Жанр: Электронное издание
5
Болезни Разума
Природа поглощает Разум
Разум подверг мир организованному системному исследов
анию, что привело к формированию взгляда на Природу
как на единое целое, унифицированное в силу инвариантности
действующих в нем законов. К середине XIX столетия,
особенно после открытий Дарвина, стало очевидным,
что присущий времени взгляд на человека складывается в
основном под влиянием такой отрасли науки о природе
как биология. Унифицировав рисуемую биологией картину
мира и включив в нее человека, Дарвин акцентировал то,
о чем другие говорили, основываясь на посылках более
формального характера: существует только одна Природа,
и человек - часть ее. Но Дарвин также напомнил, что она
осуществляет свои функции с помощью конфликтов, агрессии
и уничтожения побежденных, и что целью адаптации,
которую демонстрируют при этом организмы, является,
в первую очередь, выживание особи и вида, к которому
она принадлежит.
Все это позволяет, оставив в стороне конкретные детали,
перейти к аргументации более общего характера, вполне
достаточной для выводов в пользу иррационализма.
Итак: упорядоченный Разум порождает инвариантную
Природу. Такая Природа не делает никаких различий
между своими созданиями, в том числе не допускает для
кого-либо из них возможности сверхземного статуса. Но
Разуму присущи именно такие притязания. Следовательно,
Разум - это обман, фальшивый фасад чего-то иного.
Он - часть Природы и не может претендовать на то, чтобы
стоять вне ее или над ней. Таким образом, снимая
свою маску, он становится частью Природы - и теряет
свою власть. Иными словами, Разум, породив всеохватыв
ающую Природу, лишается внутри нее своего авторитет
а и привилегированного положения.
Все касающиеся Природы научные теории ex hypothesi
проникнуты таким умеренным иррационализмом; разумеется,
он может принимать более крайнюю и опасную форму,
но в этом нет особой необходимости. Однако, единодушно
отказывая Разуму во сверхземном статусе и, тем самым,
насильственно натурализуя его в этом мире и
принижая, эти теории далеко не так единодушны в вопросе
о том, какую же роль играет он в этом мире, и каковы его
перспективы в этом отношении. И здесь фактическая позиция
создателей этих теорий (например, Маркса и Фрейда)
может оказаться не слишком отличной от той, которую заним
али фундаментальные рационалисты. Разум может не
быть всем тем, на что он претендует, но то, что он предлагает,
заслуживает похвалы, даже если исходить из чисто мирских
соображений. Альтернативой этой позиции является
более жесткая форма иррационализма, предполагающая,
что с потерей сверхземного статуса Разум теряет всякий авторитет,
что отказ от прежних претензий лишает оснований
все его притязания. Иными словами, он не только претендов
ал на ложный статус, но и все, что он делал, было вредным.
К подобной постановке вопроса явно склонен Ницше
и в гораздо меньшей степени - Фрейд (поскольку, судя по
всему, она не слишком повлияла на его собственную систему
ценностей, хотя, по логике вещей, должна была бы).
Предустановленная гармония возвращается
Итак, обоснование целиком природной сущности человек
а не всегда приводит к иррационалистическим вывод
ам. Существует целый ряд теорий, которые натурализу137
ют человека и избегают иррационализма, говоря о предопределенности
конкретной ситуации (о Предустановленной
Гармонии). Весьма крайним вариантом подобного
взгляда на вещи было, конечно, гегельянство: на каждой
исторической стадии Разум обнаруживал себя именно в
той, большей или меньшей, степени, какой требовало
время в соответствии с готовностью человечества, оставляя
свое окончательное и полное самораскрытие на Конец
Истории. Там и оказался сам Гегель, готовый к нему
и ждущий его. Нечто подобное демонстрируют прагматики,
которые, считая познавательные процессы разновидностями
биологических, полагают, что мир устроен настолько
хорошо, что эти процессы сами вынуждают нас
действовать наилучшим образом, и в конечном счете мы
правы, доверяя собственному мнению. Не нужно сомнев
аться в нем: знание и природа изначально были созданы
друг для друга. Не совсем ясно, правда, что можно было
бы предпринять, если бы все не было так хорошо устроено
и нам не удалось бы избавиться от нашего, вводящего
нас в заблуждение, благодушия, даже если оно было бы
губительным. Но, судя по всему, прагматики обладают
сангвиническим темпераментом и являются неисправимыми
оптимистами, не склонными рассматривать такой
вариант. Кроме того, они предпочитают думать, что тем,
кто претендует на звание мыслителя, пристало бодрое состояние
духа.
Самый известный и влиятельный из современных
прагматиков, У.в.О. Куайн, твердо придерживается этой
точки зрения. Особенно он отвергает присущее картези-
анству стремление к "космическому изгнанию" (его собственное
блестящее выражение). На любой стадии позн
ания (или жизни вообще) мы, по-видимому, можем
действовать вполне успешно, используя то, что наработ
ано предыдущими поколениями, имея все основания
думать, что в общем и целом оно соответствует действительности
и создает адекватную основу для дальнейших
действий, хотя, разумеется, сплошь и рядом ошибочно в
конкретных деталях. Иными словами, причины, побудившие
Декарта искать изгнания, - недоверие к культурному
наследию - объявляются несостоятельными1. В
познавательном плане у нас с миром все в порядке. Эта
посылка, формируя определенную стратегию или позицию,
действенна исключительно в том случае, если вышеупомянутое
самодовольное и оптимистичное предположение
о наших взаимоотношениях с миром действительно
верно. Но если нет, то как это можно обнаружить?
Осознание ошибочности своих действий грозит нам кат
астрофой, и только своевременная смерть может избавить
нас от этой ситуации.
Я склонен думать, что этот присущий прагматизму неиссяк
аемый оптимизм имеет исключительно американские
корни, поскольку прагматики дают ретроспективное
обозрение социального и экономического развития Северной
Америки и истории развития биологических видов,
но почти не касаются длительных периодов застоя и
тупиков, характерных для остальной части истории человечеств
а. Америка изначально была страной новой и настроенной
на прогресс, ей не нужно было в соответствии
с веянием времени приводить себя в это состояние, а
прагматизм основан на предположении, что все главные
истины только и ждут того, чтобы быть открытыми, как
это и было в тот счастливый период для биологии, правд
а, выразившись в несколько более грубой форме. Сам
Уильям Джеймс выражал некоторое сомнение в том, является
ли прагматизм истиной для всех или же в нем нашел
свое характерное выражение американский дух2.
Гармония или осада
В итоге натурализаторы типа Фрейда, полагающие, что
в ходе своей натурализации человек должен быть полностью
переориентирован и что присущий ему Разум заслужив
ает гораздо меньшего уважения, чем то, на которое он
претендовал, отличаются от тех, которые, подобно прагм
атикам, приветствовали факт нашей включенности в
Природу, будучи уверены в том, что она настолько хорошо
устроена, что, тем или иным образом, но соответствует
здравости наших рациональных устремлений, в силу
чего нет необходимости отказываться от прежней приверженности
Разуму. При этом они добавляют, что на самом
деле, оказавшись внутри Природы, Разум испытывает гор
аздо больший комфорт, чем тот, на который мог надеяться.
Ему нет нужды стремиться в Космическое Изгнание,
ему и здесь весьма комфортно в силу благоприятности
среды, особенно в Америке, необходимо только
выработать правильный взгляд на взаимоотношение Разум
а и Природы. Отныне самоутверждение Разума происходит
не на пути обретения им сверхприродного статуса,
а, напротив, в ходе обретения им комфортного, благоприятного
и твердо определенного места внутри Природы.
Конечно, провиденциалистов легко обвинить в легковесном
оптимизме и вульгарной тавтологичности рассуждений.
Например, как это так удачно получилось, что в
мире, в котором система ценностей определяется классовой
принадлежностью, Маркс и Энгельс родились именно
в тот момент, когда у пролетариата прорезалось самосозн
ание и он обрел способность сформулировать свою собственную
- и окончательную для всего человечества -
идеологию устами этих двух изменивших своему классу,
но в высшей степени типичных отпрысков буржуазии!
Подумать страшно: родись они хоть чуть раньше, им было
бы отказано даже в искорке истины...
Но именно это, в сущности, и заявляют провиденциалисты.
Есть нечто комичное в утверждении, что исключительно
благодаря счастливому совпадению случайностей
я оказался в той единственной точке мира, из которой его
можно увидеть в истинном свете, или, переходя к более
абстрактным формулировкам, в познавательном плане
мир к нам милостив, как правило, обеспечивая правильность
восприятия самого себя. Однако, комично это или
нет, но именно тавтология позволяет провиденциалистам
оставаться в рамках натурализма, не отрекаясь при этом
от имени Разума. Пусть для них он - просто пешка в рук
ах Природы, но она устроена таким образом, чтобы наш
разум сообщал о ней правду.
В поисках по-настоящему независимого основания
картезианский Разум отвергал подобную тавтологию.
При этом он вовсе не исходил из того, что устройство мир
а создает благоприятные условия для процесса познания,
вследствие чего можно сказать: продолжайте в том
же духе! Он был озабочен вопросом, действительно ли эти
условия благоприятны.
В конечном счете, Декарт пришел к заключению, что
условия эти и в самом деле благоприятны: он вступил в
сотрудничество с самим Богом. Сверхземной разум гар
антировал наличие Бога, в свою очередь гарантирующего
адекватное функционирование разума в нашем мире.
Но исходным моментом этой ситуации обязательно
должно быть изгнание из мира. Прежде чем получить удостоверение
о своих когнитивных правах, Разум должен
был пройти стадию изгнанничества.
Однако основания для сомнений по поводу характера
условий были более чем веские: на протяжении всей истории
человечества истина появлялась по большей части
вовсе не в благоприятных условиях. Согласно провиденци
алистам, тот факт, что их рассуждения тавтологичны,
не имеет особого значения: мир - настолько благословенное
место, что и их частное мнение содержит истину.
Тем не менее, даже если это было бы не так, то каким обр
азом они об этом узнали бы? Их собственная позиция
исключает возможность такой ситуации. Но исключена
ли она в действительности?
Итак, мы имеем провиденциалистов, верящих в предуст
ановленную гармонию, и их оппонентов, которых можно
обозначить как рационалистов с менталитетом "осажденной
крепости". (На самом деле и те, и другие - в известном
смысле рационалисты, только устраняющие дуализм путем
натурализации человека.) Последние не могут позволить
себе утешительную веру в то, что мир настолько благосклонен
к нам, что проявляет о нас неусыпную заботу, согласно
одной версии - всегда, согласно другой - в конце концов.
Менталитет "осажденной крепости" подразумевает,
что как таковой мир нам чужд и враждебен, в лучшем случ
ае - нейтрален, и в любом - абсолютно не предсказуем,
и нам негде взять какое-либо обоснование или гарантию
правильности нашей приверженности разуму. Что касается
меня, то я полагаю, что так оно и есть.
Старый и новый противник
Итак, главная проблема, с которой сталкивается Разум,
проистекает из его встроенности в Природу. Это низводит
его до положения фактора или силы, принципиально не
отличающейся от всех прочих. И здесь мнения расходятся:
одни считают, что действующие в природе законы, к счастью
для нас, благоприятным образом сочетаются с Разумом,
тем самым гарантируя правильность нашей приверженности
ему (провиденциализм), другие - что нет.
Если считать правильным второе, то мы оказываемся
перед лицом, пожалуй, главной формы современного ирр
ационализма. Его сторонники отличаются от ранних
критиков Разума в исключительно важном отношении:
речь идет уже не о трансцендентном Авторитете, а о некой
иной силе внутри мира, которая, как они утверждают,
имеет больше оснований претендовать на нашу преданность
(темные инстинкты, раса, класс, или еще что-либо).
Они не обвиняют Декарта в том, что он обошелся без
Бога, как это делал Паскаль. Они порицают его за то, что
он не сумел покориться Природе.
Надо сказать, что ведущаяся вокруг Рационализма полемик
а в течение времени претерпевала существенные изменения,
и если взять, с одной стороны, XVII и XVIII столетия,
а с другой - XIX и XX, то приходится отметить важ142
нейший момент: в более ранний период спор шел, попросту
говоря, между Разумом и Религией, тогда как в
более поздний период религия перестала быть основным
и даже важным противником Разума. Теперь главными
оппонентами Разума являются не те, кто заявляет, что
Разум должен склониться перед требованиями высшего
Авторитета, вещающего Свыше и Извне, а те, кто настаив
ает, что Разум должен склониться перед некой жизненной
силой внутри мира, силой, могущество и власть
которой определяются ее мирским, природным статусом.
Если Природа - это Все, то источник законов должен
находиться внутри нее.
Этот внутри-природный шовинизм лежит в основе современного
иррационализма. Правившие нами ранее чуж
аки из инородных онтологических областей, этакие космические
Тарквинии*, должны быть изгнаны: отныне
только местные уроженцы могут притязать на роль управителей
- и только самые подлинные из них, самые лучшие!
Мир для мирян! Все прочие претенденты - самозв
анцы. Место управителя могут занять Воля, классовый
интерес, приспособление на уровне инстинктов... Далее
утверждается, что иррациональным силам почему-то гор
аздо уютнее в этом мире, и они представляют собой более
истинную его часть, нежели рациональные. И даже если
Природу учредил Разум, в ней нет для него настоящего мест
а, или же оно есть, но только подчиненное. В конечном
итоге все это смотрится как Самоубийство Разума.
Бессилие Разума
Дисквалификация разума путем бесповоротного помещения
его внутрь Природы является общей основой
всех форм современного иррационализма. Фактически,
*В Древнем Риме род этрусского происхождения. Тарквиний
Гордый, согласно преданию, последний римский царь, был изгнан из
Рима.
провиденциалисты следуют этой иррационалистической
тенденции видеть в Разуме одну из природных сил, но
избегают делать из этого далеко идущие выводы, смягч
ая степень дисквалификации разума. Они заявляют,
что хотя Разум и оказался не в такой степени независимым
и авторитетным, как это когда-то утверждалось,
тем не менее, он - полномочный представитель респект
абельных сил природы, благосклонных к человеку и
способствующих установлению справедливости - как
познавательной, так и социальной. Лишившись своего
независимого авторитета, Разум приобрел полномочия,
данные ему чем-то большим и внушающим благоговей-
ный трепет. Иными словами, провиденциалисты не просто
смягчают дисквалификацию Разума, связывая или
отождествляя его с некой мощной силой внутри Природы,
они наделяют его совершенно новыми достоинством
и авторитетом. Таким образом, в конце концов, обретается
гарантия достоверности Разума, на основании которой
ему можно доверять. Внутри него обнаруживается
присутствие всепроникающих, милостивых к человеку
сил, которые удостоверяют и поддерживают его репутацию.
Однако современный иррационализм, или антирацион
ализм, может принимать и совершенно другую
форму, которая вовсе не нуждается в натурализме. Отпр
авной точкой рассуждения в данном случае является
не натурализация разума, а демонстрация его полной неспособности
осуществлять намеченное. Здесь речь идет
не о погруженности в природу, а о деятельной несостоятельности.
Отсутствие каких-либо гарантий обоснованности или
оправданности рационалистического метода (все равно -
считающегося научным или нет) - одна из постоянных
тем обсуждения для современных философов. Эта ситуация
отсутствия у современной науки некой верительной
грамоты является парадоксальной, поскольку длящийся с
XVII столетия познавательный бум безусловно может быть
охарактеризован как очевидный, бросающийся в глаза и
впечатляюще успешный. Получается, что мы обеспокоены
жизнеспособностью в высшей степени успешного предприятия.
Эта озабоченность принимает самые разные формы.
Например, имеющиеся у нас данные фрагментарны и
скудны. Какие мы имеем основания для их экстраполяции?
Далее, почему то, что имело место в прошлом, должно
воспроизводиться в будущем? Или - какие у нас гар
антии относительно органичности или полноты используемой
нами системы исчисления? Основательность
этого беспокойства, похоже, находит свое подтверждение
в некоторых специальных выводах математической логики:
программа, в которой все математические операции
сводятся к простому соблюдению простых и бесспорных
логических принципов, не может быть реализована. А если
рационалистическое исследование включает в себя
процедуры, которые оно не в состоянии обосновать, может
ли оно быть названо таковым?
Это является основным аргументом в пользу Бессилия
Разума: на самом деле он вынужден использовать процедуры,
которые невозможно обосновать, и, следовательно, даже
если их применение окажется успешным, они не перест
анут быть иррациональными, будучи не в состоянии соответствов
ать картезианскому тезису о самообосновании.
Существует определенная связь между Бессилием Разум
а и его Самоубийством. Те, кто занимается первой
проблемой, отчаявшись найти доказательство, способное
узаконить рациональный метод, вынуждены просто конст
атировать тот факт, что мы - наши умы, наши традиции,
наша культура или что бы то ни было другое - просто
действуем таким образом. Иными словами, они обращ
аются к фактам нашей практики или обычаям в силу
неспособности установить или продемонстрировать некую
общую норму. В одном случае речь идет о натуралистической
дисквалификации Разума, в другом, за неимением
лучшего, делается попытка решить проблему его
бессилия. То есть, в зависимости от точки зрения, природ
а или узурпирует роль разума или замещает его по причине
его несостоятельности.
Обоснование вывода
В ходе поиска иррационалистами аргументации, подтвержд
ающей Самоубийство Разума, представление о
том, что природа всеохватна и нам не следует стремиться
выйти за пределы ее мотивов, иногда происходит то, что
можно было бы назвать обретением плоти и крови: иррацион
алист просто-таки впадает в лирику, восхваляя глубокую
мудрость общности, традиции, крови, почвы и
класса, либо пульсирующую энергию темных сил в глубине
психики. Колоритность подобной прозы объясняется
тем, что в этой своей способности восхвалять и поклоняться
иррационалист чувствует некую убедительную силу.
Такую прозу часто отличает выразительный литературный
стиль.
Между тем, изложение доводов в пользу Бессилия Разум
а, как правило, производится в гораздо менее блестящей
и своеобразной манере. Это объясняется тем, что изл
агающий их иррационалист не видит перед собой некого
конкурента Разума, чьи темные и таинственные силы
он мог бы воспеть. Все, что он имеет, - это провал Разум
а, а вовсе не триумф его соперника. Видимо, здесь сказыв
ается ограниченность литературного потенциала
Schadenfreude*. Несмотря на это обстоятельство, некоторые
иррационалисты, работающие в этой традиции, особенно
П. Фейерабенд, выжали из столь безнадежного матери
ала все, что можно3. Наверное, только это и придает
поэтичность подобным иррационалистическим вспышк
ам, таким слабым по сравнению с энергией их соперников,
воспевающих триумф Природы и наслаждающихся
*Злорадство (нем.).
великолепным Gotterdammerung*. Разума. Однако этот момент
заслуживает комментария.
Одну из самых значительных и интересных попыток
разрешения проблемы обоснования Разума предпринял
Карл Поппер. Самая ранняя и при этом, возможно, самая
знаменитая его работа4 предлагает, по сути, новую интерпрет
ацию науки как таковой, интерпретацию, направленную
на решение уже рассмотренной нами юмовской проблемы.
Поппер надеялся преуспеть в том, что не удалось
Юму: в обосновании рациональности науки и спасении
ее от низведения до некой условности, привычной для человеческого
ума.
Его аргументация основывается на очень простых вещ
ах. С его точки зрения, функция науки заключается не в
чем ином, как в формулировании гипотез и их последующем
исключении. Занятие ученого - это исключение теорий
посредством контрпримера. Фальсификация обобщения
с помощью контрпримера - совершенно законн
ая с логической точки зрения процедура. При этом
просто предполагается, что хорошо обоснованный контрпример
с определенностью устанавливает ложность обобщения.
Это действительно ясный, сам себя удостоверяющий
принцип. Он бы согрел сердце Декарта, который
сразу бы признал в нем одну из тех ясных, саму себя обосновыв
ающих истин, которые не может отвергнуть рацион
альный ум. Этот принцип подобен тем, которые были
призваны помочь нам избежать банальных "обычая и
примера". А для Поппера это принцип, позволяющий прорв
аться к подлинному знанию, выйти за рамки замкнутой,
саму себя увековечивающей мысли.
На самом деле этот принцип с полным основанием
можно представить в качестве прямого потомка декартовской
аргументации cogito. Декарт говорил, что только непосредственные
данные сознания несомненны и не подвержены
манипуляциям Демона (его название культуры). Он
*Сумерки богов (нем.).
называл эту не вызывающую сомнений основу субстанцией
или личностью, что можно рассматривать либо как простое
словесное украшение, либо как дополнение к очень
сомнительной метафизике. Если же все это отсечь, то попперовский
вариант (хотя сам Поппер не субъективист) сказ
анного на эту тему может быть истолкован следующим обр
азом: у нас есть основа, состоящая из непосредственных
данных, и мы вправе полагать, что все несовместимое с ней
ложно. Этот принцип обладает тем ясным, самого себя
обосновывающим авторитетом, к которому стремился Дек
арт в качестве средства избавления от заблуждения и бан
альных, случайных, внушенных культурой мнений.
Итак, науке, чтобы идти вперед и быть рационально
обоснованной, необходим только этот бесспорный, очевидный,
ясный, убедительный, сам себя подтверждающий
принцип. Так или иначе, но такая ясная и отчетлив
ая идея имеется в нашем распоряжении и способна руководить
нами. Однако необходимы и эмпирические
данные, призванные исполнять роль фальсификаторов и
сепараторов теорий. Это последнее обстоятельство создает
проблему.
С изложенной точки зрения наука - больше уже не
свод установленных истин; действительно твердо установлен
а лишь ложность определенного ряда обобщений.
Не существует никакой совокупности обобщений, выступ
ающих в качестве истинных; в лучшем случае можно
сказать, что некоторые из бесконечного множества покаеще-не-сф
альсифицированных идей в настоящий момент
находятся во главе очереди. Они находятся как бы на
передовой и имеют честь быть особенно подверженными
испытанию огнем в ходе постоянных попыток их сфальсифициров
ать.
Каким же образом отбираются эти герои передовой?
Именно в этом вопросе Поппер серьезно разошелся с
предшествующими ему традиционными теориями науки.
Как правило, считалось, что из множества идей, до сих
пор не признанных ни истинными, ни ложными, наука
должна выбирать те, которые кажутся наиболее вероятными
и, учитывая срок их службы, представляются наиболее
перспективными в смысле выживания. Поппер
скептически относится к этому принципу классификации
конкурирующих идей; но, главное, он настаивает на
том, что и самые невероятные идеи имеют точно такое же
или даже большее право, чем "правдоподобные", распол
агаться на передовых позициях. Чем больше у идеи шансов
быть фальсифицированной, чем в большей степени
она является заложником фортуны от эмпирики, тем значительнее
ее содержание и ценность, тем большее знание
мы приобретем в ходе ее проверки, и если она благополучно
пройдет это суровое испытание, то докажет свою
состоятельность. Чем выше риск, тем больше выигрыш в
случае успеха или, вернее, избежания неудачи, тем значимее
достижение в познании, тем богаче принесенная домой
когнитивная добыча.
Заметим, что, согласно такой постановке вопроса, научн
ая деятельность распадается на две части. Первая, очевидно,
удовлетворяет всем канонам картезианской рацион
альности: принцип фальсификации с помощью контрпример
а в этом отношении бесспорен. Он не обязан
своим происхождением предрассудкам какой-либо культуры
и является рационально принудительным для всех
картезианских умов, желающих внимать голосу ясных и
отчетливых идей. Он предлагает им то, от чего они не могут
отказаться. Кроме того, необходимо наличие неких
эмпирических данных, выполняющих функцию "сепараторов".
Если в распоряжении науки имеются два эти элемент
а, наука может претендовать на рациональность и
оправданность.
Но необходимо также заниматься и другими вещами, в
особенности вычленением и формулировкой подлежащих
проверке идей и, возможно, их классификацией для
организации этого процесса. Эта деятельность, согласно
Попперу, в своей основе нерациональна, не может быть
рационально оправдана, да и не нуждается в этом. Мето149
да открытия не существует, и логика здесь не играет никакой
роли. Идеи могут приходить любым, самым обычным
путем, и способ или очередность их появления не дают им
никаких привилегий или приоритета. Здесь можно только
отметить, что для мыслителя полезно погружаться в проблему,
однако ни погружение, ни отсутствие его не могут
гарантировать появление открытия.
Данная теория предназначалась для поддержки рацион
ализма. Опираясь на нее, действительно можно построить
модель науки, и она не будет содержать в себе элементов,
которые нужно было бы принимать на веру. На одном
краю выращиваются идеи и теории, на другом -
пестуются "данные"; при этом не предполагается, что
процедура допуска идей до рассмотрения сама по себе
опирается на какие-либо исходные критерии рациональности,
и, таким образом, эти идеи не могут им не удовлетворять.
Но противостояние идей и данных организуется
согласно правилам ясной, самоочевидной, прозрачной и
принудительной логики. Это и есть наука. Итак, наука
рациональна. Quod erat demonstrandum - что и требовалось
доказать.
Конечно, за все это приходится платить: теперь наука
уже не поставщик надежных истин, а заслуживающий доверия
фильтр ложных идей. Нет больше точно установленных
истин, есть только точно установленные заблуждения.
Всегда остается бесконечный запас пока-еще-не-исключенных
идей, и ни собственно наука, ни требования рацион
альности не допускают, повторяю, какой-либо дискримин
ации в отношении этих остающихся в живых кандид
атов.
Конкретная деятельность, осуществляемая согласно
этому рецепту, не будет содержать в себе противоречий.
Вне всякого сомнения, можно было бы организовать исследов
ания, осуществляемые строго в соответствии с этим
способом. Вполне могло бы существовать интеллектуальное
сообщество, посвятившее себя формулированию интересных
идей и их проверке с обязательным исключени150
ем тех, которые в ходе проверки будут признаны неудовлетворительными.
У этого сообщества не было бы жесткой
приверженности к какому-либо набору идей, хотя для отдельных
индивидуумов можно допустить возможность
личной привязанности к той или иной теории - если, разумеется,
это не повлечет за собой слишком страстную защиту
данной теории от не укладывающихся в ее рамки
данных.
Однако все это предприятие имело бы весьма отдаленное
отношение к той конкретной деятельности, которая в
нашем обществе в настоящий момент считается наукой.
Последняя представляет собой свод доктрин, и это отнюдь
не некая произвольная группа, объединяющая все
пока-еще-не-исключенные идеи. Наоборот, это совокупность
теорий, считающихся либо истинными, либо, по
крайней мере, достаточно близкими к истине, чтобы опр
авдать необходимость подвергнуть риску жизни и судьбы
людей.
Таким образом, конечным следствием предпринятой
Поппером попытки создать полностью рациональную,
подлинно чистую науку является очевидность того, что
практическая реализация этой попытки, равно как и наш
а уверенность в применимости твердо установленных
этой наукой идей, а заодно и наш здравый смысл находятся
в области иррационального. Очень трудно объяснить,
почему эти убеждения на самом деле рациональны; присвоение
определенных вероятностных значений целым
гипотезам или теориям носит исключительно искусственный
характер. Иными словами, попытка Поппера
спасти науку для рациональности имела весьма неожид
анный эффект: преуспевая в спасении "чистой" науки,
функционирующей в соответствии с его рецептом, он
фактически высвечивает иррациональность нашей веры в
широту и важность практического применения науки, что
обычно рассматривалось как имманентное ей свойство.
Это обстоятельство вызвало множество критических замеч
аний в адрес Поппера: даже рационализация "чистой"
науки, сведение ее к точным и простым логическим операциям
предполагает наличие "строгих" данных, то есть пост
авляемых извне не вызывающих сомнения "фактов". Но
те факты, которые подтверждают или не подтверждают самые
общие теории, обычно подлежат различным интерпрет
ациям. Отдельные факты "насыщены теорией", и любой
единичный упрямый факт может быть легко, подобно
захваченному в плен шпиону, "перевербован" и реинтерпретиров
ан так, что он будет обязан соответствовать захватившей
его теории. Если это так, то столь вдохновляющая
картина уничтожения великих теорий с помощью одного
храброго, провоцирующего факта, так замечательно нарисов
анная Поппером, превращается в иллюзию. Если единичный
факт ничего не значит, то как может теория терпеть
внутри себя множество насильственно преобразованных,
реинтерпретированных фактов?
На этих двух соображениях основана главным образом
критика попперовской теории. Это заставило всех, кто
развивает попперовскую традицию, в частности И. Лакатос
а и П. Фейерабенда, модифицировать его теорию в определенном
направлении, и, в частности, в случае второго
указанного мыслителя, это привело к образованию открытых
и постыдных форм иррационализма. Лакатос же,
отталкиваясь от постулата, что даже самые абстрактные
научные теории представляют собой не столько гипотезы,
способные или нет устоять перед лицом одного контрпример
а, сколько "исследовательские программы", то
есть абстрактные схемы, вдохновляющие на создание
специальных теорий, но сами по себе непосредственно не
сталкивающиеся с реальностью, разработал некий громоздкий
комплекс критериев, чтобы мы руководствовались
ими в ходе рациональной оценки конкурирующих
"исследовательских программ"5. Работа, основанная на
применении этих критериев, не предполагает особой квалифик
ации и расхода времени. И трудно воспринимать
это иначе, как некий отказ от попытки дать науке рацион
альную основу.
Иррационализм Фейерабенда - открытый, общепризн
анный, преднамеренно и вызывающе провокационный.
Этот мыслитель с энтузиазмом принимает лозунг "годится
все", чтобы обосновать постулат о том, что рациональных
познавательных методов не существует, а все существующие
методы и выводы имеют равную силу (или равно
не имеют ее). Он излагает и доказывает этот постулат, исходя
из предположения, будто он уже убедительно продемонстриров
ал, что в дело действительно "годится все",
что позволительны любые утверждения, заключения,
противоречия и, следовательно, он - Фейерабенд - не
может заблуждаться. Поскольку он руководствуется подобным
принципом, дающим ему (но, по-видимому, не
его критикам) полную когнитивную свободу, ему, конечно,
очень легко делать любые выводы. Все это немного
похоже на Декарта наоборот. Декарт считал, что обеспечил
божественное подтверждение всем своим отчетливым
идеям (используя некоторые из них для обоснования гар
антии этого), а затем с успехом применил аппарат логической
интуиции. Фейерабенд наделяет самого себя универс
альными полномочиями с целью обоснования любого
утверждения (поскольку "годится все") и с помощью
этого доказывает - без особых трудностей, что неудивительно,
- будто мир познания подкрепляет его воззрения.
Хотя на самом деле он изобрел игру, в которой нельзя
проиграть.
Хотя содержанием его книги является изложение абсурдного
и в некотором роде истеричного опыта, выполненное
в дадаистской манере исповеди самому себе, в ней
все же присутствует один важный момент: если принять
попперовскую точку зрения, согласно которой рацион
альное зерно науки состоит скорее в исключении теорий,
нежели в их доказательстве, и невозможно вывести
теорию, не ограниченную какими-либо условиями, обусловленными
имеющимися в нашем распоряжении данными,
то оказывается очень трудно дать нашим независимым
убеждениям какое-либо рациональное оправдание.
Не столько в силу действия принципа "годится все",
сколько потому, что трудно объяснить, согласно каким
соображениям так не должно быть.
\Примечания
1 Ср.: Quine W.v.O. From a Logical Point of View. - Cambridge:
Harvard University Press, 1953; Ontological Relativity and Other
Essays. - NY; L.: Columbia University Press, 1969.
2 См.: Джемс В. Прагматизм: Новое название для некоторых
старых методов мышления. СПб.: Шиповник, 1910.
3 Ср.: Feyerabend P. Against Method. - L.: NLB, 1975.
4 См.: Поппер К. Логика научного исследования. // Логика и
рост научного знания. М.: Прогресс, 1983. С. 33 - 235.
5 См.: Lacatos I. Falsification and the methodology of scientific
research programmes. // Lacatos I. Criticism and the Growth of
Knowledge. / Ed. I. Lacatos and Musgrave. - Cambridge: Cambridge
University Press, 1970.
Закладка в соц.сетях
