трех обследованных хозяйствах был только
один и, естественно, он привлекал к себе самое заинтересованное
внимание. Общественное мнение по этому поводу характеризовалось
настороженностью и, в целом, неодобрительностью. Соседи не
замедлили сообщить нам, что в прошлом этот фермер - слушатель
высшей партшколы, а ныне - родственник главы администрации
района. Именно с последним обстоятельством связывали успехи этого
единственного "хозяина". По мнению односельчан, если бы не "кумовство
с районным начальством", то председатель колхоза не дал бы
ему ни "лучшие земли, ни два трактора". Впрочем, колхозники призн
авали, что фермер этот - "мужик хваткий" и, что примечательно, -
"грамотный"; необходимость образования многие отмечали как
непременное, на их взгляд, условие самостоятельного хозяйствования.
В результате этнических конфликтов, возникающих то тут, то там
в образовавшихся на месте бывшего СССР многонациональных
государствах, под влиянием общей нестабильности и тревоги за
будущее усиливаются массовые миграции населения. В сложном
положении оказались русские жители прежних советских республик,
внезапно превратившиеся в "национальное меньшинство" и столкнувшиеся
с серьезными проблемами, связанными с гражданством,
приданием статуса государственного языка языкам "титульных" наций
(которыми большая часть русских не владеет), а в ряде случаев и
серьезными ущемлениями конституционных прав. В результате у
многих возникает желание перебраться в Россию, тем более
выраженное, чем выше уровень этнической конфронтации в местах их
нынешнего проживания. Исходя из этого, а также из того факта, что
Вологодская область испытывает определенную нехватку трудоспособного
населения, особенно в сельской местности, мы в качестве
одной из задач исследования рассматривали изучение перспективы
переселения сюда русских из этноконфликтных регионов, имея в виду
создание ими фермерских хозяйств.
Нужно сказать, что если реальный, "свой" фермер вызывал у односельч
ан известное раздражение, то принципиальное отношение
вологодских крестьян к фермерству, к каким-то "грядущим" фермерам
можно было охарактеризовать как в целом спокойно-индифферентное.
Сразу отметим, что для себя и своих соседей колхозники в сложившейся
ситуации никакой реальной возможности самостоятельного
хозяйствования не видели. К тому же, что призжие, а тем более
горожане или бывшие офицеры (на которых, судя по всему, во многом
рассчитывали авторы программы земельной реформы) смогут, начав с
нуля, честно добиться успеха, местные жители относились крайне
скептически. Впрочем, на наши настойчивые вопросы о том, что же
все-таки произойдет, если рядом с ними быстро начнут богатеть
предприимчивые приезжие фермеры, известная часть наших собеседников-мужчин
хмуро отвечала - "пожгут", а женщины успокаивали:
"это они только хорохорятся, а так у нас мужики смирные".
В отношении респондентов к возможности прибытия значительного
числа мигрантов удалось выявить ряд закономерностей.
Во-первых, пенсионеры относились к потенциальным мигрантам в
целом более положительно, чем трудоспособное население, т.к.
последнее видело в нем конкурентов. Большинство пожилых респондентов
приветствовали идею появления новых людей: "Пусть бы ехали
к нам. Народ отнесется, как положено. Рады бы, чтобы приезжали
семьями. Земля пустует - пусть обрабатывают..."; "Пусть бы ехали и
обосновывались. У нас покосы зарастают...". Молодежь была настроен
а менее гостеприимно: "Нам лишних не надо. Работать будем
своим коллективом..."; "Мигранты не нужны. Нехватки рабочих
рук нет".
Во-вторых, чем крепче хозяйство, тем в меньшей степени его
работники были готовы поделиться землей с "чужаками". В относительно
более благополучном колхозе "Россия" несколько раз
приходилось слышать мнение, что нужны не дополнительные людские
ресурсы, а техника. В "Севере" и "Восходе" типичная реакция на
вопрос о переселенцах - "Пусть приезжают. Места всем хватит".

В-третьих, народ не возражал бы против поселения приезжих в
брошенных деревнях, но не в тесном соседстве с местными жителями.
На центральных усадьбах не только нет пустующих домов, но даже не
удовлетворены потребности в жилплощади местного населения.
"Домов-то нет, куда селить переселенцев. Но это в центре. А на
починках-то дома есть. Если приедут беженцы - так в пустошах дома
есть, пусть бы ехали и работали". "Если приезжие землю далеко
возьмут - так пусть, никто им ничего не скажет".
В то же время люди понимали, что организовать жизнь в заброшенных
деревнях приезжим будет тяжело - нет дорог, связи, школы,
магазина, медпункта, кое-где даже электричества. Земли заросли
кустарником.
Несмотря на оговорки, категорического неприятия идеи расселения
мигрантов высказано не было. Опрошенные признавали, что
"русским сейчас везде плохо", что "все люди - жить всем где-то надо".
В то же время у части населения наблюдалась некоторая настороженность
по отношению к вероятным переселенцам: подозревали,
что это люди либо не желающие и не умеющие работать, либо
неуживчивые по характеру, которых поэтому и отторгает среда.
Настороженность эта проявляется во фразах типа "хорошая семья
сюда не приедет"; "выгоняют тех, кто не нужен, кто плохо работает";
"путные к нам не поедут".
Многие наши собеседники с готовностью ставили себя на место
беженцев - "вдруг и нас прогонят", что свидетельствует о неуверенности
и растерянности перед лицом растущей социально-политической
нестабильности.
Применительно к различным группам русских потенциальных
мигрантов были высказаны соображения, что труднее прочих будет
прижиться выходцам их южных республик, не привыкших к суровым
условиям русского Севера с его бездорожьем, слабой инфраструктурой,
трудоемкостью и рискованностью земледелия, непривычным
климатом и пр. Высказывалось мнение, что бытовые условия (в том
числе снабжение товарами) на Севере хуже, чем где бы то ни было.
Также скептически относились к перспективе расселения в сельской
местности горожан - "если человек никогда на земле не работал, ему
здесь не прижиться".
Отношение к возможности прибытия иноэтнических мигрантов в
большинстве случаев безразлично-положительное: "для нас разницы
нет"; "отношение будет нормальное"; "пусть кто угодно будет - лишь
бы работали". Наиболее четко эту мысль сформулировали супругиучителя
из к-за "Россия": "В отношении национальностей здесь
большого конфликта не будет; если люди честные и трудолюбивые -
они найдут поддержку. Вот если они с собой привезут свои южные
замашки, барышничество - вот тут плохо будет". Нейтральноспокойное
отношение к представителям разных национальностей в
значительной мере, очевидно, обусловлено практически отсутствием
опыта межэтнического взаимодействия. Впрочем, и наличие такого
опыта не всегда ведет к отрицательным результатам. В колхозе
"Россия" представители старшего поколения вспоминали, как после
войны в Березовке (где расположен лесопункт) появились ссыльные
поляки и литовцы. Население отнеслось к ним с сочувствием,
помогали, чем могли. Потомки этих людей и сейчас живут на
территории сельсовета. Некоторые пытались (уже в недавнее время)
переехать в Прибалтику, но почти все вернулись обратно. Там же нам
говорили о "шабашниках" из Закарпатья - "хороших ребятах", за
которых "девчонки повыходили замуж", о грузинах, строивших мост -
все это без признаков негативного отношения. Преобладала трезвая
оценка: "среди них (т.е. нерусских), как и среди нас, всякие люди есть -
и хорошие, и плохие". Колхозники из "Восхода" с симпатией и
уважением вспоминали работавшего у них ветеринара-азербайджанца:
"он работал - так к нему как к человеку относились". В то же время,
два брата-даргинца, жившие недолгое время в колхозе "Север",
оставили по себе недобрую память (плохо работали, занимались
спекуляцией, неуважительно вели себя по отношению к местным
жителям).
Наиболее отрицательное отношение к инонациональным
пришельцам зафиксировано в колхозе "Заозерье" Тотемского района,

где в начале 1989 г. появились 8 семей из Ставрополья - черкесы,
ногайцы, татары. Ко времени проведения обследования ни одного
человека из них уже не осталось в хозяйстве (та же ситуация, как
сообщил нам глава администрации района, и в других хозяйствах, где
были размещены выходцы из Ставропольского края). Местное
население оценивало этих людей как "перекати-поле", охотников к
перемене мест. Всем им были предоставлены колхозные квартиры, но
в колхозе они не работали, были "арендаторами". Приусадебное
хозяйство не заводили и действительно, судя по всему, не намеривались
"пускать корни" на Вологодчине.
Особенно следует отметить высказывавшуюся нашими информатор
ами несколько раз в разных вариантах мысль о том, что нерусским
будет трудно на новом месте - "мы-то не против, пусть приезжают, но
только они сами у нас не приживутся". Эти высказывания можно
расценить как скрытые (а возможно, и неосознанные) негативные
межэтнические установки.
Все же в целом можно констатировать отсутствие четко выраженных
этнических антипатий. Если и существовала определенная
настороженность, то не на уровне неприятия каких-либо определенных
национальностей, а на уровне "русские - нерусские".
Еще более индифферентно отношение к представителям различных
конфессий. Объясняется оно, на наш взгляд, тем, что религия не
играет сколько-нибудь заметной роли в жизни местного населения. Ни
в одном из обследованных хозяйств не было действующей церкви, и
это не вызывало неудовольствия жителей. К идее восстановления
храма в с. Пожарище (к-з "Россия") относились довольно прохладно,
без энтузиазма, выражая сомнение, что найдется достаточно
прихожан. В то же время большинство опрошенных не возражали
против пожертвования посильной суммы на реставрацию (по принципу
"нет церкви - и ладно, а будет - так пускай себе").
Резюмируя сказанное, отметим, что для наших респондентов
принципиальное значение имели не национальность и вероисповедание
потенциальных мигрантов, а их трудолюбие, уважительное отношение
к местным обычаям, скромность поведения. С достаточной уверенностью
можно предположить, что доброжелательное отношение к
приезжим может смениться негативным в том случае, если они станут
жить богаче основной массы населения, т.к. весьма часто приходилось
слышать признание, что "богатых у нас не любят". Кроме того,
высказывалось мнение, что к приезжим будут предъявлять более
высокие требования в отношении бытового поведения.
Вопрос о переселенцах, впрочем, остался в значительной мере
теоретическим для жителей обследованных сел. Вскоре после завершения
нашего исследования в области, в соответствии с президентским
Указом, было проведено разделение земли на паи, в результате чего
все "зарастающие покосы" и заросшие кустарником поля из
"ничейных" превратились в принадлежащие конкретным хозяевам.
Нет нужды, что большинство этих хозяев, старики и старухи, не имеют
ни сил, ни средств, ни желания обрабатывать свою землю (среднер
айонная норма, напомним, 6 га). Она по-прежнему будет пребывать в
запустении, зато вновь прибывающее население может теперь лишь, в
лучшем случае, претендовать на роль арендаторов. В итоге лишь две
семьи из двадцати трех, выразивших желание переселиться в села
Бабушкинского района и приезжавших с этой целью на собеседование
в Вологду, осуществили это намерение.
В итоге проведенного исследования мы вынуждены были констатиров
ать, что в результате стремительного и бесповоротного изменения
действительности сельских жителей охватило состояние
гнетущего напряжения, тревожности, чувство безысходности и отчаяния.
Подобное состояние возникает в ситуации, которая восприним
ается людьми как неотвратимая угроза достижению жизненно
важных для них целей.
Мы опасались, и не без основания, что столь бедственное положение
крестьян чревато отдаленными негативными последствиями:
полученная психологическая травма может повлечь за собой формиров
ание устойчивой установки на примитивные действия, а ощущение
собственной ущербности, неполноценности - стать непреодолимым
препятствием на пути любой деятельности, требующей инициативы и
предприимчивости.

К счастью, оказалось, что запас жизнестойкости русского крестьянин
а достаточно велик. Он, как заметил еще Н.А. Некрасов, "вынесет
все, что Господь ни пошлет". Продолжая изучение процесса аграрных
преобразований и трансформации крестьянского сознания, мы
убеждаемся в том, что постепенно сельские труженики приспосаблив
аются к новой экономической ситуации, начинают ориентироваться в
рыночных механизмах, фермерское движение, как мы и предполагали,
не получило сколько-нибудь широкого распространения. Вместо этого
найдены иные (что особенно ценно - разные) формы модификации
аграрной сферы. Процесс их становления еще далек от завершения и
достаточно болезнен, но определенный перелом в сознании крестьян
уже произошел. Впрочем, эта тема заслуживает отдельного рассмотрения
вне рамок данной статьи.
Фрустрация - от лат. fustratio - обман, 1975. Вып. 5. Frustration and aggression.
тщетные ожидания, См.: Эксперимен- New-Heaven: London, 1949. LawsonP.R.
тальная психология. / Ред.-сост. Frustration. New-York, 1965.
П. Фресс. Ж. Пиаже. Пер. с фр., М.,

Закладка в соц.сетях