Жанр: Электронное издание
9
Выводы
В силу действия во многом еще загадочного эволюционного
механизма у представителей человеческого рода развил
ась поразительно гибкая система реакций. Для того
чтобы компенсировать подобное отсутствие генетического
предпрограммирования, ведущее к непредсказуемому
поведению индивидов, потребовались ограничения соци-
ального и идейного характера: если бы индивидуальные
системы реакций формировались по воле случая, в ходе
возникновения личностных ассоциаций и личностного
отклика на идиосинкразический опыт, как это вытекало
из доктрины эмпиризма, никакой порядок - ни семантический,
ни социальный - не мог бы существовать. Абсолютно
всс могло бы значить что угодно и вызывать какую
угодно реакцию, в силу чего мир был бы непредсказуем и
пребывал бы в хаосе. Вид живых существ, отличающийся
подобными полиморфностью и непостоянством, просто
не смог бы выжить. К счастью, одновременно с поведенческой
гибкостью развилась и способность соответствов
ать социально-семантическим ограничениям. Если бы
этого не произошло, нас бы просто не было.
Все эти соображения вошли в доктрину Дюркгейма.
Способ нашего мышления, наша способность к коммуник
ациям, сплочению и сотрудничеству для своей реализ
ации просто потребовали внутреннего принуждения,
внушенного обществом. Поэтому в своем исходном,
дюркгеймовском или родовом, смысле рациональность
может быть обозначена как характерное для данной общности,
разделяемое всеми его членами подчинение при239
нудительно усвоенным понятиям. Можно сказать, что
вначале был запрет. Язык же - это отличающаяся удивительным
богатством содержания система социально обусловленных
маркеров, способствующая удержанию членов
общества внутри границ определенной культуры, или, по
крайней мере, обозначающая эти границы. Однако неотъемлемо
присущие нашему языку, принципиальные
для его функционирования свойства таковы, что возможно
существование бесчисленного количества языков и
культур. Это обусловливает культурное многообразие и,
следовательно, намного большую скорость развития, чем
та, которую могли бы обеспечить исключительно генетические
изменения.
Привитые обществом понятия, как правило, не имеют
узкой целевой направленности и, как и сами люди, являющиеся
их носителями, не могут быть структурированы в
систему, в которой действуют пусть и сложные, но строгие
правила разделения труда. Они, можно сказать, полифункцион
альны. Назвать их рациональными можно только
в дюркгеймовском смысле этого термина, понимая под
этим навязывание их людям со стороны социума - с целью
обеспечить возможность взаимопонимания и сплочения
членов этого социума в единое целое путем создания
некого как бы семантического сообщества, в котором все
подчиняются одним и тем же принуждениям, задающим
определенные законы, как в сфере логики, так и в сфере
морали.
Если же ориентироваться на более узкое, присущее
уже Веберу, понимание рациональности, то эти же понятия
становятся иррациональными, поскольку не систематичны
и не могут быть соотнесены с простыми и ясно
обозначенными целями, которые только и способны дать
адекватную оценку их инструментальной эффективности.
Отнюдь не все внушенные социумом понятия подчиняются
одним и тем же законам; часто они служат множеству
целей, но, будучи связаны с большим количеством
ограничений, на самом деле не могут служить ни одной из
них, поскольку ни одну из них не в состоянии обеспечить
ни четкой установкой, ни возможностью заранее просчит
ать ожидаемый эффект. Хотя эти понятия, как правило,
и зависят от внешней природной действительности, почти
всегда она - не что иное, как один из многих факторов,
и этот фактор никогда не бывает ни главным, ни нулевым.
Иными словами, язык как таковой не референтен,
а те его части, которые могут быть названы референтными,
являются ими не в полной мере. Нет такой идиомы,
такого понятийного эквивалента, с помощью которого
можно было бы увязать друг с другом, систематизировать
и развернуть все имеющееся в языке богатство суждений.
Пока идейная жизнь человечества протекала в той форме,
которую описал Дюркгейм, не могло быть и речи о масшт
абном и результативном исследовании природы. Как не
могло быть и речи о постоянном обновлении промышленных
технологий, о той организации производства, которая
ведет к непрерывному росту экономики. И, разумеется, вопрос
о сочетании этих двух сфер человеческой деятельности
и о возникновении общества, зиждущегося на развитии
и прогрессе, так же не мог быть поставлен. Напротив, интеллекту
альная жизнь тогдашнего человеческого обществ
а, как и все остальное, была направлена исключительно
на увековечение существующего положения вещей. В конечном
же итоге, благодаря союзу между специалистами в
области принуждения и области ритуала, были созданы все
условия для незыблемости общества аграрного типа, что
вело к положению устойчивого застоя.
Переход от рациональности в ее первоначальной, родовой,
описанной Дюркгеймом форме к той более специфичной,
мысль о которой так захватила Вебера, - вероятно,
величайшее событие в истории человечества. На самом
деле, мы не знаем, как это произошло, и, вероятно,
никогда не узнаем. Тем не менее, в лице Макса Вебера мы
имеем автора увлекательной и подвигающей на размышления
гипотезы. Даже если, в конечном счете, она окажется
ложной, это не умалит ее поистине бесценного для
нас достоинства - той ясности и отчетливости, с какой
она обрисовала проблему. Ибо часто сам ответ на вопрос,
в независимости от того, правильный он или нет, придает
вопросу четкие очертания. В данном случае, веберовская
гипотеза позволила нам понять, в чем состоит характерн
ая особенность сложившейся ситуации.
Сформировавшийся в результате всего этого мир содерж
ал в себе как область рационального производства,
так и область познания. Действующие в них законы были
должным образом кодифицированы. Это сделали два
шотландца, Юм и Смит, первый - в области познания,
второй - производства. Их взгляды на проблему принуждения
совпадали, и они действительно были друзьями.
Таким образом, сложилось понятие о едином, систематическом,
упорядоченном методе обретения истины, присущем
всем, но никому не дающем привилегий, и этому методу
было присвоено имя Разума. Конечно, такая постановк
а вопроса противоречила отдельным сохранившимся
элементам мировидения, зиждущегося на принципах привилегиров
анности и сакральности и увековеченного той самой
теологией, которая сама же способствовала выдвижению
на первый план новых представлений. Этот конфликт
в большей степени, чем любой другой, сделал понятие Разум
а знакомым и привычным. Представление о единственном,
ревнивом и методичном божестве, способствуя
формированию ведущего к повсеместному унифицированию
рационального мышления, в конечном счете, подорв
ало основы собственного существования. Утверждение о
том, что это божество существует, не говоря уже о множестве
связанных с ним более конкретных и иногда странных
заявлениях, уходило своими корнями в основанное на привилегиров
анности и сакральности мировидение и более не
удовлетворяло тем критериям, которые выдвигал разум.
Иными словами, разум уничтожил своего прародителя, и
ему можно инкриминировать еще одно преступление -
"отцеубийство". Получается, что он не только импотент и
самоубийца, но еще и отцеубийца.
Современные иррационалисты очень увлечены аргументом
tu quoque*: Разум не может обосновать свои собственные
методы, не прибегая к тавтологии, - а раз так, то
не все ли едино, не все ли одинаково виновны в грехе тавтологии
и предвзятости? Однако рационалист вполне
справедливо может возразить против того, чтобы его
уравняли с верующими людьми. Он имеет право сказать
им фразу, подобную той, которую в до-экуменические
времена имела обыкновение говорить протестантам католическ
ая церковь: вас много, а мы одни. Абсолютно все
вероисповедания имеют законную силу, поскольку иррацион
ализм родового происхождения как бы предоставляет
им карт-бланш; но путь, предписанный Разумом, -
единственный в своем роде. Аргумент tu quoque одинаково
обосновывает все религии и тем самым ни одну из них.
Он равно благословляет их всех, включая и те верования,
которые, может быть, еще появятся на свет. Этот аргумент,
если он вообще может быть назван таковым, обосновыв
ает не истинность убеждений, а необузданность доктрин
альной вседозволенности.
Аргумент tu quoque подводит нас к новому периоду в истории
Разума: после периода отцеубийства наступает период
импотенции. Декарт и другие первые рационалисты
надеялись создать некий новый инструмент - Разум - с
бессрочным гарантированным сроком службы, а не на годдругой.
Иными словами, гарантия должна быть вечной.
Декарт так стремился обеспечить подобной гарантией
этот инструмент именно потому, что другие мыслители
поставляли весьма некачественные товары, а сопровожд
ающие их гарантии создали их творцам печальную известность
людей хвастливых, тщеславных, напористых,
вульгарно лживых и не заслуживающих доверия. В противоположность
этому образ жизни древних мудрецов выдержив
ал любую критику, не приводя к разочарованиям.
Как и они, Декарт стремился поставлять товар только
*И ты тоже (лат.).
высшего качества, обеспечивая его абсолютно подлинными
и заслуживающими доверия гарантиями, хотя, в отличие
от мудрецов древности, был занят поиском не правильного
образа жизни, а метода исследования, который
был бы доступен всем и каждому. Правда, позднее Спиноз
а приспособил его идеи все к тому же - поиску образ
а жизни, который сам себя обеспечивал бы гарантией.
Однако очень скоро обнаружилось, что на самом деле
Разум не в состоянии обеспечить подобную гарантию.
Бессилие Разума - сама по себе одна из независимых истин
разума. Юм показал, что никакие самые ясные и отчетливые
факты не способны обеспечить обоснованное
заключение о мире, в котором мы реально обитаем и которым
управляем. Система методов исследования, столь эффективн
ая при изучении природы и основанная на разбиении
вопросов на отдельные части, атомизации данных и
стремлении к упорядочению, не способна, исходя из собственных
оснований и не нарушая присущих ей принципов,
установить, что подобное исследование должно быть
успешным. А за бессилием следует самоубийство: Разум
порождает единый, натуралистический мир, в котором
для него нет настоящего места.
Современные иррационалисты очень редко демонстрируют
истинную преданность надрациональному, надприродному
Авторитету. Противостояние защитников Авторитет
а и сторонников Свободной Мысли, если и не полностью
исчерпало себя, то в значительной степени стало
достоянием истории. И если спор между ними еще продолж
ается, то весьма приглушенно, поскольку фактически перекрыв
ается другими соображениями. Главные враги разум
а больше не заявляют столь громогласно о неком источнике
откровения, находящемся вне этого мира. Теперь они
настаивают на том, что внутри природного мира, исследов
анного разумом, есть авторитеты более законные, чем разум,
в силу чего на него попросту не стоит - или невозможно
- обращать внимание. Структура сферы познания,
система ценностей, социальная организация - все это на244
ходится (и должно находиться) в рабской зависимости от
внутримирских сил, для которых разум является не только
рабом, но и неким фасадом или способом маскировки.
И если Юм обрек разум на безысходное рабство, то Фрейд
объявил его хроническим дезинформатором. Иными слов
ами, в ходе нового наступления на разум выше него ставятся
уже не трансцендентные, а конкурирующие с ним в
этом, посюсторонем мире авторитеты. Традиция, земные
законы, голос крови, диалектика - вот новые его соперники,
находящиеся не вне, а внутри этого мира.
Можно сказать, что проблема человеческого разума
распадается на проблему безумия и проблему божественности.
От опоры на разум можно отказаться, с одной стороны,
потому, что силы, в действительности властвующие
над нами, настолько могущественны, а природа их
настолько сложна и непостижима для нас, что у нас нет
ни малейшей надежды понять их либо овладеть ими. У
жалкого маломощного суденышка, попавшего в мощный
и бурный поток, практически нет перспектив - разве что
отдаться течению и надеяться на лучшее. И бесполезно
притворяться, что подобная оценка нашего положения,
индивидуального или коллективного, далека от истины.
Это проблема безумия: человек, захваченный действующими
внутри него силами, слишком могучими и непостижимыми,
чтобы он мог справиться с ними, не в состоянии
распоряжаться своей судьбой. Сражающемуся с
психическими галлюцинациями нет пользы от разработ
анных Декартом правил - в подобной ситуации все мы
можем надеяться исключительно на спасительную удачу, а
отнюдь не на приверженность рациональности.
Парадоксально, но некоторые проблемы разума связаны
с причинами противоположного свойства. Неясно,
чем руководствовалось Божество, создавая мир таким,
каков он есть; на его действия не накладывались ограничения,
связанные с какими-либо целями, обстоятельствами
или законами, и, следовательно, у него не могло быть
никаких мыслимых причин создать это, а не то. Ничем
не ограниченное, оно также не имело каких-либо причин
создать такую вещь, а не другую. Иными словами, оно
было лишено опоры на Принцип Достаточного Основания.
И, надо сказать, интеллектуальное состояние передовой
части человечества отчасти начинает напоминать
это положение. По мере того как социальные, генетические
и другие виды технологий превращают все свойства
человеческой личности, включая моральные ценности,
когда-то считавшиеся незыблемыми, в управляемые переменные,
мы приближаемся к вышеописанному состоянию
- отсутствия достаточных оснований. Наш разум
просто не в состоянии обеспечить нам эти основания,
опираясь на которые мы могли бы выбирать или определять
цели и средства. Могущество технологий сочетается
со слабостью аппарата аргументации. В мире, где господствуют
развитые наука и технологии, а человеческое сообщество
чрезвычайно изменчиво и легко управляемо,
отсутствуют достаточные основания для принятия долгосрочных
политических решений. Слишком большое количество
знания разрушает наши основания, или, может
быть, правильнее сказать, разрушает иллюзию о существов
ании незыблемых оснований. Былые запреты накладыв
али свое вето на наш выбор, а предрассудки придавали
этому иллюзию законности. Теперь мы получили возможность
находиться в свободном плавании. Но в итоге
можем оказаться в вакууме, созданном отсутствием каких
бы то ни было оснований, и, имея в своем распоряжении
исключительную созидательную мощь, потерять возможность
созидания, будучи лишены каких-либо оснований
для выбора, на что должно быть направлено наше созидание.
Практики, люди действия, склонные, как известно,
жить одним днем и под постоянным давлением обстоятельств,
могут посчитать эту опасность надуманной. Но
она не менее реальна, чем все остальные. Всемогущество
технологий связано с определенным риском, который,
как это ни странно, усиливает риск попадания под власть
могучих неизведанных сил, действующих внутри челове246
ка. Именно эта ситуация и обусловливает страх перед положением
безумца или божества.
Не во всех сферах человеческой деятельности голос ирр
ациональности звучит одинаково убедительно. Не особенно
убедителен он и в сфере познания, хотя и невозможно
отрицать, что рациональные методы не подкреплены
необходимыми гарантиями. Тем не менее, методы
познания продолжают успешно функционировать и в этих
условиях. В сфере производства голос иррациональности
звучит не намного убедительнее, но все же несколько
сильнее. Когда же дело касается нашего имиджа и самооценки,
голос иррациональности набирает силу, хотя и не
очень ясно, как следует жить, опираясь на иррациональное
видение мира. Адепты иррациональности пользуются
туманным, затемненным языком, их высказывания не
терпят ясности. В результате, практика нашей повседневной
жизни заполнена временными компромиссами.
Первые рационалисты полагали, что Разум не просто
обеспечит нас абсолютными и вечными гарантиями, но что
в его лице мы имеем самый, насколько это возможно, мощный
и универсальный инструмент, применимый ко всем
сферам нашей жизни. Однако выяснилось, что он не только
ничего не гарантирует, но что и как инструмент он результативен
только в некоторых сферах, в других же неэффективен
или даже антиэффективен. Он не слишком хороший помощник
в жизни, как индивидуальной, так и общественной.
На смену речам о возвышении над культурой пришел
провиденциализм Гегеля и его последователей, включая
Маркса и многих других. Однако их теории были своего
рода фантазиями. Мировая история - не сюжет, придум
анный для нашей пользы, нашего самоосуществления
или же в назидание нам; равно как и мир, возникший в результ
ате господства рациональности, нельзя обозначить
как необходимую кульминационную точку некого процесс
а или как лучший из всех возможных. У него есть и великие
достоинства, и серьезные недостатки, и мы должны
изучить и то, и другое. Он возник по игре случая, и за те ма247
териальные и социальные преимущества, которыми он
нас, безусловно, обеспечивает, была заплачена высокая цен
а. Описанный Максом Вебером менталитет "осажденной
крепости", согласно которому все это возникло случайно и
досталось дорогой ценой, имеет под собой несравненно
больше оснований, нежели самодовольство, присущее гегельяно-м
арксистской традиции. Нам следует отдавать себе
отчет как в ненадежности собственного положения, так
и в имеющихся у нас возможностях выбора и в цене, которую
потребует тот или иной выбор. Мы сможем обойтись
без иллюзии о том, что являемся законными наследниками,
конечным результатом, кульминацией и целью мирового
развития и что оно было задумано исключительно для
того, чтобы появились мы. Оставим этот философский вари
ант мании величия гегельянцам и их последователям.
В стабильном традиционном мире идентичность человек
а была связана с его социальной ролью и подкреплял
ась общим видением природы и общества. Нестабильность
и стремительные изменения как в сфере познания,
так и в самом обществе, лишили человека прежнего надежного
представления о самом себе. Похоже, что в современном
мире идентичность наиболее условна и задей-
ствует аппарат иронии больше, чем когда-либо прежде;
если же она и сопровождается чувством уверенности, то
это ничем не оправдано. Но те же методы познания, которые
привели к такой неуверенности, легли в основу новой,
иной идентичности. И получается, что мы искали
нашу идентичность в Разуме, а нашли ее в стиле мышления,
с помощью которого получили то истинное знание о
мире, которым мы сегодня располагаем и которое предписыв
ает нам справедливо относиться друг к другу, - и
все это несмотря на мирское и весьма сомнительное происхождение
этой "дамы"*, неадекватность представления
о ней, ее неспособность к самолегитимации и отмеченные
нами тенденции к отцеубийству и суициду.
*См. сноску на стр. 79.
Закладка в соц.сетях
