Жанр: Электронное издание
Struga30
...ость, что Быков
вздрагивает: ему кажется, что у рации, слегка покачиваясь по обыкновению на
стуле, сидит Богдан - темный силуэт на фоне поблескивающих металлом приборов.
- Подлечусь немного и отпрошусь снова сюда. Космическая палеонтология! Новая
замечательная наука! Жаль, я не специалист, но это дело поправимое, тем более
что кое-какими знаниями я обладаю... А? Конечно, можно и так, но это много времени
отберет. Я лучше во время отпуска займусь... Конечно! Потом заметь, специалистов
по венерианской палеонтологии... Да-да-да-да!
Дауге приглушенно смеется. Быков закусывает губу:
- Слушайте... Тише! Люди спят. Богдан... то есть... это... Гришка! Не спится - займись
чем-нибудь.
- Слушаюсь, водитель! - Дауге зловещим шепотом сообщает своему незримому
собеседнику. - Видал? Стро-огий!..
Зашуршало - Дауге улегся опять, замолчал. И снова - шумят моторы, поскрипывает
песок под гусеницами, возникают и исчезают беззвучно на экране очертания
обломков камня...
"Мальчик" был недалеко от скалистой гряды, когда Быков заметил впереди на пути
движения красные пятна и полосы с мерцающим над ними тяжелым лиловатым паром.
Необычайный огненный поток преграждал "Мальчику" дорогу. Быков остановил
транспортер и вполголоса позвал Ермакова. Некоторое время они оба, склонившись
над смотровым люком, молча вглядывались в странное явление.
- Попробуем пройти? - спросил наконец Быков.
Ермаков неопределенно помотал головой:
- Нет... Не стоит. Лучше попытаться миновать стороной.
- Что это может быть? - Не знаю... Подведите машину поближе. "Мальчик" тихонько
прополз метров двести и остановился. На черной почве ярко-красным светом мерцали
извилистые полосы. Вдали, за пеленой лиловой дымки, они сливались в сплошное
малиновое пятно. Казалось, откуда-то выливается, покрывая пустыню, раскаленная
лава. Быков заметил, как медленно, почти неуловимо для глаза, красное поле
приближалось к большому черному валуну. У его подножия оно поднималось,
вспучивалось, наползая на камень...
- Оно движется, - пробормотал Ермаков.
Валун исчез под красным шевелящимся тестом.
- Что за черт!
- Выйдем, посмотрим, - решительно предложил Ермаков. Он быстро поднялся и,
невольно застонав, снова рухнул в кресло. - Нет, я не ходок... Будите геологов,
Алексей Петрович.
Они не сразу покинули транспортер. Чем-то зловещим веяло от этой малиновокрасной
светящейся массы. Даже Юрковский промолчал, когда Быков проговорил
осторожно:
- Можно подойти и исследовать эту штуку манипуляторами...
- Можно, - неуверенно подтвердил Дауге. - По-моему, это не лава...
Ермаков нагнулся и, морщась, пощупал ногу.
- Будьте осторожны. При малейшей опасности возвращайтесь в транспортер. Вы
всегда успеете уйти. Оно движется медленно.
Перед дверцей в кессон Быков оглянулся. Ермаков, ссутулясь, сидел за пультом, не
отрывая глаз от багровой полосы за смотровым люком. Он не надел спецкостюма, и
Быков видел в розоватом свете экрана его пальцы, крепко стиснутые в кулаки...
Трепещущая масса двигалась сторонами, охватывая транспортер огромным
полукольцом. Длинные рукава, выброшенные вперед, словно ощупывали почву.
Мерцающий лиловый туман поднимался над всем этим шевелящимся красным ковром. В
наушниках гудела далекая Голконда, раздавался ровный скрипящий шорох: багровый
поток волочил за собой камни, осколки валунов.
- Удивительно похоже на живое существо, - пробормотал Дауге.
- Не говори ерунды, Григорий... - сказал Юрковский.
- Это живое существо - посмотри на щупальца: они ищут дорогу среди скал...
- Ничего они не ищут...
Дауге наклонился, поднял булыжник и, сказав: "А ну, была не была!" - швырнул его
в красную массу. Быков, не успевший его остановить, весь собрался, готовый к
любым неприятностям. Но ничего не произошло. Камень упал на красную поверхность,
подпрыгнул, прокатился немного и остановился, чернея. Вокруг него поднялись
струйки розоватого дыма. Потом камень исчез, словно растаял, - красная масса
всосала его.
- Температура нормальная, - сообщил Юрковский, рассматривая ручной термометр, -
пятьдесят четыре и три. Для этих мест - вполне нормальная. Это не лава.
Они подошли совсем близко. Стена лилового тумана поднималась прямо перед их
глазами; еще несколько шагов - и они ступили бы на поразительный малиновый
ковер.
- Не стоит дальше, - сказал Быков, - у меня в шлеме счетчик радиации с ума
сходит.
- Н-да-а, - протянул Иоганыч останавливаясь. - Радиация усиливается. Эта штука
излучает, Володя...
- Вижу, - буркнул Юрковский, опускаясь на корточки и внимательно рассматривая
край багрового потока.
Почву покрывала толстая светящаяся пленка - очень тугая на вид, ноздреватая, как
губка. Она медленно ползла по земле, местами вспучиваясь, выворачивая камни из
песка.
- Толщина - сантиметров пятнадцать, - определил Юрковский, наблюдая, как пленка
наползает на острый осколок камня. - Это не живое существо, Гриша! Оно
совершенно равнодушно к внешним раздражениям.
- Чудак! - Дауге пожал плечами. - Губка тоже совершенно равнодушна к внешним
раздражениям... Это наверняка колония каких-то микросуществ.
- Микросущества... При таком уровне радиации в этом районе? - Юрковский будто
думал вслух. - Хотя, конечно, живое может приспособиться к любым условиям. Тем
более, эта штука сама излучает... В этом ты прав, Иоганыч. Но как ты докажешь...
Давай возьмем пробу - дома рассмотрим.
- Значит, вы думаете, что через это красное поле на "Мальчике" идти можно? -
спросил Быков.
Геологи помолчали; потом Дауге сказал:
- Скорее да, чем нет. Во всяком случае, это не лава.
- Так пошли в машину. Ермаков ждет.
- Сейчас, Алексей. Надо только взять образец этой штуки.
Транспортер стоял метрах в ста от них, поблескивая в красном свете. Чернело
отверстие распахнутого люка. Малиновая пленка словно обтекала машину - вдали во
тьме уже виднелись ее полосы, окутанные лиловатым паром. Пленка охватила
"Мальчика" с трех сторон. Быкову стало не по себе.
- Давайте-ка побыстрее, товарищи, - сказал он. - Что-то мне не нравится
поведение этого любопытного явления природы.
- Почему она не подползает ближе? - задумчиво проговорил Юрковский.
- Почему она вообще подползает? - возразил Иоганыч. - Это, по-моему, и важнее, и
интереснее... Короче, я сейчас сбегаю за контейнером, подождите минутку... -
пробормотал он и шаткой рысцой направился к "Мальчику".
Быков проводил его глазами и, повернувшись к Юрковскому, увидел, что тот
старается финским ножом отхватить кусок пленки.
- Не надо, Владимир Сергеевич, зачем? Возьмем эту штуку манипулятором.
Юрковский сердито пыхтел, орудуя клинком. Нож легко входил в упругую массу, но
она сразу смыкалась за ним. Геолог, рассвирепев, рвал и кромсал плотный
трепещущий студень. Наконец ему удалось отделить толстый красный кусок. Густо
повалил светящийся газ. Юрковский выпрямился, откатил кусок ногой подальше - на
черном песке ярко засветилось красное пятно. Сзади загремело. Они оглянулись и
увидели Дауге, свалившегося с "Мальчика". Он сидел на земле в нелепой позе.
- Эк его... - с досадой произнес Юрковский.
Дауге быстро поднялся и, согнувшись, принялся шарить под ногами - искал что-то.
Быков успел заметить, что огненные щупальца уже окружили транспортер,
сомкнувшись метрах в трехстах от него. Они образовали почти правильное кольцо.
"Кольцо... - вдруг подумал Быков. - Огненное кольцо... Где я слыхал о кольце?"
Дауге уже шел, волоча по земле за ремень металлический бачокконтейнер для
радиоактивных образцов. Под мышкой он держал тяжелый щиток.
- Вот дьявол! - изумленно сказал Юрковский.
Быков поглядел под ноги и увидел, что отрубленный кусок пленки расплылся
звездой, выбросив длинные тонкие отростки в сторону красного ковра. И вдруг он
вспомнил: "Красное кольцо! Берегись Красного кольца! Загадка Тахмасиба..."
В это мгновение почва содрогнулась. Быков потерял равновесие и чуть не упал. Он
увидел, как, роняя все из рук, повалился на землю Дауге, как Юрковский, пытаясь
подняться, встал на четвереньки.
В черном небе вспыхнула ослепительная бело-синяя зарница. Второй толчок швырнул
Быкова на землю. Под ногами оглушительно треснуло. Кругом загрохотало.
- А-а-а! - еле слышно среди ужасного шума закричал Юрковский.
Быков, судорожно цепляясь за неровности почвы, увидел, как раскрылась земля
рядом с "Мальчиком" и взметнулся столб огня. В пылающем мареве видно было, как
бешено закрутились гусеницы вздыбленного транспортера, как поднялся и снова упал
ничком Иоганыч. Нестерпимый жар охватил Быкова, проник сквозь силикетовую ткань
костюма. Почти теряя сознание, Быков поднялся на ноги, с трудом удерживая
равновесие, сделал несколько неверных шагов к перекошенному транспортеру и снова
упал - почва ушла из-под ног. Грохот мгновенно стих. Сквозь пот, заливающий
глаза, Быков увидел, как медленно наливается тускло-красным, пепельнокрасным
светом дрожащая потрескавшаяся земля, как оседает в плавящийся песок раскаленный
докрасна транспортер.
- А-а-а! - кричал сзади Юрковский.
Стиснув зубы, превозмогая нахлынувшую слабость, Быков заставил себя поползти на
этот жалобный крик. В глазах качалось багровое зарево, плыли разноцветные
ослепляющие круги, но он увидел черные, словно обугленные руки Юрковского,
тянущиеся к нему. И он нашел еще в себе силы, чтобы вцепиться в них, упереться в
землю и оттащить геолога подальше от малиновой трясины.
Потом он все-таки потерял сознание, но, видимо, ненадолго, потому что, придя в
себя, обнаружил, что Юрковский лежит рядом с ним, неловко подогнув под себя
руки, что раскаленная почва вокруг "Мальчика" еще не успела потемнеть и
транспортер стоит, сильно накренившись, глубоко уйдя в оплавленную землю, и
пластмассовая броня на нем дымится, становясь серой и быстро темнея.
Ослепительные сине-белые полосы в небе погасли. В ушах стоял непрерывный
пронзительный звон, и Быков не сразу понял, что это - счетчик излучения.
"Десятки, сотни рентген", - мелькнула в мозгу и исчезла мимолетная мысль. Он
поднялся на ноги, подхватил под мышки неподвижного Юрковского (тот бессильно
обвис в его руках) и потащил его к "Мальчику", подальше от пузырящейся,
окутанной розовым паром красной пленки. Шагов через сорок он наткнулся на Дауге.
Иоганыч лежал на спине, вцепившись скрюченными пальцами в ткань спецкостюма на
груди. Положив Юрковского рядом, Быков нагнулся к другу. Дауге был без сознания,
дышал часто, с хрипом. Нижняя часть его спецкостюма висела лохмотьями. Алексей
торопливо, трясущимися пальцами открутил кислородный кран, снял ремень с
автомата, туго перетянул неподвижное тело вокруг пояса, чтобы прекратить доступ
раскаленного, бедного кислородом и насыщенного активной пылью воздуха извне.
Дауге застонал, со всхлипом втянул в себя живительный газ. Юрковский очнулся
сам. Он затрепетал, приходя в себя, быстрым движением поднялся, сел. Дауге
продолжал тяжело хрипеть.
- "Мальчик"... Анатолий Борисович... - пробормотал Юрковский. - Скорее...
Быков помог ему подняться, и они оба, шатаясь, направились к остывающей в сотне
метров от них громаде транспортера. Перебрались через широкую чернеющую трещину,
побежали. Юрковский первым полез в люк, но сорвался и остановился рядом с
машиной, держась за броню и тяжело дыша.
Быков оттолкнул его и полез сам.
Люк сильно оплавился, стал овальным. Броня была еще раскалена, жар проникал под
спецкостюм, нестерпимо обжигая. В темном кессоне Быков напрасно шарил
выключатель и, не найдя, зажег фонарик на шлеме. Кессонную дверь открыть не
удавалось.
- Анатолий Борисович! Товарищ Ермаков! - в отчаянии позвал он и вдруг понял:
бесполезно. Командир погиб.
Температура взрыва была слишком высока, все оплавилось. "Мальчик" некоторое
время был раскален добела, а Ермаков, когда они уходили, был без шлема. Там,
внутри транспортера, все сгорело. Все - и командир тоже... Конец...
- Люк, люк, скорее, какого черта! - Юрковский вполз в кессон, кинулся к
внутреннему люку, толкнул.
Он навалился всем телом, и Быков присоединился к нему. Напрасно! Юрковский
яростно забарабанил кулаками.
- Резать надо... - прохрипел Быков.
- Чем, Петрович? Давай в запасной люк, давай!..
Быков выпрыгнул наружу. Второй запасной люк, которым никогда не пользовались,
находился в корме транспортера. Но, обогнув машину, он понял, что все погибло.
"Мальчик" сильно осел в размякшую от температуры почву и вплавился в нее. Люк
оказался ниже уровня твердой, спекшейся корки, и добраться к нему было
невозможно. "Мальчик" превратился в мертвую крепость, неприступную для
оставшихся в живых. Ермаков отрезан от мира и мертв. Мертв! Командир мертв!
Быков устало опустился на пышущую жаром, исковерканную землю, поднес руки к
лицу. Пальцы его уткнулись в гладкий колпак шлема...
Иоганыча подтащили к "Мальчику", уложили поудобнее. Быкову пришлось прежде
потратить несколько минут на то, чтобы привести Юрковского в себя. Геолог ходил
вокруг мертвого транспортера, ничего не слыша, не отвечая, не замечая. Быков
схватил его за плечи, сильно встряхнул, и тогда тот опомнился и послушно пошел
за ним, всхлипывая и бормоча.
Дауге все еще не приходил в сознание. Не было лекарств, бинтов. Нечем было
закрыть обожженные ноги друга. Нельзя было даже снять с него шлем и напоить
водой - температура воздуха после взрыва была еще слишком высока, более 80
градусов. Юрковский и Алексей Петрович молча перекладывали Иоганыча, рылись в
вещевых мешках, обматывая израненные ноги тряпками. Они пытались делать ему
искусственное дыхание, сами не зная зачем, лохмотьями костюма укрывали от
обжигающего ветра обнаженное тело. Быков поминутно смотрел на ручной термометр,
но температура понижалась медленно.
- Умрет, - проговорил Юрковский. - Ожог второй степени. Плохо...
- Молчи! - взревел Быков, приходя в ярость.
- Алексей! Она ползет, - пробормотал Юрковский, как в бреду. - Смотри, ползет...
- Что? - Алексей Петрович оглянулся и сразу понял.
Вокруг "Мальчика" медленно, но заметно смыкалось кольцо красной пленки. Багровая
масса наползала со всех сторон, подбираясь к центру страшного подземного взрыва,
который сжег "Мальчика" и где сейчас громоздились глыбы вывороченного
оплавившегося камня. Над глубокой черной воронкой поднимались клубы дыма.
- Захлестнет, - продолжал Юрковский. - Сомнет, раздавит... Уходить надо.
- Куда? - Быков обвел глазами горизонт: со всех сторон наползала малиновая
пелена.
Юрковский тяжело поднялся, склонился к Дауге, взял его осторожно под плечи:
- Берись, Алексей... Запремся в "Мальчике". Может быть, отсидимся...
Иоганыч жалобно застонал, когда они протискивали его через узкий люк. В кессоне
было еще очень жарко, гораздо жарче, чем снаружи.
- Господи! - сказал с отчаянием Алексей Петрович, глянув на термометр. -
Девяносто!
Он лег на раскаленный пол, втащил Дауге на себя. Юрковский торопливо задраивал
люк. Ничего не получалось: и отверстие люка, и крышка потеряли свою
первоначальную форму. Он кое-как закрепил тяжелый горячий кусок пластмассовой
брони, выглянул в щель:
- Сейчас полезет на танк... Оно не обходит препятствий - перебирается поверху...
Посмотрим.
Он отошел от щели, присел где-то в темноте. Алексей Петрович молчал,
прислушиваясь к шорохам снаружи, к хрипению Дауге, чувствуя, как нестерпимый жар
гложет спину. Они обречены. "Мальчик" погиб, нет еды, кислорода, воды... Иоганыч
плох, очень плох. Что сделать для него? Хоть что-нибудь, хоть бесполезное, если
ничего другого не остается...
"Мальчик" дрогнул, красный свет, пробивающийся сквозь щели люка, стал ярче.
Раздался скрип, скрежет - красная пленка наползала на изувеченный транспортер...
Через полчаса температура упала до шестидесяти градусов, и Алексей Петрович,
осторожно стащив с Дауге гладкий колпак, влил ему в полуоткрытый рот глоток
апельсинового сока. Иоганыч поперхнулся, открыл глаза, полные страдания. Быков
погладил его по небритой щеке и снова надел шлем.
- Где мы?
- В "Мальчике", Иоганыч, дружок... Ты ранен.
- Больно как... Ноги... Что случилось, почему темно? Почему не двигаемся?..
- Был взрыв, Иоганыч, - ответил Юрковский и замолчал: не хватило сил сказать все
до конца.
- Да... взрыв... Помню. Меня бросило на землю и обожгло... Владимир, ты понимаешь, что
это?.. Под землей взорвался атомный котел... Помнишь, мы... спорили... об этом... Не
повезло... Как раз под нами...
Дауге быстро, прерывисто задышал. Алексей Петрович до отказа повернул кран
подачи кислорода.
- Хорошо, хорошо... Еще... - Дауге дышал глубоко, жадно. - Где Ермаков? Что вы
молчите? Алексей! Что случилось?..
- "Мальчик" погиб, Гриша... - Юрковский помолчал, затем медленно договорил все: -
Ермаков погиб...
Дауге всхлипнул и снова потерял сознание. "Мальчик" вздрагивал, скрипело что-то
по броне, щели неплотно закрытого люка светились красным. Юрковский вдруг
заговорил негромко:
- Гриша, Гришка, очнись... Мы уйдем отсюда... Понесем тебя на руках... Гриша!
Дауге вздрагивал, в бреду звал Машу, плакал:
- Маша, Маша... Не уходи. Я все для тебя... Все... Жизнь, честь... Маша... Никто тебя
больше меня любить не будет... Все пройдет, все ложь, кроме любви моей... Богдан...
"Мальчик" жалко... Один я... Страшно... Смерть... Бо-о-ольно!..
И вдруг, помолчав, - ласково, радостно:
- Вот так... Да-да... Какая у тебя ладонь нежная, прохладная... Мне очень больно,
Машенька... Ты моя радость, моя чудная... Не надо, не говори, я все понимаю, все -
ерунда... Еще, еще... Милая ты моя... А я небритый... Больно очень, Машенька... Ма-ша!
Юрковский вскочил, заметался в лучах фонарика:
- Убью!.. Сволочь! Подлая баба!..
Он длинно, мерзко выругался. Быков, стащив с Дауге колпак, прижимал к его рту
кислородную трубку, не отрываясь глядел в лицо друга. Жизнь уходила с лица,
проваливались щеки, тускнели глаза. Губы едва уже шевелились.
- Ма-ша... - разобрал Быков. И еще: - Холодно... Боль-но... Ма-ша.
Дрожь била небольшое жилистое тело, крупная дрожь, как от сильного
пронизывающего холода.
Быков взял в ладони его бессильную голову в шлеме, прижал к себе. Дауге умолк.
- Умер? - чужим голосом спросил Юрковский.
- Не знаю.
- Умер, умер. Григорий Иоганнович Дауге - известный советский геолог-космонавт -
погиб при штурме Венеры. Иоганыч умер.
- Он не умер, - сказал Быков, прислушиваясь к слабому редкому дыханию.
Юрковский подошел к люку, прижался к нему и еле слышно проговорил:
- Шесть лет вместе... Луна, марсианские пустыни... Шесть лет...
Он распахнул люк резким, неожиданно сильным движением. Вокруг была ночь, тьма...
Далеко-далеко, содрогаясь от собственной мощи, грохотала Урановая Голконда,
поднимая над горизонтом дымное, пронизанное огнем вспышек зарево...
СТО ПЯТЬДЕСЯТ ТЫСЯЧ ШАГОВ
Их осталось трое.
Дауге не приходил в сознание. Быков и Юрковский с трудом извлекли его наружу и
некоторое время стояли неподвижно, не в силах покинуть страшное место. Привычно
подрагивала земля. Красная пленка исчезла. Они еще успели заметить остатки
красного ковра над воронкой на месте подземного взрыва, метрах в двадцати от
"Мальчика": пленка жадно и торопливо втягивалась в бездонную дыру, медленно
гасло лиловое сияние. Стало темнее. Быков поднял было автомат для последнего
привета, но опустил, раздумав. Оставалась только одна сигнальная обойма -
шестьдесят патронов, - а впереди сто километров пути по песчаной пустыне, по
ущелью, по болоту... Сто километров, сто тысяч метров, сто пятьдесят тысяч шагов,
и каждый из них грозит неведомым.
- Салют! - хрипло потребовал Юрковский, и Быков, вскинув автомат, дал короткую,
скупую очередь...
Из обрезков селено-цериевой ткани, найденных в кессоне, они соорудили нечто
вроде носилок и уложили на них Дауге. Прочная, хорошая ткань; ее еще хватило и
на то, чтобы обмотать Иоганыча с ног до шеи.
Теперь они шли, согнувшись под упругим тяжелым ветром, в кромешной тьме, изредка
озаряемой холодными голубыми зарницами. В такие моменты Быков видел перед собой
шлем Дауге на носилках и черную шатающуюся спину Юрковского впереди, мертвые
пески, низкие тяжелые тучи с яркими прожилками света. Зарница медленно гасла, и
снова - тьма, вязкий песок под ногами, вой ветра в наушниках...
Они не говорили друг с другом. Дышать было тяжело, потому что они берегли
сжиженный кислород и дышали наружным воздухом, пропущенным через кислородный
фильтр. Этот воздух был горяч и беден кислородом, он душил, заставлял судорожно
зевать, жадно распахивать сухие рты... Нет, разговаривать было невозможно. Только
на редких и недолгих привалах, когда один валялся в полусне-полубеспамятстве,
другой, бодрствующий рядом с автоматом на коленях, имел возможность слушать
измененный голос товарища, бормочущего бессмыслицу. Говорить они не могли, но
лучше бы они не могли думать...
Жажда! Рот высох. Губы, язык потеряли чувствительность, онемели. Кажется, будто
глотка забита песком и пылью, а язык - тяжелый, сухой ворочающийся камень... Горит
огнем обожженное тело, огонь на коже, во рту, в легких... Жажда! А здесь, у самого
рта - стоит только протянуть губы, - холодный лимонный сок... кисловатый,
душистый... Надо только чуть нагнуть голову... взять в пересохшие губы прохладный
эбонитовый наконечник... потянуть в себя... Сладость, влага... Быков даже чувствует,
как его зубы сжимают гладкий эбонит... Чуть-чуть... Глоток, только один глоток...
Увлажнить язык...
- Юрковский, сволочь!.. Опять пьешь? Отставить!
Юрковский хрипит свирепо. Нельзя, нельзя, Вова... Сто пятьдесят тысяч шагов.
Осталось еще не меньше ста тысяч... и Гриша... Быков облизывает губы. Или это ему
только кажется, что облизывает? Вот в пяти сантиметрах от лица черный прохладный
наконечник...
Ну, по сути-то дела, зачем все это? Идти, мучиться... Дело сделано. Далеко позади
зарево Голконды пляшет отсветами на гладкой стали башенок маяков. Скоро - может
быть, очень скоро - здесь опустятся планетолеты, и бодрые, веселые люди начнут
настоящий штурм. Сильные, здоровые, пьющие много свежего, прохладного лимонного
сока. И Голконда сдастся. Это уже не зависит от двух измотанных теней в
силикетовых костюмах. Что мешает им упасть, напиться вволю холодной влаги и
заснуть в песке?
Это так... Хорошо бы лечь, вытянуть обессилевшие ноги, напиться и заснуть. Пусть
черный ветер наметает над ними песчаный холмик... Просто и чертовски
соблазнительно. А для начала снять с шеи стокилограммовый автомат. Да ну его к
черту! Зачем он здесь нужен, в мертвых песках? Тут уже давно все вымерло:
всякому ясно, что лучше всего в этой пустыне лечь, напиться вволю - есть еще
больше полулитра сока в термосе! - и подождать, пока тебя занесет песком.
Правда, впереди болото, там нельзя без оружия. И там сидит в "Хиусе" Михаил
Антонович и ждет. У него есть вода - много воды! - и лимонад - много холодного
шипящего лимонада! - но он должен сидеть там один и ждать. Они лягут здесь и
уснут, а он будет ждать, будет мучиться бессонницей, часами сидеть у
радиоприборов. Он не улетит без них, не улетит, пока не дождется хоть какойнибудь
вести... может быть, даже сам пойдет искать их, нарушая все инструкции. Он
ведь не знает, что здесь нельзя жить, если нет большого, очень большого
количества свежей, прохладной влаги...
Лечь нельзя! Гришу надо донести. Михаил Антонович ждет, ждет верно и твердо и
верит в них. И Краюхин ждет, и Махов, и тот хладнокровный инженер с
"Циолковского", и девушка в Ашхабаде...
И все люди, и вся огромная далекая страна. Как много людей ждет их! Значит, они
нужны многим, очень многим... Ждут! Хуже всего на свете ждать и догонять. Их ждут,
они догоняют. Они догоняют уходящую жизнь, и им нельзя лечь. Надо идти, потому
что их ждут, потому что они нужны, потому что они еще вернутся сюда -
обязательно вернутся! - потому что очень хорошо жить, потому что лучше всего на
свете - это жить. Надо идти потому, что они дойдут, наверняка дойдут, без
всякого сомнения дойдут, и будет очень обидно, если они лягут здесь и заснут...
хотя они могли дойти. Это будет ужасно обидно. И поэтому надо. "Не хочется -
надо!" - говаривал Иоганыч.
Быков спотыкается и, конечно, падает. Если споткнешься - упадешь обязательно.
Это потому, что они идут уже более суток по песку, который засасывает ноги, а
ветер дует с такой силой, что трудно не упасть. А ели они за последние двое
суток один раз. И пили тоже только один раз. Юрковский падает, роняет Дауге.
Быков старается ему помочь. "К черту!" - хрипит геолог. Как так "к черту", если
они не могут не дойти? Если осталось всего только сто тысяч шагов... или немного
больше... Быков садится рядом и ждет. Э, врешь, брат, ты не ждешь, ты отдыхаешь! И
отдыхаешь не вовремя, значит, теряешь время, а время - это вода, а вода - это
жизнь. Быков толкает Юрковского. Тот мычит.
- Пошли, пошли, Владимир Сергеевич! Ерунда осталась!
Юрковский в ответ мычит и не двигается. Тогда Быков наклоняется к нему, ощупью
находит кислородный кран, отворачивает на несколько секунд. Юрковский жадно
дышит, потом медленно, шатаясь, встает. Алексей Петрович помогает ему...
Шаг, два, три, семь, десять... Нет, считать бессмысленно. Десять и пятьдесят
тысяч! Смешно! Но интересно - все-таки уже не сто пятьдесят. Прошло трое суток
или нет... четверо? Вот черт! Быков чувствует, что потерял счет времени, а это
важно, очень важно! Может быть, тогда осталось не пятьдесят, а шестьдесят?
Восемьдесят? Минутку, минутку... Быков начинает припоминать... Первые сутки -
пустыня, и Юрковский впервые упал и не хотел вставать. Быков давал ему кислород.
Вторые сутки... мм-м... вторые сутки? А, это когда он чуть не провалился в воронку с
зыбучим песком и Юрковский его еле вытащил. Они еще долго, около часу, отдыхали
на этом месте и пили сок. И Гриша как будто легче дышал, хотя так и не пришел в
сознание... Хороший день... А вот третьи сутки? Да, когда руки онемели, отнялись,
стали бесчувственными. Носилок не поднять, не удержать. Гриша стал втрое,
впятеро тяжелее... И они сделали петли и повесили носилки на шею. Юрковский на
привале тогда говорил, что весь поход - бессмыслица, что
...Закладка в соц.сетях
