АБЗАЦ: podl_ist / lyah-02 / sfiction / Электронное издание / Изящный просмотр

ПРЕДИСЛОВИЕ ВЛАДИМИРА СИНЕЛЬНИКОВА-МЛАДШЕГО
Я не знаю, зачем написал эту книгу. Кому сейчас какое дело до того, что бог знает когда, в неведомой глухомани давно позабытый император в безумной войне погубил себя, свое государство и свой народ? Какое кому дело до странностей эпохи, которая сама по себе давно позабыта? Императора звали Муад'Диб, планета называлась Дюна - царство спайса, и теперь мне кажется, что на ее бесплодной почве не могло вырасти ничего, кроме лживых сказок и легенд. В наши дни, по необъяснимому капризу моды, эти шитые откровенно белыми нитками хроники, густо пересыпанные враньем, а то и вовсе сочиненные на скорую руку для чьей-то надобности, вдруг стали невероятно популярны и даровали своим перекроенным и перекрашенным героям второе рождение. Но что в реальности стоит за этими историями? Официальные учебники более чем скупо расскажут вам в разных вариантах примерно следующее: в результате Четвертой НТР спайсовая экономика и спайсовые средства коммуникации уступили место более прогрессивным компьютерным технологиям. Вот так - вдруг взяли да уступили. Можно еще узнать, что в итоге преобразований прекратил существование имперский строй правления. И все. Вторая, несравнимо более объемная группа источников - это книги и фильмы о романтическом императоре Дюны, юном Поле Муад'Дибе-Атридесе, творившем чудеса героизма, а также чудеса просто так, в борьбе со злодеями Харконненами и во славу пустынного народа фрименов. Эти сказочные приключения, изобретенные целым коллективом авторов и многократно отредактированные ответственными официальными лицами, ныне выдаются за подлинную историю событий, и в таком виде имеют несомненный успех у громадного большинства публики. Прием далеко не новый - вспомним, как кадры штурма Зимнего дворца из эйзенштейновского "Октября" власти долгое время выдавали за документальную хронику. Но даже вполне здравомыслящие люди, видящие, какие гнилые балки подпирают весь этот исторический балаган, склонны говорить: "Зачем это трогать? Это уже культурная традиция, это эпос. Оставьте!" И в самом деле, кому нужна истина? Она неудобна, она многим мешает жить. Путь к ней труден, полон хлопот, а зачастую и откровенных опасностей, и даже будучи найдена, она склонна обманывать ожидания своих паладинов, поскольку бывает непонятна, парадоксальна и вовсе не стремится соответствовать людским представлениям о ней. Так стоит ли игра свеч? Для чего черствой, грубой прозой документа разрушать красивую легенду? Не знаю, но могу сказать одно: тяга к истине неистребима, так же как неодолимо простое желание рассказать хоть кому-нибудь, как все было на самом деле. Вранье о Дюне было выгодно всем и всегда. Все эти враждующие кланы, вереницей сменявшие друг друга на Арракисе, - Харконнены, Атридесы, снова Харконнены, Валуа, а за ними император, ландсраат, и так далее - активно подыгрывали друг другу по части сочинительства всевозможных басен о родине спайса, передавая по цепочке эстафетную палочку лжи. Харконнены придумывали фантастическую повесть об ужасных диких фрименах, чтобы удобнее было скрывать от императора свои махинации с меланжем. Муад'Дибу до зарезу был нужен спешно состряпанный трагический детектив о вероломстве Харконненов, чтобы скрыть правду о смерти собственного отца. Наемные писаки ландсраата сочинили сказку о героической арракинской революции и лихом Муад'Дибе, поскольку лидерам парламента было бы крайне неудобно рассказывать, как на самом деле и на чьи деньги эта самая революция была произведена. И уж совсем неприятным для всех без исключения участников было бы оглашение истинной подоплеки страшнейшей братоубийственной бойни на Арракисе и подробностей устранения ставшего ненужным императора. Эта цепочка обмана, умалчиваний и фальсификаций и образует то, что именуется "официальной версией", - основу сказаний и сериалов. К сожалению, рискуя надоесть, мне придется выписывать эти два слова вновь и вновь, поскольку для большинства людей - читателей и зрителей - никакого другого источника знаний об истории Дюны нет и никогда не было. Если отбросить откровенное вранье и домыслы, то мы увидим, что имперские историки (а за ними - писатели и сценаристы всех мастей) использовали всего два далеко не новых, но действенных приема. Первый - умалчивание. Рассказывать правду можно - но не всю. Наши повествователи, например, долго и в подробностях описывают, какие интриги плели в Арракине карлик Биджаз и лицевой танцор Скайтейл, но при этом почему-то упорно забывают упомянуть, что город в это время был зажат в тисках войны, продолжающейся седьмой год, а спайсовая цивилизация доживала последние дни. Второй кит фальсификации - это нарушение хронологии. Для эффектности романтических завязок и развязок так удобно, чтобы кто-то стал старше, кто-то моложе, а кто-то просто встал из гроба и оказался в том месте, где на самом деле отродясь не бывал. Скажем, в книгах и сериалах рядом с гибнущим императором скачет и страдает его преданная сестра - юная и гибкая шестнадцатилетняя Алия, загадочная колдунья-девственница. Между тем Алие в ту пору было под тридцать, она весила более девяноста килограммов и была матерью двоих детей. Своего венценосного брата она ненавидела лютой ненавистью и сражалась с ним всеми доступными средствами. Самое удивительное здесь то, что недостатка в подлинных документах, рассказывающих правду о тех далеких событиях, нет. Напротив, они дошли до нас, как пишет классик, "в смущающем изобилии". До сегодняшнего дня на Дюне, в бывшем дворце Фенрингов, в полной сохранности находится императорский архив, в котором, например, последние десять лет жизни Пола Муад'Диба местами описаны буквально по часам. На Каладане, в библиотеке Сената, без всяких затруднений можно прочитать всю, до последнего листка, переписку леди Джессики и Алии. Даже по знаменитому антиимператорскому заговору, замысленному и подготовленному в величайшей тайне, хранимой под страхом смерти, в открытых анналах ландсраата я нашел около ста документов, и среди них - протоколы секретных заседаний с автографами Харконнена и Валуа, и таким примерам несть числа. Поэтому главной сложностью для любого, взявшегося говорить о Дюне на основании фактов, а не измышлений беллетристов, становится непреодолимый объем документальных материалов. Нельзя объять необъятное, невозможно в одной, или даже нескольких книгах рассказать о перипетиях в жизни огромной Империи за сорок лет. Поэтому сразу - допускаю, что это было спорным или слишком смелым шагом, - кроме необходимых упоминаний, я исключил из своего повествования все непосредственно, даже можно сказать топографически не касающееся Дюны. Таким образом, я смог сосредоточить внимание на очень небольшом сегменте арракинской саги, поскольку девять десятых решений о судьбах спайса, императора и народов Дюны принимались в коридорах власти очень и очень далеко от пустынь Арракиса. Но даже и без описания парламентских интриг и козней транснациональных компаний, одной Дюны, с ее этнической пестротой и широчайшим спектром экологических, религиозных и прочих проблем, с избытком хватило бы на дюжину многотомных диссертаций. По этой причине, желая хотя бы до какой-то степени сохранить читаемость книги, я до (а местами и сверх) возможных пределов ограничил количество описываемых персонажей, сократил список географических названий, языковых идиом, технических деталей и так далее, в надежде как можно яснее донести логику сюжета. К сожалению, хотя документы по Арракису девяностых - двухсотых годов исчисляются тысячами, этот летописный ряд страдает вечной болезнью всех летописей, характеризуемой выражением "где густо, где пусто". Даже в отведенных мной узких рамках было бы самонадеянной похвальбой утверждать, что об арракинских событиях нам известно абсолютно все. Нет, не все. Многие фрагменты заговоров, секретных сделок, скрытой от мира подготовки негласных операций хранят тайну до сих пор, да и война тоже унесла немало ключей от своих загадок В особенности это относится к периоду после двести первого года, когда тема Дюны стала нежелательной для прессы, а значительная доля политической и дипломатической информации сначала оказалась на закрытых полках архивов, а оттуда отправилась прямиком в огонь начальственных каминов. Приходится признать, что история финальной части царствования Муад'Диба несет в себе достаточно эпизодов или откровенно темных, или освещенных неясно и односторонне. Но несмотря на все неясности, противоречия, разнобой в датах, сам по себе ход спайсовой драмы на Дюне, освобожденный из-под завалов исторических и литературных вымыслов, предельно ясен и очевиден; человеческая алчность, глупость, религиозная вражда, любовь и ненависть выступают здесь в своих традиционных ролях, испытанных тысячелетиями, и в итоге последовательно, с неумолимой логикой приводят героев к неизбежной развязке. Не сомневаюсь, найдутся люди, которые скажут: к чему ворошить заново старую историю? Мы все это читали, мы знаем! Ничего вы не знаете.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Даже в самом незамысловатом рассказе порой очень трудно найти финальную точку; последствия человеческих деяний подобны кругам на воде - попробуй-ка определи, какая из этих волн действительно последняя. Но в сто, в тысячу раз сложнее отыскать истинное начало событий - можно бесконечно блуждать по причинным цепям, отступая все дальше по оси времени, и все-таки не добраться до того рубежа, где "ничего еще не началось". История Дюны не начинается со спайса, с него начинается Империя, но все же спайс - альфа и омега истории и Дюны, и Империи, и вместе со спайсом их история завершилась. До того, как был спайс, никакого спайса не было. А что было? Была война. Была всемирная космическая война, которой, как казалось, не будет конца. Человечество, расселившись по разным планетам, богатым и не очень, в какой-то момент вдруг решило, что эти планеты с их богатствами поделены неправильно и что настало время все это переделить. Для этого известен лишь один способ, и этот способ называется война. Воевали люди, воевали корабли, техника, роботы, авиация, но более всего - компьютеры, поднявшиеся в ту пору до высоты искусственного интеллекта. На них, собственно, все и держалось, и война компьютеров была самой ожесточенной. Главной задачей считалось разрушить компьютерные сети, компьютерные базы и компьютерную индустрию противника, потому что все остальное тогда развалится само собой. И вот, где-то через восемь-десять лет сражений, эта цель была в основном достигнута, причем всеми воюющими сторонами. В военных действиях наступила некоторая заминка. Дело в том, что без электронных мозгов можно было обойтись во многих случаях, кроме одного - полетов в космосе. Без роботов можно было кое-как продержаться, стрелять - до известной степени на глазок, но вот доставить военную технику и людей в некую заданную точку Вселенной без мощного компьютерного обеспечения - вещь решительно невозможная. Эта проблема вполне могла бы и вообще положить конец войне, но тут Сатана как раз сшутил одну из своих самых мрачных шуток. На планете под названием Арракис, или попросту Дюна, было обнаружено вещество, которое, как считалось, будучи принято внутрь в определенной дозе и в определенных условиях у обычного человека обостряло интуицию до уровня сверхъестественности, а одаренного превращало в ясновидца. Это и был спайс, наркотик Дюны. Влияние спайса или, по-другому, меланжа на судьбы человечества было огромным, но первое применение ему нашли, как всегда, военные. Гнетущая нужда в компьютерах - дорогих, уязвимых и дьявольски сложных технологически - во многом отпала, и в области звездоплавания наступили ошеломляющие перемены: отныне любое корыто, оснащенное мало-мальски пригодным двигателем, могло прибыть куда угодно и когда угодно без всякого риска и неисчислимых затрат на навигационное оборудование. Именно в те времена были построены те чудовищные по размерам и невероятно примитивные по конструкции лихтеры, вид которых и сегодня приводит в изумление. Водили их так называемые рулевые, Навигаторы Космического Союза - организации, довольно быстро захватившей монополию на межзвездные перевозки путем селекции особо талантливых в отношении спайсовых прозрений людей. Впрочем, на людей эти Навигаторы уже мало походили - принимаемые мегадозы наркотика меняли генетическую структуру и превращали их в диковинных монстров, плавающих среди грез в своих спайсовых ваннах.
Как бы то ни было, все однажды кончается - кончилась и война. Продолжалась она без малого двадцать лет, и за это время довела многие государства до состояния почти дикарского. Единая мировая экономика рухнула, уровень производства упал катастрофически. Производства чего? Производства всего. Выросло целое поколение, не видевшее ничего, кроме войны. За эти годы вся политическая и экономическая власть сосредоточилась в руках военных, и расставаться с ней они отнюдь не торопились. Возникла военная элита, хуже того - военная аристократия с присущими любой аристократии родами, домами и кланами. Их неограниченное могущество, помноженное на страшнейшую разобщенность и хаос на огромных территориях, быстро довели ситуацию до некоего нового феодализма, и нет ничего удивительного в том, что спустя некоторое время свежеиспеченные владыки, вчерашние генерал-губернаторы и командующие, объявили себя не президентами и премьерами, а графами, герцогами и баронами. Всевозможные орлы и леопарды - эмблемы полков и дивизий - очень естественно перекочевали с шевронов на рукавах в гербы новых дворян. Так, например, знаменитый ястреб со знамени Атридесов - это форменный знак Шестнадцатого Квебекского полка рейнджеров. В итоге сложилась политическая система, которая чуть позже, с заключением Конвенции, и стала Империей. Во главе - победители, с высшим органом правления, парламентом-ландсраатом, представительством Сорока Великих Домов, всемирная торговая палата СНОАМ и, наконец, выдвинутый самыми могущественными семьями император, обладатель первого приза Вселенной - Дюны, планеты спайса, символа и залога верховной власти. Это очень важно, и не поленюсь повторить еще раз - никогда, за все время существования Империи, Дюна не выходила из-под императорского контроля. Император олицетворял высшую военную власть и право назначать себе преемника в силу более или менее устоявшейся династической традиции. Что же касается компьютеров и прочей "думающей" техники, то ее предали анафеме и официально запретили, изрыгнув море напыщенной риторики: "Не заменяйте человека машиной!" Разумеется, все это была чистейшая спекуляция. Электроника и кибернетика ушли в подполье и чувствовали себя там вполне комфортно и вольготно - достаточно вспомнить, в блеске каких открытий и свершений они оттуда вышли. Впрочем, никто ничего и не скрывал: все системы жизнеобеспечения, вся силовая механика, все эти защитные поля - всем этим по-прежнему управляли компьютеры, и даже те антигравитационные поплавки, что поддерживали на весу необъятную задницу барона Харконнена, контролировал микропроцессор.

Итак, во времена Шаддама IV, императора из могущественного Дома Коррино, жил да был в далеком уголке Вселенной некий Дом Атридесов. Правда, с точки зрения Великих Домов, Дом Атридесов - это, строго говоря, вообще не Дом, а просто хотя и старинный, но захиревший род, представленный в начале семидесятых годов одним-единственным человеком - герцогом Лето Атридесом. Типичный провинциал с захолустного Каладана - ничем не примечательной планеты островов, разбросанных в океане, обиталища рыбаков и мореходов, - он ни у кого не вызвал бы интереса, если бы не существенная деталь: по материнской линии герцог Лето был правнуком родного брата Шаддама II, то есть доводился прямым родственником правящему монарху. А поскольку войны и вечная склока из-за власти изрядно прошлись по императорской семье и всему Дому Коррино, то это родство делало Атридеса первым принцем крови при дворе и, следовательно, желанным женихом даже для самых знатных невест. Амплуа первого жениха Империи он сохранял за собой всю жизнь, до последнего дня, и, похоже, считал эту роль своим главным делом. Согласно данным Пандера Оулсона, этого Плутарха тех времен, герцог Лето (что подтверждают документы из Каладанского архива), особенно не таясь, убавил себе возраст, собственной властью скостив десять лет и сделавшись из сорокалетнего вновь тридцатилетним. Первым, но далеко не последним персонажем дюнной саги, он прошел по ее страницам, будучи гораздо моложе своих реальных лет. Тщательно оберегавший свободу и молодость для грядущего блистательного союза, герцог Атридес слыл, по всем свидетельствам, человеком замкнутым и жестким. Собственную жизнь и жизнь своих близких он загнал в некое подобие военного устава, расписав весь домашний распорядок почти по минутам, и требовал неукоснительного выполнения. Пунктуальность его доходила до жестокости, и всякая вольность - опоздание к обеду или не в соответствии с этикетом поданный сервиз - сурово каралась. По воспоминаниям современников, подобных строгостей они не встречали и при императорском дворе. Но Лето Атридес, видимо, поставил задачей показать всему миру, что он-то как раз и есть настоящий, подлинный Коррино. Именно такую цель он преследовал и в своей административной деятельности. Императорские указы, постановления и просто рекомендации каладанский Угрюм-Бурчеев вводил с фанатичным рвением, прибегая к суду и взысканиям. Пожалуй, как раз бесчисленными тяжбами с таможенными комитетами и рыбацкими гильдиями и запомнилась эпоха его правления, да еще, наверное, беспрецедентными мерами безопасности, сопровождавшими владыку везде, где бы он ни появился, - герцог постоянно опасался покушения на свою жизнь.
***
Детских или юношеских фотографий герцога Атридеса практически не сохранилось. По слухам, вступив в зрелые годы, Лето сам уничтожил все альбомы, зато имеется довольно много его парадных портретов. Судя по всему, герцог желал оставить о себе память как о мудром авторитетном вожде, который стал таковым сразу из пеленок, счастливо миновав стадии неразумного младенчества и беззаботной юности. Увы, все доступные на сегодня его изображения скорее разочаровывают, нежели сообщают что-то интересное об оригинале. На них мы неизменно видим знаменитый атридесовский ястребиный профиль, ежик седеющих волос, затуманенный взгляд маловыразительных глаз, устремленный в неопределенную даль, и всегда великолепно выписанный мундир с положенными парадными регалиями. Все это, как правило, на фоне кораблей, корабельной утвари или всевозможного оружия - словом, салонный романтизм провинциального разлива. Взгляду предстает стареющий вельможа, безнадежно закованный в сознание собственного величия, - но не более того. Тщетна всякая попытка отыскать на этих полотнах свидетельства ума, черт характера или каких-то любопытных особенностей натуры.
Император, надо сказать, никогда не забывал о своем дальнем кузене. Даже если не слишком доверять писаниям принцессы (а впоследствии императрицы) Ирулэн о том, что ее отец питал к каладанскому герцогу почти отеческие чувства, то высочайшие симпатии все равно очевидны: не имея никакой государственной должности и будучи достаточно скромным по рангу, Лето Атридес, например, постоянно фигурирует в списках приглашенных на все мало-мальски значимые официальные церемонии - подобным вниманием могли похвастать немногие. В конце восьмидесятых Шаддам приблизил к себе Атридеса еще заметнее. Приискивал ли дальновидный монарх преемника, крылся ли за этим замысел грандиозной брачной сделки - мы вряд ли когда-нибудь узнаем. Однако напомню, что к тому времени у Шаддама было пять незамужних дочерей и ни одного наследника мужского пола - появление в таком райском саду первого жениха Империи наводит на размышления. Суровый Атридес ни разу не проронил слова на эту деликатную тему, да и император тоже унес свои неосуществленные планы в могилу, а самая знаменитая из принцесс по странной прихоти судьбы вместо Атридеса-отца вышла замуж за сына.

Итак, в ожидании некого феерического взлета карьеры Вечный Жених так никогда и не женился, но закон позволял ему иметь наложниц, и наш ревностный поборник этих самых законов двадцать лет, до смертного часа, прожил с одной и той же женщиной, не дав ей своего имени. Леди Джессика, дама удивительной красоты и обаяния, одна из умнейших жриц ордена Бене Гессерит, мать будущего императора Пола Муад'Диба. Орден подарил ее герцогу на его сорокалетие; ей в ту пору было неполных шестнадцать. Действительно ли Преподобные Матери затевали какую-то хитроумную генетическую комбинацию или просто посчитали необходимым приставить на всякий случай смышленую девочку к многообещающему императорскому родственнику - неизвестно, почва для самых смелых фантазий тут велика. Но то, что леди Джессика сыграла в судьбе своего господина огромную, главенствующую роль - это непреложный факт. В отличие от герцога Лето, снимков и видеозаписей леди Джессики - как протокольных, так и случайных, любительских - сохранилось довольно много. Кроме ее действительного редкого очарования, эти изображения со всей несомненностью выдают родство с Харконненами - удлиненный овал лица, высокие северные скулы, необычные светло-рыжие волосы, - в ее облике будто проступает память о земле предков, крае валунов, мхов, сосен и бесчисленных озер под серым, неприветливым небом. Но что поражает еще больше - это удивительное сходство с дочерью, с еще не рожденной в каладанскую пору Алией, которая, в свою очередь, еще больше, чем в мать, пошла в бабку, Эрику Харконнен, двоюродную сестру барона, в точности воспроизведя даже ее характерный, под прямым углом срезанный нос, а также атлетическую стать. Мать и дочь, Джессика и Алия, в полной мере унаследовали харконненский баскетбольный рост и ширину в кости, что всегда смотрелось контрастом рядом с хрупким, нервным сложением невысоких Атридесов.
Бог весть, любил ли Атридес свою подругу, было ли ему вообще знакомо это чувство, но Джессика была единственным человеком, к мнению которого меднолобый каладанский властитель не просто прислушивался, но очевидно не мог без него обойтись. Каким-то волшебством (как тут не вспомнить о чарах Бене Гессерит) леди Джессика овладела волей герцога и по мере сил направляла его поступки. Кроме того, несмотря на молодость, ее образованность, даже можно сказать ученость, а также посвященность в механику скрытых пружин высшего света часто помогали ему в принятии решений - известно, скажем, что большинство писем Атридеса к императору написано под ее диктовку. Несомненно также, что здесь существенную роль играла информация, поступавшая по каналам ордена. Однако власть леди Джессики была далеко не абсолютной. Некое извращенное чувство собственного достоинства вкупе с чисто аристократической спесью заставляло герцога Атридеса бунтовать и рваться на свободу из-под опеки юной наставницы. Ссоры и скандалы были ужасны, дело порой доходило до рукоприкладства, и на прелестную головку Джессики обрушивались немилость, опала и изгнание. Но обойтись без своей феи герцог был уже не в состоянии, и скоро все возвращалось на круги своя. Тем не менее с возрастом их отношения все более ухудшались и, по воспоминаниям домочадцев, озлобленность герцога против его бессменной и всевластной любовницы достигала опасного предела. И уж вовсе ненавидели "проклятую ведьму Гессерит" ближайшие слуги и соратники Лето Атридеса - Дункан Айдахо, Зуфир Хават, Гарни Холлек и другие. Согласно естественному порядку вещей они не желали делить свое влияние на герцога с кем-то еще, тем более - с явной лазутчицей, засланной коварными предводительницами наводящего ужас ордена. Все эти происки, рассуждали верные сподвижники, ведут к одному: поставить могущество и жизнь их господина на кон в какой-то подозрительной, никому не ведомой политической игре, а сие есть путь к несомненной погибели. И, возможно, леди Джессике пришлось бы круто, но Атридес, как, кстати, и император, испытывал к ордену Бене Гессерит не то боязнь, не то уважение, а скорее и то и другое вместе, и эти опасения служили жрице лучшей защитой. Вот в такой семье, очень мало похожей на семью, в атмосфере честолюбия, интриг и ненависти появился на свет Пол Атридес. Когда? И тут мы впервые вступаем в столкновение с официальной версией. Как часто потом придется выписывать два этих слова! Правда, на Каладане эта особа ведет себя как нельзя более примерно, соблюдает закон, и под ее позицию трудно подкопаться, но тем не менее наше любопытство отнюдь не праздное. Согласно преданию, Пол Атридес попадает на Арракис в возрасте пятнадцати лет и там потрясает фрименов своим боевым искусством, разя ножом и раскидывая голыми руками самых бывалых и опытных бойцов. Но сколько же лет было ему тогда на самом деле? На первый взгляд подобный вопрос представляется смешным. Дата рождения императора Муад'Диба общеизвестна - сто семьдесят шестой год, это утверждает бесспорный документ - величественных размеров каладанский пергамент с подписями самого Лето Атридеса, почтенных глав магистрата и серебряными герцогскими печатями на витых шнурах. Там - так и хочется сказать: черным по белому, но в действительности красным по желтому (впрочем, попадается и черный шрифт) - назван именно семьдесят шестой год, в стандартном овале впечатан стандартный персональный код Пола, подделка исключена - казалось бы, здесь официальная версия неуязвима. Однако проблема в том, что этот документ не единственный. Второй, хотя и заметно уступает по размерам и оформлению, тоже вне всяких сомнений является подлинным, тоже с печатями и подписями. Он никогда не покидал Каладана, хранится все в той же библиотеке Сената и по исполнении элементарных формальностей доступен любому исследователю. Этот пергамент в бесхитростных выражениях извещает о рождении у леди Джессики сына от ее официального господина - герцога Лето Атридеса. Сопоставление персональных кодов на первом и втором документах безусловно доказывает, что речь идет об одном и том же человеке - будущем императоре Поле Муад'Дибе. Загвоздка лишь в том, что если верить датам (а не верить им нет никаких оснований), второй пергамент старше первого на шесть лет. Таким образом, выходит, что во время появления Пола на Дюне, его удивительного спасения и начала подвигов юному герцогу было вовсе не трогательных пятнадцать лет, а двадцать один год с лишним. Как могло возникнуть подобное противоречие? Увы, на поверку выясняется, что никакой особенной загадки тут нет. Как это сплошь и рядом встречается в истории Муад'Диба, всему виной, с одной стороны, невнимательность, с другой - беззастенчивая подтасовка фактов. Для начала еще раз вчитаемся в тот, первый, столь широко разрекламированный документ, напечатанный на обложке многих книг и показанный в заставках кинофильмов. Это весьма и весьма объемистый манускрипт - целый рулон в шигавировом тубусе, каким его и сегодня можно видеть в Арракинском архиве - убористо исписанный сверху донизу. Тут и торжественная присяга городских глав, и цветные миниатюры, и пышная клятва самого герцога Лето, и какая-то обширная цитата из еще довоенного устава Коррино, и еще бог знает что. Суть же всех этих словес довольно скупа - документальное свидетельствование проведенного в означенный день и час обряда, как сказали бы теперь, крещения младенца мужского пола и официальное признание его наследником имени и имущества герцогов Атридесов. Ни слова о дате рождения, а леди Джессика не упоминается вовсе. Второй акт, как я уже говорил, намного суше и даже строже. Если первый - шедевр каллиграфического искусства придворных художников, то второй - бездушное произведение казенного принтера. Здесь нет подписи герцога, он лишь формально не отрекается от отцовства, и только. Все предельно просто: у наложницы родился сын. Не наследник, не будущий владыка, даже еще не Пол Атридес, вообще пока никто - просто случайный ребенок при дворе Атридесов. Городская печать с герцогским ястребом, росчерк второразрядного чиновного священника. Персональный код, число, год. Точка. Не могу не упомянуть здесь об одной как будто бы совсем неприметной детали второго документа. Полторы строчки в свидетельской графе, которым много десятилетий спустя, за тридевять земель от Каладана суждено отозваться жутковатым, зловещим эхом. Ничего экстраординарного: присутствующая здесь в качестве крестной матери дама местного гражданства по имени Мириам Нидаль согласно обычаю первого имени нарекает младенца Ильнуром, что собственноручно и свидетельствует. Ильнур. Редкое в ту пору имя. Запомните его. Нам еще предстоит к нему вернуться.

Итак, шесть лет жестоковыйный блюститель традиций Дома Коррино решал, признавать ему сына, или нет. Еще бы - в преддверии свадьбы с дочерью падишаха-императора вдруг оказаться отцом! Конфуз, может быть, и не столь уж великий, а все же явно не украшает картину эпохального воссоединения домов Коррино и Атридесов. И лишь когда подготовка великой сделки окончательно села на мель, герцог Лето уступив, наконец, давлению Джессики, торжественно возвестил о появлении юридически полномочного наследника. Но то, что было для Атридеса-отца неприятной помехой, досадным недоразумением, обернулось настоящей трагедией для сына. Каково это в шесть лет, когда у человека есть уже и ум, и характер, быть и чувствовать себя никем и ничем, без поддержки семьи и близких? Незаконный сын от незаконной жены, бастард, никому не нужный прихлебатель - подобные комплексы уродуют душу на всю оставшуюся жизнь, детские страдания помнятся до конца дней. Принцесса Ирулэн пишет, что Каладан можно смело вычеркивать из биографии Атридеса-младшего, что как личность он полностью сформировался на Дюне. Сущий вздор. Дюна лишь проявила то, что было заложено на Каладане, в пустынях и дворцах Арракиса только проступило наружу и патологически разрослось рожденное страхом и унижением маниакальное стремление к власти, невероятная жажда самоутверждения. Мальчишка с Каладана, став по воле случая императором Муад'Дибом, больше всего на свете боялся вновь оказаться ничем, пустым местом. Нет, пусть уж лучше смерть, но на троне, лучше уж сложить голову, чем корону. Нечего и говорить, что Пол никогда не простил отцу своих ребяческих кошмаров и шестилетнего позора. Весьма далекая от какого-либо эдипова чувства, из слез ребенка выкристаллизовалась мстительная ненависть к надменному деспоту, столько времени не считавшего сына за человека. Много позже Муад'Диб точно так же не смог простить матери ее попыток заставить его отказаться от престола.
Но вот осенью девяносто первого года император явил герцогу Атридесу очередную милость, подписав указ о назначении каладанского правителя на Дюну, в обход многих других достойных кандидатов. Шаддам никак не прокомментировал свое решение, но логика его вполне понятна и без пояснений. По спайсовому коридору большого дома Империи загуляли нехорошие сквозняки. Экономический спад набирал скорость, а вслед за ним расширялся и антиимператорский заговор. Отношения с Домом Харконненов, управляющими добычей бесценного арракинского наркотика, становились все хуже и хуже; это горластое и зубастое семейство подступало к трону все смелей и напористей, а наглость барона Владимира, их предводителя и бывшего друга императора, росла день ото дня. В такое время очень недурно иметь возле главного сокровища Вселенной, становой жилы миропорядка верного сторожевого пса - преданного и честолюбивого бедного родственника; прекрасно, что он педант и зануда, каких свет не видывал, зато уж точно не допустит ничего лишнего и не поддастся ни на какие посулы врагов. Похоже, император заодно хотел присмотреться к Атридесу еще внимательней, испытав того на одном из самых ответственных постов. Шаддам, несмотря на всю свою неумолимость и непреклонность, умение примерно наказать виновного, предпочитал тем не менее выждать и выбрать подходящий случай; политика его по большей части отличалась вязкой медлительностью и тягучестью. Начисто лишенный какой бы то ни было героичности, он правил Империей пятьдесят три года - почти столько же, сколько его отец, дед и прадед вместе взятые, и за этот немалый срок прекрасно усвоил, что самое грозное оружие - это терпение и выдержка: лучше гнуть, чем ломать. Увы, эта мудрая осмотрительность в итоге все же не спасла Шаддама, но в этом нет его вины - движение мировой сцены неодолимо даже для таких выдающихся актеров.
На Каладане императорский указ был встречен с ликованием, словно великая победа, и Дом Атридесов погрузился в суматоху сборов. Герцог Лето так спешил прибыть к месту новой службы, что, во избежание проволочек, заказал сразу двенадцать шаттлов для погрузки вещей на лихтер Космического Союза. Сравните: даже для перевозки императорского двора обычно хватало четырех катеров-контейнеровозов. Но Атридес и впрямь вывозил с Каладана невероятное количество скарба. Среди документов Союза уцелела страховая опись тех дней. Чего там только нет! Уйма старой мебели, ковров, весь спортивный инвентарь двухвековой давности, все мастерские и все запчасти к существующей и уже не существующей технике, самая большая в Империи коллекция спиннингов и удилищ для нахлыстовой ловли (что несколько интригующе звучит для безводной Дюны) и даже целая конюшня карликовых лошадок. Все это постоянно перемежается с настоящими арсеналами оружия и средств охраны, три фрегата сопровождают путешественников, а там, на Арракисе, уже высадился первоначальный десант сил безопасности - для уточнения обстановки и рекогносцировки. Словом, переезд планировался как заправская армейская операция. Однако жизнь Джессики и Пола надвигающиеся перемены превратили в кошмар. Внимание императора всегда скверно влияло на характер герцога Атридеса; едва вновь почувствовав за собой какую-то силу, он со всем упоением самодура принялся демонстрировать свою власть. Довольно с него поучений и подсказок, хватит, он теперь сам себе голова, второй человек в Империи, правая рука императора у спайсового кормила. Близость к вожделенному трону в очередной раз кружит герцогу голову, он кричит на Джсссику, не разбирая выражений, переходит на язык издевательств и оскорблений, мстя за собственное недавнее послушание, и Полу несколько раз приходится защищать мать от все более грубых выпадов разгулявшегося папаши. Согласно докладу императорских агентов (это донесение попало в ту часть архива, которую Шаддам увез с собой на Салузу Секундус и тем спас от уничтожения после арракинской революции), решение об отъезде Пола и Джессики на Дюну стояло под вопросом буквально до последнего часа: мать и сын отказывались лететь вместе с герцогом. Но спорить было бесполезно, и упрямец все же настоял на своем. И вот, наконец, шестнадцатого октября девяносто первого года весь этот военизированный табор с гулом и грохотом отчалил в небо. Впереди его ждала Дюна и безумный пир официальной версии.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Это все была присказка, а вот теперь начинается сказка, теперь мы вступаем на суверенную территорию канонического мифа. Он начинает с места в карьер, в лучших традициях бестселлера с первых же строк оглушив читателя молодецким ударом. Вот что изложено в этих строках.
В октябре 191-го года, согласно императорскому указу, планета Дюна, она же Арракис, переходит во владение герцогского дома Атридесов с планеты Каладан. Но прежний хозяин Дюны, зловредный барон Владимир Харконнен, при поддержке жестокого императора Шаддама IV устраивает герцогу ловушку, подкупив доктора Веллингтона Уйе, воспитателя герцогского сына - Атридеса-младшего. В обмен на жизнь и благополучие своей жены (речь шла о каких-то неясных "притеснениях", если это не дефект перевода), предатель-доктор, предварительно накачав герцога парализующим зельем, отключает защитное поле, и коварный Харконнен врывается во дворец во главе императорской гвардии - сардукаров, переодетых в харконненскую форму, убивает ни в чем не повинного герцога Лето Атридеса, а заодно - и самого вероломного Уйе. Однако доктор оказался тоже не промах и, предвидя подобный исход, успел вставить бесчувственному герцогу особый зуб, наполненный ядовитым газом, дабы, очнувшись, тот смог отомстить коварному захватчику. К сожалению, герцог Лето, в свой смертный час одурманенный наркотиком, ошибается, дохнув отравой не туда, и злодей барон остается жив. Тем не менее Атридесу-младшему, Полу, и его матери, леди Джессике, удается бежать и скрыться, найдя приют в селениях местных аборигенов - фрименов.
Если кто-то скажет, что все изложенное звучит как полный бред, я не стану с ним спорить. Но именно так - освобожденная от велеречивой шелухи и сомнительных афоризмов - выглядит концепция официальных имперских историков. Более того. У данного отрывка, в отличие от большинства эпизодов официальной версии, известен если и не конкретный автор, то вполне определенный редактор. Это сам Пол Атридес, и сподобился он создать это произведение спустя более десяти лет после описываемых событий, уже взойдя на престол как император Муад'Диб. Схожим образом поступил когда-то ведущий ордынский интриган князь Александр Ярославич, который продиктовал сам о себе "Житие святого Александра Невского". А что говорят уцелевшие документы? Сначала просто дочитаем до конца тот самый императорский указ. Дальше середины первой страницы его почему-то никто не цитировал, и совершенно напрасно, потому что на последующих страницах нас ожидает первое удивительное открытие. Император вовсе не отбирал Дюну у Харконненов и не отдавал Атридесам. Арракис никогда и не принадлежал барону, спайсовая сокровищница спокон веков была собственностью императорского дома, Шаддам вручил ее Харконнену в аренду как генеральному подрядчику по добыче спайса, оставив за собой право на любые перестановки и вмешательства. А герцог Лето - и об этом в указе сказано прямо - назначался административным субподрядчиком. В этом не было ничего необычного. Монополия существовала лишь на переработку и продажу спайса - монополия СНОАМ, на добычу же спайса никакой монополии никогда не было, отсюда - официальная и неофициальная контрабанда, "неучтенные партии", коррупция на таможнях и еще многие интересные вещи, о которых речь впереди. Барон Владимир успешно торговал своим правом на эксплуатацию недр - до Атридеса такими же субподрядчиками были Гамильтоны, еще раньше - Аргайлы. Императорский контроль лишь следил за соблюдением квот, удерживая объем производимого спайса в оптимальных "ножницах" между потребностями рынка и рыночной ценой. Вечный бузотер и заговорщик барон Владимир, возможно, и не испытывал особого восторга от появления в своих спайсовых тылах императорского соглядатая, но явных возражений не высказывал, по крайней мере, до поры. Повторю еще раз: у дома Харконненов не было ни малейшей причины нападать на Атридесов. Этот факт настолько очевиден, что поиски таких причин поставили имперских историков в крайне затруднительное положение. В самом деле, - ну зачем барону и императору устраивать вторжение на Дюну? Если осушить излитые по этому поводу моря словоблудия, то сухой остаток выглядит примерно следующим образом: император, запутавшийся в интригах, нуждался во все больших и больших деньгах для своих комбинаций, а барону Харконнену, рвавшемуся к власти, требовались всевозможные льготы и привилегии для прикрытия разных темных дел. Поэтому-де такая фигура, как герцог Атридес, у спайсовой сокровищницы представляла серьезную угрозу для сделки этих двух маньяков. Очевидно, что в этих рассуждениях тщетно было бы искать даже крупицу здравого смысла. Никакого отношения к дележу спайсовых доходов - ни в СНОАМ, ни в контрабандной торговле - герцог Лето не имел. Но пусть даже у федеральной власти возникли какие-то опасения - кстати, о них нам до сих пор ничего не известно, - кто и каким образом мог помешать императору и барону келейно договориться о любых правовых уступках в благодарность за некоторый передел спайсового пирога? Что за таинственные силы вынудили императора загнать Атридеса на Дюну? Зачем понадобилась кровавая комедия с императорским указом, переодеванием гвардии и убийством? Зачем устраивать мировой скандал, ставить под угрозу репутацию и положение? Чтобы завоевать собственную вотчину?

Что ж, посмотрим теперь на это самое завоевание. Ареной схватки стала жемчужина арракинского модерна - дворец Фенрингов в Арракине, столице Дюны. Это сооружение сохранилось до наших дней в практически неизменном виде - ни в имперские времена, ни в последующую эпоху протекторатов его не реконструировали и даже толком не ремонтировали. Сейчас там государственный архив, а один из флигелей переоборудован в гостиницу, где живут паломники, приезжающие поклониться могиле Алии. До некоторой степени курьезно, что именно в этом архиве я отыскал данные об организации охраны дворца во времена герцога Лето. Не вникая в технические подробности, скажу лишь, что комплекс защитных полей, прикрывавший базу Атридесов, управлялся стандартной системой с несколько невнятным названием "плунжерная цепь". Например, на космических кораблях среднего тоннажа эта цепь состоит из двух ключей (один у капитана, второй - у старшего помощника), одновременный поворот которых включает и выключает поле. На транспортах дальнего радиуса действия, где метеоритная опасность, а значит, и ответственность за груз и пассажиров гораздо выше, ключей уже три. Для планетарных военных условий ввиду обширности защищаемой территории и большого числа людей применяется многоступенчатая схема в семь-восемь ключей. Герцог Атридес, человек жесткий и одновременно мнительный, расширил меры предосторожности до предела - дворец защищала трехступенчатая система, управляемая с разных точек семнадцатью ключами. Ни доктор Уйе, ни три доктора Уйе, ни весь факультет правоведения Сак-Университета ни при каких условиях не сумели бы отключить защитное поле дворца, тем более так, чтобы никто этого не заметил. Однако же чудеса на этом не кончаются. Представим себе на минуту, что каким-то волшебным способом доктору Уйе все же удалось устранить защитные экраны. Что дальше? Легенда уверяет, что во вторжении на Дюну приняли участие никак не менее легиона сардукаров. Позволю себе наивный вопрос: откуда они взялись? Легион сардукаров - это несколько военных транспортов, это чертова пропасть оружия и средств доставки и, кроме того - дико перегруженный эфир. Как герцогская разведка, все эти радары, локаторы, службы оповещения и тому подобное, могли не заметить такую массу войск? Фрегаты дома Атридесов контролируют ближний космос, вся техника развернута, а, повторю, легион сардукаров - не иголка в стоге сена. Мне могут возразить, что возможен и другой вариант - авиация вообще не принимала участия в нападении, штурмовые группы еще задолго до появления Атридесов были скрытно размещены на Дюне и только ждали своего часа. Вопрос простой - где ждали? Не нужно военной гениальности, чтобы с первого же взгляда понять очевидный факт: при мало-мальски налаженном наружном наблюдении на Арракинском плоскогорье невозможно спрятать и дюжину вооруженных людей - а ведь герцогские службы прочесали окрестности Арракина в радиусе пятисот миль задолго до прибытия основных сил, так что версия "слона-то я и не приметил" здесь не проходит.
Два слова об архипредателе докторе Уйе. Согласно спискам университета, выпускником и преподавателем которого он был, его жена, Ивонна Уйе - из-за нее, как гласит предание, доктор и решился на преступление, - погибла во время студенческих волнений за пять лет до начала событий на Дюне. Никакой связи Харконненов с этим происшествием обнаружить не удалось; единственным документом о взаимоотношениях двух семей является упоминание о том, что еще в 148 году двоюродный дед барона Владимира в припадке филантропии подарил лабораторию химическому факультету, деканом которого в ту пору был отец доктора Уйе. Смерть Ивонны не составляла никакой тайны, так что у доктора не было не только возможности, но даже и мотива предавать своего патрона и благодетеля. Веллингтон Уйе действительно погиб при не очень понятных обстоятельствах, но произошло это через восемь лет после арракинской трагедии; он разделил судьбу многих и многих, имевших несчастье знать правду о событиях девяносто первого года.
Перечень этих несообразностей можно было бы продолжать еще долго, но я упомяну еще только одну, последнюю. В другие времена, в другом архиве мне попал в руки документ не менее любопытный, чем все вышеупомянутые. Это было нечто вроде кассовой книги по расчетам Союза Навигаторов с домом Харконненов - когда-то бумаги строжайшей секретности, предназначенные исключительно для высшего руководства. И вот сей почтенный гроссбух со всей авторитетностью утверждает следующее: на протяжении всего достопамятного девяносто первого года барон Владимир Харконнен не покидал родной Гьеди Прайм. Более того, начиная с семьдесят седьмого года он вообще не бывал на Дюне, за исключением того последнего раза, когда попал туда в свите императора и был убит вместе со всей челядью и охраной.

Но достаточно. На основании всего сказанного, а также многих иных фактов, для которых здесь просто не хватит места, я берусь утверждать, что никакого нападения Харконненов на Дюну осенью девяносто первого года не было. Эта история состряпана императорскими борзописцами во время восшествия Пола Муад'Диба на престол и незамедлительно подхвачена соответствующим образом подготовленными масс медиа. До того времени ни один журналист, ни одна телекомпания не обвиняла барона Владимира в гибели герцога Атридеса. Тем не менее императорская версия имела очевидный успех и ни у кого не вызвала особенных сомнений. Беда в том, что репутация барона была такова, что ему - тем более задним числом, по прошествии многих лет - можно было приписать любые мерзости и ужасы, и кто угодно готов был этому верить. Забавно, что барону стоило жизни именно то преступление, в котором он был неповинен. В истории ничто не ново - то же самое, например, произошло с Лаки Лучиано, легендарным гангстером, попавшим в руки правосудия как раз за тот единственный проступок, которого он не успел или не захотел совершить.
Так что же в действительности произошло тогда во дворце Фенрингов на Дюне? Вряд ли кто-то когда-либо сумеет точно ответить на этот вопрос - слишком много усилий затрачено, чтобы скрыть правду и заставить молчать тех, кто об этой правде хоть что-то мог знать. Однако сохранившиеся скудные свидетельства и сама логика событий приводят нас к выводам самым неутешительным. Герцог Лето убит, а его наложница и сын, угнав орнитоптер, спасаются бегством сквозь ночь и бурю. Преследуют их - со всей возможной энергией и яростью - отнюдь не мифические харконненские наемники, свалившиеся неведомо откуда, а преданная герцогу его личная гвардия во главе с испытанными герцогскими соратниками. Если бы мятежную парочку не укрыли фримены, сочувствовавшие всякому, против кого ополчилась официальная администрация, то Полу и леди Джессике пришлось бы плохо. Правая рука герцога, Гарни Холлек - шут, музыкант, безумец, знаменитый фехтовальщик, второй Шико - до самой своей смерти, последовавшей, как и смерть Уйе, при неясных обстоятельствах сразу же после коронации Пола Муад'Диба, винил в смерти Лето Атридеса "проклятую ведьму" - мать Пола. По каким-то собственным, непостижимым представлениям Гарни простил сына своего любимого хозяина и вернулся на службу к Атридесам, но леди Джессику он ненавидел до последнего вздоха. Их последующее примирение есть позднейшая вклейка в летопись, сделанная уже в двести третьем году. Вторым свидетелем, сумевшим чудом пережить Муаддибовы чистки людей и документов, явилась такая малоприметная на первый взгляд особа, как Шадоут Мапес, главный администратор дворца Фенрингов. Почему-то повелось изображать ее чудаковатой деревенской старухой, вооруженной священным фрименским ножом; вначале юный и прекрасный Пол спасает ей жизнь, затем Джессика потрясает ее своими проповедями, и в конце концов "домоправительницу", как именует ее официальная версия, зверски убивают вломившиеся харконнены, но перед смертью она, естественно, успевает не слишком членораздельно, зато от чистого сердца высказать свою преданность Атридесам. В действительности старухе Шадоут в ту пору едва исполнилось тридцать шесть лет, это была довольно образованная дама, знавшая, между прочим, несколько языков. Неизвестно, как уж там ее спасал Атридес-младший и стращала Джессика, но харконненские коммандос Шадоут точно не зарезали по той причине, что на Дюну не прилетали; она впоследствии уехала с Арракиса, вышла замуж и родила двоих детей. Скорее всего, ищейки Муад'Диба ее просто не нашли. Шадоут прямо говорила о страшном скандале той памятной октябрьской ночью, о том, что Джессика и Пол "сделали черное дело", но она их ничуть не порицает, поскольку ни один человек не силах вынести подобного обращения. Хафизулла Абу Резуни, более известный как Стилгар, в своих воспоминаниях пишет, что когда он впервые встретил Джессику (напомню, все события происходят в течение одних суток), то был поражен ее красотой, великолепия которой не могли скрыть ни ночь, ни громадный кровоподтек на прекрасном лице.
Император Шаддам IV выразился еще определенней. Его низложение на Дюне, отречение от престола и перепалка с Муад'Дибом были в видеозаписи продемонстрированы всему миру - об этом занятном представлении еще пойдет речь, здесь же замечу, что допущен к показу был неполный, тщательно отредактированный вариант. Существует оригинальная, немонтированная пленка, хранившаяся в коллекции императрицы Ирулэн; в самом последнем эпизоде, отсеченном цензорами, император Шаддам, выходя из зала под конвоем и обращаясь к своим теперь уже бывшим подданным, произносит буквально следующее: "Посмотрю, каково вам придется под властью этого отцеубийцы". Что же, полагаю, император знал, о чем говорил. Его слова окончательно проясняют картину - казалось бы, чего же еще, все очевидно - но рука все же медлит выписать последний, роковой вердикт. Слишком тяжко обвинение, слишком косвенными на таком фоне выглядят улики, слишком уж не хватает решающего, прямого свидетельства. До сих пор неизвестно, какой же именно смертью погиб Лето Атридес, что же конкретно произошло в герцогских покоях - тело не было освидетельствовано, какое бы то ни было медицинское заключение отсутствует, и даже могила Атридеса-старшего появилась на Арракисе лишь в двести третьем году, то есть двенадцать лет спустя после смерти, и опять-таки безо всяких объяснений, единственно по указу императора Пола Муад'Диба.

Леди Джессика, по вполне понятным причинам отзывалась обо всем, связанном с ее покойным господином, в самых общих выражениях. Лишь однажды она обронила следующую фразу: "Мне так жаль его. Лето, в сущности, всегда оставался мальчишкой - иногда злым, иногда забавным, - и он так и не вырос". Думается, что Джессика говорила искренне.
Император, радея о чести Дома Коррино, замял скандал, и была принята версия о нападении каких-то неведомых то ли террористов, то ли повстанцев и героической кончине благородного герцога. И только через девять лет, когда парламентский заговор уже набрал обороты, а правление Шаддама IV отсчитывало последние дни, было решено взвалить всю вину на барона Владимира Харконнена и тем самым убить сразу двух зайцев - законным путем избавиться от всем мешающего и безумно надоевшего опасного человека и заодно обелить и оградить репутацию нового императора. Вот тогда-то, а отнюдь не раньше, проложила себе дорогу сногсшибательная история о кровавом злодеянии, учиненном алчным негодяем с Гьеди Прайм. Сам негодяй, даже если и узнал о своем злодействе, то успел разве что удивиться - на большее времени ему не оставили.
Итак, канув в бурную осеннюю ночь, Пол и леди Джессика затерялись где-то на просторах Дюны. Теряться им предстояло долгие девять лет, так что у нас есть время посмотреть на эти самые просторы.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Вранье и несуразицы в рассказе о природе и людях Дюны - краеугольный камень официальной версии, тут наши имперские затейники лгут и напускают морока даже еще больше, чем повествуя о войне и политике, многократно преувеличивая то, что им выгодно и удобно, и волшебно не замечая всего прочего. И сказка первая - это сказка о пустыне. Почти на любой фотографии, изображающей арракинские барханы (еще бы - Дюна!), на заднем плане присутствует странный синеватый или красноватый фон. Это небо, думает большинство. Нет. Это горы. Сколь ни удивительно звучит, но две трети Дюны - это горы и плоскогорья. Безграничные океаны песка на Арракисе существуют лишь в романах и сериалах. Когда стеклянные двери арракинского (было бы точнее сказать - хайдарабадского) космопорта отрежут за вашей спиной ласковое дыхание кондиционеров, и вас настигнет первый удар огненного молота дюнного полудня - или вечера, совершенно неважно, - и вы первым делом спешите к арендованному "хаммеру" или, если позволяет состояние бумажника, глайдеру, то после этого можете еще много дней ехать или много часов лететь, прежде чем завидите знаменитые дюны, которые некогда бороздили исполинские пустынные черви. Былых великанов давно уже нет, но пустыня сохранила свою красоту до сих пор, и не будет поэтическим преувеличением сказать, что немногие места могут сравниться с ней по великолепию. Она необычайно разнообразна - и по тону, и по рельефу, а обступающие ее со всех сторон и рассекающие ее пространства горы и скалы самых фантастических форм и размеров придают ландшафту таинственное, завораживающее величие. Все тут какое-то громадное, от масштаба высот и расстояний захватывает дух. Здесь встречается вся существующая палитра цветов, камни и пески могут быть какими угодно - красными, синими, желтыми, голубыми, с вкраплениями бирюзы и серебра в самых фантастических сочетаниях и оттенках; уходящие в небо скалы столбообразные, столообразные и такие, для которых нет еще названия; немыслимые перегибы ущелий и невероятные чертоги пещер. Кто хоть раз видел, как дрожащий в струях марева чудовищный солнечный диск, выбрасывая золотые султаны света, опускается за кровавый горб Защитной Стены, тот запомнит Дюну навсегда.
Тут я подступаю, пожалуй, к самому зыбкому месту нашей повести, поскольку сейчас настало время рассказать о тех краях, где происходили события Муаддибовой саги, а это тяжкое испытание для читателя. Никто не смотрит на карты, хотя писатели еще со времен Стивенсона, который самую свою знаменитую книгу создавал по карте, обожают их рисовать, и все без угрызений совести пропускают любовно выписанные картины земель и угодий - возможно, с тех пор, как патриарх и родоначальник маэстро Толкиен нагнал страху на читающий мир ужасающей диссертацией "О Белерианде и владениях в нем". Все это я прекрасно понимаю, но в моей истории, полной войн и путешествий, необходимо хотя бы минимальное представление о том, как и куда направляются герои; в этом смысле "Дюна" - роман поистине почвенный, поскольку геология и топография здесь прямые участники сюжета. А посему я смиренно прошу читателя обратить самую малую толику внимания на предлагаемый рисунок.
[Image006]
Это даже не карта. Это упрощенная до предела схема описываемого места действия. Сверху - север, снизу - юг. И Арктика и Антарктика Арракиса - сложные горные системы со снежными шапками на полюсах - да, как ни трудно в такое поверить, на Дюне есть снег и лед, и гораздо больше, чем на Земле; правда, никто из наших персонажей до этих высоких широт не добирался. С севера на юг, на многие тысячи миль простирается та самая пустыня, со всех сторон окруженная горами, а точнее сказать - высокими обрывами плоскогорий; в том же меридиональном направлении пустыню делит пополам Большой Рифтовый хребет, он же Центральный Рифт, и таким образом возникает то, что на местном жаргоне именуется Западной и Восточной песочницами, или иначе - название неправильное, но повсеместно распространенное - Западным и Восточным Рифтом. В горах юго-востока расположен город Джайпур, столица южных кланов, на северо-западе, за нагорьями Защитной Стены, лежат города Магриба, закатной страны, из которых нам интересен только Арракин, официальная столица Арракиса, чуть южнее которой, в отрогах уходящей к экватору все той же Защитной Стены, находится, наверное, самое прославленное место Дюны - съетч Табр. Вот пока и все, но даже этот нехитрый чертеж сразу приводит нас к первому географическому казусу приключений императора Муад'Диба.

Дело в том, что все события дюнной саги времен революции - воспетая былинниками речистыми героическая борьба с Харконненами, завоевание Муад'Дибом власти и покорение Дюны, низложение императора Шаддама - происходят на весьма и весьма ограниченном пространстве, практически не выходя за пределы Хайдарабадского эмирата, - это предгорья Северного Рифта с выступом Хорремшахской равнины между Арракином, Хайдарабадом и Табром - узкий треугольник со стороной примерно в триста миль с небольшим аппендиксом в сторону Центрального Рифта, где какое-то время размещались лагеря беженцев, которые официальная версия неизвестно почему именует "полярными базами". Именно этот клочок земли, который, по выражению классика, на карте можно закрыть почтовой маркой, имперские историки выдают за всю Дюну, а одиннадцать родов, населявших тогда эту территорию - за всех фрименов и вообще все население Арракиса. Для этих оригинальных летописцев нет городов Южного Нефуда, нет Джайпурской гряды, нет вулканического Бааль-Дахара - кипящей родины юных Шай-Хулудов, откуда они отправляются в свой дальний путь на север - ничего этого нет. Фокус здесь простой - наши хитрецы стараются выдать Муад'Диба за полновластного лидера всей планеты, чего ни в какие времена не бывало. Император Атридес никогда, за всю свою жизнь, не покидал крохотного пятачка горных и песчаных северных пустошей, и точно так же его власть, очень по-домашнему, умещалась в этих же границах. Уже в пограничном съетче Айги, расположенном дальше на юг за Табром и принадлежавшем клану Карнак, мало кто интересовался откуда-то нагрянувшим императором и всей его империей.
***
Как ни мало была населена Дюна, но, кроме фрименов, там проживало еще достаточно других народов и существовало много разных государств, здесь добывали никель и ртуть, собирали машины, занимались наукой - но все это, разумеется, не шло ни в какое сравнение с добычей спайса. Вот что действительно объединяло всех, с производством спайса (или, иначе, меланжа) был в той или иной степени связан каждый обитатель Арракиса, от сбыта наркотика фактически зависела вся жизнь на планете. Спайс был основой основ тогдашнего мироздания, и здесь нас подстерегает второй, не менее удивительный сюрприз. Мы вправе были бы ожидать, что после двух веков непрерывного использования и чуть ли не поклонения, вещество, ставшее для человечества ключом к Вселенной, было изучено до последнего электрона в последнем атоме и последней черточки в спектрограмме. Но нет - хотя это и плохо укладывается в голове, спайс остался довольно таинственной и малопонятной материей. С грехом пополам удалось определить, что это дьявольски сложная смесь разнородных компонентов с преобладанием серосодержащих гетероциклов, очень плохо переносящая не то что перегонку, но и просто очистку; было выделено пять основных метаболитов, которые путем не слишком ясного синергизма и производят необходимый эффект, но на этом дело явно застопорилось. Дальше генетической токсикологии - констатации своеобразного взлома ДНК акцептора - исследования то ли не продвинулись, то ли их результаты были непроницаемо засекречены; молекулярный механизм действия, похоже, и доныне является загадкой. Кстати, кроме поистине сумасшедшей мутагенности и наркотического эффекта, научно подтверждена лишь одна-единственная сторона влияния меланжа на организм: необычайная интенсификация активности головного мозга в условиях Д-перехода. Это значит, что пилот, оказавшись в нуль-пространстве, не утрачивает, как обычно, всякую связь с собственным рассудком, а напротив, приобретает небывалую быстроту реакции и ясность мышления. Все рассказы о прочих фантастических способностях, даруемых спайсом - типа ясновидения и телекинеза - остаются на совести рассказчиков. Впрочем, и эта уникальная метаморфоза, позволяющая человеку при помощи рутинного химизма свободно и с гарантией заменить собой массу не очень надежной и стоящей миллионы и миллионы электроники, должна была бы подвигнуть науку не пожалеть сил на изучение чудо-зелья и всех условий его возникновения - в каких почвах образуется, как, когда, что за процессы протекают внутри песчаного червя, этой живой фабрики меланжа. Но, увы, и доселе геохимия спайса - глухой черный ящик. Даже о миграциях Шай-Хулуда известно очень немногое: малютки-черви рождались среди гейзеров и газовых каверн юга и затем, подрастая, двигались на север, вдоль Центрального Рифта, к полярным предгорьям. Там они описывали гигантскую дугу и вновь направлялись к местам, где появились на свет. Чем диктовалось это движение, каковы вехи маршрута в многие тысячи миль - неведомо. Несомненно, что жизненный цикл червей был напрямую связан и с температурным режимом, и с колебаниями уровня песчаного планктона, но как именно - теперь можно только гадать. Мне могут возразить, что все это не столь уж важно, поскольку спайс удалось синтезировать. Это очередной миф. Удалось поставить на конвейер клонирование вывезенного контрабандой на Караим-Тетра эмбрионов Шай-Хулуда и на основе их переработки получить некий суррогат первичной субстанции спайса, значительно уступающий по качеству натуральному продукту. Подобное достижение вряд ли можно назвать прорывом в генной инженерии и уж тем более - триумфом биохимии. Незнание всегда рождает легенды. Разумеется, существует предание, что, обманывая бдительность имперско-харконненской администрации на протяжении нескольких поколений, безымянные герои-фримены, подпольные гении биологии, раскрыли все тайны спайса и спрятали диск с записью секретных карт и рецептов на какой-то затерянной в пустыне биостанции. Дальше, само собой, война, гибель хранителей заветной информации, кто-то кому-то успел или не успел передать - вариантов много, но однажды пробьет час, и из пыльного замаскированного сейфа... и так далее, в духе историй про оружие возмездия. Все возможно. Фримены умудрились потерять даже карту-схему своих подземных водохранилищ - что уж тут говорить о нелегальных отчетах каких-то туманных, никем не виденных экспериментов. И здесь мы подходим к вещам куда более серьезным и значительным, нежели самые романтические повести Сопротивления.

Официальная версия содержит весьма внушительный раздел экологической истории, который состоит из той же лжи и тех же умолчаний, что и вся Муаддибова хроника. И дело тут вовсе не в том, что императору вздумалось подкорректировать историю науки или добавить авторитета своему тестю Льету Кайнзу. Просто экология Арракиса - это спайс, а спайс - это политика и святая святых имперского официоза - репутация власти. Из утвержденной высочайшим соизволением концепции буквально следует, что бедолаги фримены мыкались по пустыне, погибали от жажды и не имели ни малейшего представления о том, как им поправить свою горькую жизнь. И вот, как посланник небес, явился доктор Пардот Кайнз и открыл несчастным глаза. Он провел блестящие экологические исследования, рассказал Свободным о реках и морях и основал целую водно-оросительную религию. Под его руководством восторженные фримены тотчас же начали строить водные ловушки, подземные водохранилища и засадили травой страшные песчаные дюны, давшие имя планете. Потом Пардот умер мученической смертью, его дело продолжил сын, Кайнз-младший, который тоже был убит, но вот пришел Муад'Диб и дал Свободным какую-то новую жизнь, а Дюна знай себе двигалась к изобилию и процветанию.
Весь этот сказочный винегрет рассчитан, естественно, на людей, которые на Дюне никогда не бывали и, кроме балаганных сериалов, ничего на эту тему не видали и не слыхали. Водоснабжение на Дюне - это вектор-магистратум всей жизни; деятельность Кайнзов, старшего и младшего, тоже сыграла в судьбе планеты громадную, роковую роль, но эти две проблемы имеют очень мало отношения друг к другу, и смешивать их - чистейшая спекуляция. На Арракисе и в самом деле существует грандиозная система подземных водохранилищ, водоводов, коллекторов и так далее, общая протяженность этой сети составляет, наверное, несколько тысяч миль, а об объеме нет смысла даже гадать. Однако отец и сын Кайнзы тут совершенно ни при чем. Имперские историки старательно игнорируют такую деталь, как датировка, а даты строительства смотрят в этих подземных резервуарах со всех стен: цифры, вплетенные в бронзовый узор решеток водозаборников, цифры, отчеканенные на стали арматурных ребер, просто пометки выложенные из камней или выведенные на застывающем бетоне. Эти же календарные вехи отмечены на большинстве карт и схем, передаваемых фрименами из поколения в поколение. Точной хронологии назвать, разумеется, не может никто, но по всем имеющимся данным девять десятых этих сооружений были закончены примерно за сто - сто пятьдесят лет даже не до появления Кайнза на Дюне, а до его рождения. Скажем, циклопический Хаммадский коллектор - произведение инженерного искусства, сравнимое с египетскими пирамидами как по масштабу, так и по сложности - старше Кайнзов как минимум на два с лишним века. Кстати, он до сих пор в прекрасном рабочем состоянии. К Кайнзам я еще вернусь, теперь же два слова о сути дела. Климат Дюны подчинен странному парадоксу, именуемому температурной инверсией. Сама по себе подобная аномалия вовсе не диковина и не редкость, она широко известна, например, в пустынях Южной Африки, но на Дюне ею охвачена почти треть планеты. В идеале все должно происходить следующим образом: насыщенный влагой воздух поднимается - скажем, в горах, - охлаждается, пары конденсируется, и на землю проливается благословенный дождь. На Дюне все происходит наоборот: стекающий с горных заснеженных полюсов воздух, уже холодный, уже несущий воду, спускается в каменные корыта пустынь. По мере приближения к экваториальным областям он постепенно прогревается; придавленный сверху более теплыми слоями, он никуда не поднимается и тем лишает почву всякой надежды на осадки. Возникает удивительная картина: высочайшая влажность воздуха и сушь на прожаренной солнцем земле. При этом - ночные туманы и такой курьез, как оконные водросли: в пустынях Дюны они научились выращивать вокруг себя прозрачную защитную капсулу, и окружающей влаги им вполне хватает для более чем пристойного водного существования! В этих условиях само собой напрашивается элементарное решение, и называется это решение холодильник. В самом деле, нет ничего проще - пропустить этот переполненный влагой воздух через достаточно охлажденную трубу, и из этой трубы живительной струйкой потечет конденсат! За силовой подпиткой для этого процесса дело не станет: во-первых, солнечные батареи, во-вторых, дующие с полюсов круглый год меридиональные ветра - неиссякаемый и бесплатный источник энергии. Сразу возникает простейшая схема: ветряк на поверхности, а чуть глубже под землей - труба с холодильником, вентилятором и емкостью для сбора конденсата. Думаю, бессмысленно искать какого-то легендарного конструктора этого проекта. Замысел слишком бесхитростен, идея наверняка пришла во многие головы одновременно, и очень многие умелые руки в разные эпохи брались за ее исполнение. Имен не сохранилось, но факт налицо - где-то около трехсот лет назад фримены начали энергично рыть землю и тратить прибыль от продажи спайса на закупку горнопроходческого и водопроводного оборудования, а также всевозможных электрогенераторов. Фрименские шахтеры и водопроводчики выделились в особую, избранную касту, о которой, по непонятным причинам, официальная версия умалчивает. Да, деньги от продажи спайса. Это один из самых интересных моментов нашей истории. Спайсовая цивилизация просуществовала немногим более двухсот лет, но сам спайс на много столетий старше. Население Дюны торговало своим наркотиком, ценившимся как сильнейший галлюциноген, как минимум за триста лет до появления императоров и Навигаторов; уже тогда началось строительство подземных морей и водосборников, а с появлением пленочных керамбетонов и металлорганики, стойкой на изгиб, разрыв и способной к регенерации, эти работы приобрели особенный размах. Кто не видел многоэтажного размаха арракинских тоннелей и вентиляторов с их четырехметровыми лопастями, тот не видел Дюны. Производительность этих монстров была ничтожной, КПД, наверное, на уровне паровозного - но их было несметное количество, и работали они круглосуточно, год за годом, десятилетие за десятилетием, приток влаги был высоким и постоянным, так что уже к началу века спайсовых реформ проблема водоснабжения на Дюне была решена. Естественно, в харконненские времена фрименские ветряки бомбили и всячески старались уничтожить. Естественно, даже для самого крутого бедуина принять душ посреди пустыни было делом затруднительным. Но система подземных рукотворных морей, водоводов и насосных станций работала бесперебойно, и с тем же постоянством продолжали крутиться ветряки.

Вот тогда и настал час Пардота Кайнза с его маниакальной идеей сделать Дюну зеленой и цветущей. Правда, он собирался оставить немного пустыни для червя и спайса. Милейший человек! Он хотел указывать природе - вот досюда можно, а дальше уже нельзя. Невозможно теперь ответить на вопрос - почему фримены так доверились Кайнзу. Среди тех, кого он обратил в свою веру, были и экологи, понимавшие всю хрупкость и уязвимость пустынных биоценозов, были старейшины родов, настроенные более чем консервативно ко всем новшествам, тем более занесенным откуда-то издалека, были просто образованные люди, знавшие историю - но, скорее всего, соблазн оказался слишком велик. К тому же официальный имперский жетон давал Пардоту возможность не считаться со многими из его оппонентов.
Строго говоря, Кайнз совершил всего одну единственную ошибку. Ошибку столь же роковую, сколько и необъяснимую, необъяснимую не только для ученого, но просто для грамотного человека. Он не учел дрейфа полюсов Дюны. Можно даже сказать - чудовищного дрейфа. Земная ось вращения (которую под руководством Кристофера Робина некогда столь успешно искал Вини-Пух) изрядно погуливает - вычерчивает прецессионный конус и кланяется плоскости орбиты. Ось вращения Арракиса ведет себя не в пример солиднее - во-первых, она стоит прямее (фримены практически не знают, что такое полярная ночь), во-вторых, ее биения намного меньше. Но штука в том, что сама планета на диво нестабильна по отношению к этой своей оси. Какие-то неведомые мантийные потоки регулярно перераспределяются в чреве Дюны, и с периодичностью примерно в двадцать тысяч лет географические полюса родины спайса выписывают по карте длинные неправильные овалы, покидая точку пересечения тверди с осью вращения, сползают к экватору и вновь возвращаются к насиженным местам. Это значит, что ледяные полярные шапки время от времени съезжают набекрень, тают, отдавая воду атмосфере, и затем, сократившись более чем на три четверти, откочевывают обратно, подальше от жарких солнечных лучей, после чего процесс надолго замирает. Эти путешествия рождают значительную сейсмическую активность - Дюну в той или иной степени потряхивает каждую неделю - и основательные сдвиги климатических поясов, однако за миллионы лет природа сумела очень хорошо приспособиться к этим переменам - увы, она не предполагала усилий человека по ее улучшению. Оговорим сразу: до сего дня у науки нет однозначного ответа на вопрос о поисхождении столь высокой концентрации воздушных паров в атмосфере Арракиса, как нет и ясного представления о путях их циркуляции. Палеогеология Дюны (термин заведомо неправильный, зато понятный) скончалась еще во младенчестве; все существующие ныне теории - это компьютерные модели, построенные на весьма ограниченном материале. Мы не знаем, как и в какие времена исчезли с лица планеты моря, реки, озера, став сначала паром, а потом - льдом и снегом на полюсах, какие катаклизмы и искривления орбиты породили эти удивительные чередования влажных и сухих периодов, какова подлинная механика влагообмена между тающими и нарастающими ледниками. Очевидно лишь одно - на горе фрименам, Пардот начал свою деятельность как раз в рубежный момент смены климатических эпох, после финальной точки аридного застоя и первых, едва ощутимых результатов растопления полярных льдов. Арракис тогда еще казался сплошной однообразной пустыней, царством гор и песка, над которым не властно время. И Кайнз-старший пал жертвой этой иллюзии - то ли постигло его загадочное помрачение ума, то ли неистовство фанатика-ирригатора застлало глаза, то ли... Бог весть. Загвоздка в том, что Пардот не мог не знать, с чем имеет дело, и все же не внял голосу разума. Официальное предание рассказывает о том, как однажды он посадил топтер на расчищенную бурей поверхность соляного озера и патетически воскликнул, что теперь-де не сомневается - на Дюне была вода! Но следующий, естественный для всякого нормального человека вопрос - а куда и почему эта вода пропала - ему, как ни странно, в голову не пришел. Да что там соляное озеро! Примитивный шурф, пробитый в любом предгорье любой части Рифта, запросто продемонстрировал бы чередование слоев, картину, которая немо и красноречиво говорит сама за себя. Но Пардот, великий ученый, как нам его рисует легенда, не стал рыть шурфа, как не стал проводить спутниковых замеров полярного дрейфа, анализа геофизических данных, да и много чего еще. Вместо этого он занялся совершенно другими вещами. Всем известны его идиллические эксперименты по засаживанию дюн травкой, но мало кто представляет себе, в каких масштабах испытывалось бессчетное количество семян всевозможных генетически измененных уродов в надежде отыскать подходящие для пустынных почв Дюны. Большинство из этих бездумно рассаженных зародышей сгинули без следа, но несколько мутантных видов - красная виргинская сосна, карликовая лиственница и даурская солянка - дождались своего часа и стали подлинным проклятием планеты.

Однако истинной бомбой замедленного действия были биологические активаторы. Этот факт замалчивается особенно тщательно - купленные за безумные спайсовые деньги тысячи и тысячи тонн всевозможных "почвенных наркотиков" были вбуханы в арракинские пески - в основном в северном полушарии, где находилось большинство имперских биостанций. Земля была отравлена на десятки метров в глубину на колоссальных площадях, и это еще без учета того, что многие из этих веществ обладают свойством спонтанной кумуляции, так что их концентрация сплошь и рядом достигала, выражаясь геологическим языком, ураганных величин. Во времена Пардота об этих вещах никто не думал. Кое-где пески удалось остановить, в тени ущелий развели маленькие садики - но в целом пустыня оставалась все такой же величественной и равнодушной к человеческим замыслам и потугам. Добыча спайса шла своим чередом, война с Харконненами тоже, и все в общем оставались довольны.
После долгих лет экологических неистовств (невольно вспоминается строка из "Фауста": "... самой чумы похлеще бушевал...") умер Пардот, его сменил сын Льет, которого тоже не стало в свой срок; к власти, после всех перипетий, пришел император Муад'Диб. Дюна тем временем все больше кренилась на орбите, склоняя ледяной панцирь, и точка реального полюса скользила по тверди, как солнечный зайчик по катящемуся арбузу. Очень быстро скользила. Быстро, конечно, по геологическим часам, этот процесс ведет счет на тысячелетия, но, во-первых, космические темпы Дюны и впрямь обгоняют все известные стандарты, а во-вторых, по несчастному совпадению, точка на графике действительно попалась критическая. Есть капля, которая переполняет чашу, и бывает так, что неприметная на первый взгляд перемена угла освещения, высоты солнца над горизонтом, три лишних градуса среднегодовой температуры взрывают все сложившееся за целую эпоху положение вещей. Дело даже не в том, что покинувший полюс ледяной континент породил серьезный источник влажного воздуха. Дело в том, что дрейф полюсов передвинул эту зону многокилометровых ледяных толщ в более низкие широты и сделал подвластной западному переносу. Дюна, как и Земля, вращается с востока на запад, и ветра, покорные сыны атмосферы, отстающей от вращения планеты, дуют, естественно, с запада на восток. Теперь подхваченные ими полярные воздушние массы с удвоенной силой хлынули в пустыню, справа и слева обтекая Центральный Рифт, а заодно в загибах атмосферных фронтов производя те самые кориолисовы бури, которые так любит поминать официальная версия. Дальше, уже от экватора, все то же перекрученное кольцо ветров, подняв уже основательно прогретый, но все еще влажный воздух ввысь, уносило его к северу и к югу, чтобы уже на новых полюсах снова превратить его водяной пар в снег и лед. И все больше воды оседало в скалах и песках, в каменных россыпях и расщелинах, все богаче становилась роса, все гуще туманы. Разумеется, в любом случае арракинской Хаммаде, например, далеко до легендарной пустыни Намиб, овеянной дыханием океана, или до Сахары с ее ежегодными наводнениями - но для Дюны такой переход очень заметно менял положение вещей. Воздух начал остывать, и на главных широтах пардотовых опытов наметилось такое чудо, как нарастающая умеренность климата. Не буду утомлять читателя биоценологическими подробностями, скажу лишь, что тогда-то и ударил час. Сработали биоактиваторы, и растительный бум неудержимо выстрелил. Плодовитость растений подскочила до небес, циклы размножения закрутились с невиданной скоростью. Захватывая громадные территории, красная сосна в несколько лет ушла за экватор, и тысячи квадратных километров дюн покрылись ее сеянцами. Следом двинулась лиственница, проникая своими корнями на невероятные глубины, забираясь в подземные коммуникации и сооружения. В образовавшейся тени резко подскочило влагоудержание и энергично пошел процесс растворения грунтовых солей. Тогда настал черед даурской солянки, этого живого насоса минералов почвы. Если посмотреть на карту, то видно, что изменения прошли двумя большими языками с северо-запада на юго-восток по обоим Рифтам до экватора, и далее уже отдельными пятнами. Никаких естественных врагов у голосемянных на Дюне не было, очнувшиеся активаторы буйствовали, и в шесть-семь лет значительная часть обоих полушарий зазеленела. То, что произошла катастрофа, Свободные поняли далеко не сразу, разбросанные там и сям по барханам очаги кустарника смотрелись сущим пустяком. Но в первые же годы на залесенных территориях, не вынеся кислотности и засоления почв, погиб песчаный планктон. Затем, ломая тысячелетний маршрут, эти места начали покидать взрослые черви, численность Шай-Хулудов стремительно пошла вниз, ареал, сокращаясь, исчезал буквально на глазах, а вслед за ним исчезала и промысловая зона! Северные провинции, за редким исключением, оставались без спайса, и фримены Магриба оказались в положении, которое можно было назвать по меньшей мере бедственным. При столь катастрофическом падении добычи цены на спайс должны были бы подскочить до небес, и тем самым в известной мере смягчить удар по фрименской экономике. Но эпоха правления Муад'Диба как раз и знаменита постоянным снижением цены на арракинский меланж, а после печальной памяти моратория двести одиннадцатого года это снижение перешло и вовсе в обвал - и эти рыночные котировки повлияли на судьбы Свободных куда больше, чем все решения и реформы императора Атридеса. Арракинский джихад, объявленный Муад'Дибом, несмотря на всю путаницу статистических данных, демонстрирует предсказуемую и недвусмысленую картину: максимальное количество добровольцев как раз и дали районы, наиболее пострадавшие от экологического катаклизма. Не призывы безудержно разрекламированного Лисан аль-Гаиба, не религиозный психоз - фрименов погнали на войну за тридевять земель от дома авантюры Пардота Кайнза и даурская солянка. Дома же картина складывалась и вовсе невеселая. Никакие почвенно-кислотные напасти не могли заставить один фрименский клан пустить другой, соседний клан, добывать спайс на своих исконных землях. Слишком большой кровью были проведены и держались невидимые пустынные границы. Между обездоленным севером и более или менее уцелевшим югом - точнее, юго-востоком - сразу выросло грозное напряжение. У лишившихся средств к существованию северных племен незамедлительно обнаружились тысячи причин для обид и мести, а поскольку каждый фримен - это прежде всего воин, готовый в любую минуту умереть во имя своего рода, тень гражданской войны легла на пески очень рано.

Войны, джихад, истощение ресурсов планеты сделали свое дело на удивление быстро - фримены Арракиса сгинули менее чем за сто лет, даже полвека спустя после воцарения Муад'Диба уже мало кто слышал о каких-то диких племенах Свободных из пустыни. Не осталось даже памяти о них, список исследований, свидетельств, хроник, письменных или устных источников трагически короток. На Дюне никогда не было ни истории, ни этнографии, и то немногое, что мы сегодня знаем об этих людях, пришлось с великими трудами собирать по обрывкам, случайным фрагментам и крупицам. Все авторы официальной версии заявляют в одни голос, что Дюна - планета, населенная фрименами. С таким же успехом можно сказать, что Европа - это континент, населенный французами. Во-первых, как я уже говорил, кроме фрименов Арракис населяло еще около семидесяти народностей, живших далеко от пустыни. Во-вторых, такой нации, как фримены, не было вовсе. Фрименами, то есть Свободными - бедуинами, - называли себя одиннадцать родов Хайдарабадского эмирата, на территории которого, по воле судеб, и разворачивалось действие арракинской революции - но с легкой руки имперских бытописателей этот ярлык приклеили всем народам, населявшим Западный и Восточный Рифт. Здесь, однако, и без наших путаников-летописцев присутствует серьезная сложность. Жители пустыни, носители различных языков и традиций, несколько веков рождались и умирали в полном отрыве от тех наций и культур, к которым себя причисляли. Неизвестный, но весьма продолжительный по историческим масштабам отрезок времени (никто не знает, как и когда была заселена Дюна) они варились в собственном котле, меняясь и ассимилируясь бок о бок с такими же маргиналами, явившимися неведомо откуда. Племена называли себя персами, тюрками, аварцами, туркменами и еще какими-то, порой загадочными именами, но даже прадеды их прадедов не помнили, что означают эти слова и о каких землях идет речь; смешение, забвение и изоляция рождали самые фантастические сочетания костюмов, обычаев и орнаментов. До некоторой степени о корнях того или иного рода можно было порой судить по названиям, которые давались подвластным горам и долинам - Пешавар, Джайпур, Нефуд - призраки Пакистана, Индии, Аравии. В силу бесспорного влияния арабской культуры, фрименов (волей-неволей приходится использовать это слово) почему-то всегда изображают в виде странноватых арабов самого экзотического толка. Полный вздор. В пустыне был представлен весь спектр национальных типов, цветов кожи, разреза глаз и так далее; например, классически прибалтийская внешность Алии ни у кого не вызывала вопросов. Кстати. Вершиной фантастического сочинительства стала легенда о синих фрименских глазах. Постоянные следы меланжа в пище и питье и в самом деле добавляли синевы в пигментацию роговицы, но нашим лихим творцам этого показалось мало, и они наградили бедуинов вдобавок и синими белками - еще чудо, что оставили им зрачки! Посмотрите на любую фотографию, любую видеозапись, взгляните на портрет Стилгара с обложки сборника его воспоминаний - были, были у них белки, с голубизной, но были.
Однако ни самодельность этнических особенностей, ни национальная разнородность внутри фрименских анклавов не служили помехой к их крайней обособленности. Спайсовые деньги наполняли слово "независимость" вполне конкретным и весомым смыслом. Попробуйте-ка объявить джелалабадскому пуштуну, что считаете его хайдарабадским фрименом! С тем же успехом баску или каталонцу можно сказать, что он испанец. Межобщинные браки были несказанной редкостью, и зачастую вели к настоящим войнам. Указом пустынному воителю были лишь глава клана да емкость обоймы - что ему до какого-то императора, там, за северными горами? Естественно, что широковещательные заявления Муад'Диба типа: "Наконец-то наш спайс принадлежит нам!" не вызывали ничего, кроме усмешки - на своих угодьях Свободные и без того считали весь спайс своим, и это право всегда были готовы отстаивать, насколько хватит дальнобойности винтовки и длины кинжала.
Смешение рас привело и к смешению языков. Несмотря на все многообразие диалектов и наречий, все кочевники так или иначе понимали друг друга. Нации общались на своеобразном архаичном арабском с заметными добавлениями пушту, фарси и древнего саджа; с письменностью дело обстояло из рук вон плохо, но настоящим бедствием стали имена. Сами по себе сложные и малопонятные, во многом составленные в нарушение (что не удивительно) как исламских, так и доисламских принципов, с изменениями и перестановками артиклей и предлогов, всех этих ибн, аль-, эр- и эт-, они еще попали под удар переписи и паспортизации, проведенных Комиссией по Ксенологии почти сразу после революции. Имя бедуина - всегда больше, чем просто имя, это еще и его история, а часто еще и история его семьи. Такой-то, сын такого-то (ибн), живший в Бурхгади (аль-), внук такого-то, из рода под названием, по профессии изготовитель палаток (ковров, оружия, украшений и т. п.), хромой, горбатый, по прозвищу и так далее - очень длинная и иерархически непростая цепочка. Ко всему прочему, имелись тайные имена, запасные имена и еще бог весть что. Комиссия по паспортизации всех этих тонкостей знать не желала, и исходила из привычного европейского стандарта - фамилия, имя, отчество, год рождения, плюс все индивидуальные номера. В таком виде большинство фрименов и попало в официальную документацию. Поэтические гроздья имен и прозвищ кромсали абсолютно бездумно, и в итоге образовалась страшнейшая неразбериха - у громадной части населения одним махом сменились имена, подчас самым невероятным, не поддающимся расшифровке образом. И теперь, спустя столетия, иной раз нет никакой возможности понять, о каком же конкретно человеке идет речь.

Впрочем, в этих нелепостях не было злого умысла, они говорит лишь о том сумбуре, который царил в головах чиновников имперской администрации и об их откровенно наплевательском отношении к делу. Другая картина наблюдается там, где поднимаются вопросы, касающиеся политического реноме власти - тут искажения приобретают откровенно злостный характер. В первую очередь это вопрос о религии.
Религии Дюны официальная версия уделяет ничуть не меньше места, чем экологии, и здесь мы встречаем стандартную подтасовку фактов с добавлением вранья. Казенные борзописцы начинают с туманных ссылок на Магомет-Сари и загадочный буддислам, затем вдруг переключаются на многословную и мало идущую к делу историю создания Желтой Католической Библии, и в итоге иллюстрирует все это эпизодами бесспорно языческих религиозных церемоний фрименов с оргиями и вакханалиями культа Преподобной Матери. Из всех этих объяснений можно сделать единственный вывод о том, что в огороде бузина, а в Киеве дядька, но никак не больше. Однако скрытая здесь уловка гораздо бесхитростней, чем в случае с экологической теорией. Несмотря на все смущение и беспомощность, имперские историки силятся протолкнуть одну-единственную мысль: Муад'Диб стал лидером (пророком, мессией - как угодно) государственной религии Дюны. Это уже чистейшей воды обман. На Дюне никогда не было государственной религии, так же как не было единого государства. Невероятная этническая пестрота Арракиса влекла за собой точно такую же религиозную пестроту, и, например, ортодоксальных христиан Балль-Дахара ни в коей мере не волновало, что за тысячи миль от них, среди арракинских язычников, появился какой-то чудаковатый малый, который провозгласил себя мессией и Голосом Неба. Страшно вымолвить, но военный конфликт на Дюне (факт которого в последнее время историки хотя и со скрежетом зубовным, но все же признают) был еще и религиозной войной. Главный противник языческих Арракина и Хайдарабада, Конфедерация Южных Эмиратов была в основном исламским объединением, хотя и с таинственным, невесть где приобретенным уклоном в суфизм и манихейство. Для правоверных жителей южного Рифта верования магрибских фрименов были вопиющим оскорблением, а ненависть к проклятым идолопоклонникам - отнюдь не формальным чувством. Поэтому, когда после революции финансовое и политическое внимание парламента и транснациональных корпораций переместилось на юг и Джайпур получил негласную поддержку мировых держав, такое понятие, как "джихад", приобрело несколько иной смысл, нежели тот, что вкладывали в него придворные историки. Немаловажным фактором оказалось и то, что северное язычество тоже не было единым и однородным, и мессианские претензии новоявленного табровского пророка признавались далеко не всеми - как ни странно в подобной ситуации говорить о расколе, но он довольно быстро стал реальностью и в дальнейшем способствовал исламизации Магриба, что закономерно привело к выходу из-под власти Муад'Диба многих родов.
Даже самому неискушенному человеку видно, что фримены перешли от мирной жизни к военной с удивительной легкостью - но на самом деле ничего удивительного тут нет, просто никакой мирной жизни на Дюне не было, да и не могло быть. У такого положения вещей есть вполне определенная причина, которую авторы официальной версии не то чтобы скрывают, но с какой-то неясной стыдливостью избегают произносить вслух. Девяносто процентов населения Арракиса существовало за счет добычи спайса. Но добывать спайс имели право только государственные подрядчики - Гамильтоны, Харконнены, Атридесы. Весь остальной промысел - это тягчайшее, караемое смертью беззаконие. Вот на этом беззаконии и зиждилась вся фрименская цивилизация. Лишь военной силой, бесконечными карательными экспедициями имперская администрация могла хоть как-то удерживать в узде контрабанду меланжа, и любой фримен с пеленок обучался искусству владеть оружием и выживать в партизанской войне. У каждого клана существовал очень строгий и детальный договор с конкретной контрабандистской фирмой - как правило, это была или лицензия на добычу, оговоренная по срокам и территориям, или подряд на поставку спайса. Непременным пунктом этого договора была обязанность фрименов с оружием в руках защищать свой удел от "чужих" контрабандистов. Таким образом, уже и в самой нелегальной добыче сформировался свой "андеграунд", дикий промысел, второй эшелон, который тоже сплошь и рядом порождал весьма и весьма решительные разборки на доне природы. Ради справедливости надо сказать, что взаимоотношения официоза и подполья не исчерпывались одной стрельбой. В этом спайсовом клубке противоречий присутствовал еще один малоприметный узел, о котором официальная версия предпочитает помалкивать. Федеральные власти вели политику не только кнута, но и пряника. В роли пряника выступал, естественно, снова спайс, который администрация втихомолку скупала у фрименов по ценам, порой значительно превышавшим контрабандные - будучи монополистом, император мог позволить себе и такой метод борьбы с теневой экономикой. Не вдаваясь в детали рыночных механизмов, здесь к слову стоит заметить, что во все времена из-за дьявольской дороговизны меланжа его легальная и нелегальная закупочная цена различались очень мало. Поэтому для фрименов непреложным законом было то, что любая администрация, не взирая ни на какие реформы, всегда будет скупать у них спайс и всегда преследовать за контрабанду.

Вот так, не слишком привлекательно и гостеприимно, выглядела опаленная солнцем и порохом земля, на которую при столь драматичных обстоятельствах ступил Пол Атридес со своей почтенной матушкой. Теперь давайте поподробнее присмотримся к людям, от которых теперь зависела их судьба.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Официальная хроника-легенда повествует, как чуть ли не при первой же встрече арракинские пустынники-фримены признали Пола Атридеса мессией, Лисан аль-Гаибом, Голосом Неба, как он потряс их своим боевым искусством, в скором времени стал религиозным лидером всей планеты, во главе фанатично преданных ему полчищ моджахедов победоносно вытеснил Харконненов со всех их позиций на Дюне, и в итоге забрал такую власть, что разве только император оставался для него досадной, но, в сущности, пустяковой помехой.
Легко видеть, что наши ухари-сценаристы поступают по своему всегдашнему обыкновению: вырезав из контекста реальности единичный факт, они наращивают вокруг него, подобно известному моллюску, глянцевую жемчужину лжи. Но эта жемчужина в длинной нити официальной сказки вышла уж очень корявой и кривобокой, уж слишком много нелепостей тут накручено с начала и до конца. Итак, темной арракинской ночью Пол и Джессика натыкаются на отряд фрименов под командованием некоего Стилгара - группу людей неуточненного рода деятельности. Далее Пол, уже переименованный в Муад'Диба, поразив жителей пустыни своим костоломным мастерством, приобретает среди них все большее и большее влияние, и через некоторое время, в присущей ему скверной театральной манере потрясая перед сборищем фрименов отцовским перстнем, заявляет, что правит "каждым дюймом Арракиса". Никаких других вождей или старейшин, кроме означенного Стилгара, при этом не присутствует. Стилгар тут же приносит клятву верности новому владыке, и вскоре все та же компания захватывает в плен императора, с трогательной бесхитростностью лишает его всех прав и усаживает на освободившийся трон своего любимца и мессию Муад'Диба. Таким образом, очевидно, что население Дюны - это партизанский отряд Стилгара, который, в случае нужды, запросто может решать и судьбы Империи. Ничего удивительного в этом нет, если вспомнить, что для имперских историков вся Дюна, да и значительная доля Империи, - это клочок пустыни в предгорьях Северного Рифта. Куда более странным выглядит, например, никак не объясненный исламский колорит и успех мессианской идеи в среде этих, казалось бы, закоренелых язычников. Но не станем вдаваться в богословские дебри, в нашей истории есть загадка куда более приземленного свойства. Фримены - кочевники Дюны, назойливо, на каждой странице повторяет официальная версия. Но куда и откуда они кочуют? Фримены не скотоводы, на Арракисе нет скота, и со сменой сезона тут некого перегонять с пастбища на пастбище; они и не торговцы с караванами товара - стопроцентный импорт и прямые поставки низводят местную торговлю до смехотворных масштабов. Ответ известен: Свободные кочуют за спайсом, следуя путями миграции Шай-Хулуда. Сама по себе добыча спайса - если на минуту отвлечься от опасностей и экстремальных условий этого ремесла - никакой особенной технологии не требует; точно так же и первичное обогащение - приготовление так называемых сырцовых брикетов - без труда можно наладить в любом крестьянском сарае, где встанет переносной электрогенератор. Такие кустарные заводики дымили и стучали по всем предгорьям Восточного и западного Рифта, и с обеих сторон песчаного океана экспедиции фрименов отправлялись за бесценным ядом. Но что за диво? Нам подробно рассказывают, как добывают спайс федеральные подрядчики, как этим же занимаются контрабандистские краулеры, но Свободным Стилгара ничего подобного и в голову не приходит. Они поскакивают вокруг промысловиков на песчаных червях, постреливают и попугивают, сам молодой Атридес с чувством нюхает меланж, но этим дело и ограничивается. Невольно возникает наивный, но очень естественный вопрос - чем же эти люди живут? Куда ведет их таинственный Стилгар?
Стилгар - это прозвище, неясное как по происхождению, так и по смыслу. Его настоящее имя (увы, с поправкой на безумства имперской паспортизации) - Хафизулла Абу Резуни, и был он эмиром Хайдарабада, то есть хозяином большей части северо-западных земель, правителем одного из крупнейших городов Арракиса и официальным лидером одиннадцати влиятельных фрименских родов. Фактически он был главой целого государства, с учетом того, что государств в нашем понимании этого слова на Дюне вообще не существовало. Однако рассказать правду о Стилгаре значило бы открыть такие страницы истории, которые нипочем не удалось бы потом вклеить в романтическую историю чудо-императора Муад'Диба. Одно звено лжи тянет за собой другое и так образуется целая кольчуга, скрывающая правду, и чтобы эта кольчуга точно сошлась на главном герое, истину пришлось подвергнуть изрядной хирургии. Таким образом с карты официальной Дюны вдруг исчез город Хайдарабад, а Стилгар неожиданно превратился в таинственного скитальца, бесстрашного фрименского атамана, свившего свое разбойничье гнездо в сьетче Табр и в непонятном ореоле власти кочующего по пескам. Да, Абу Резуни действительно скитался по пустыне, да, он бывал в съетче Табр и действительно воевал с Харконненами - все было и так, и совсем не так. Владения Стилгара приходились на самое верхнее, северное кольцо годовой миграции Шай-Хулуда - создателя спайса. Здесь, у горного обрыва Северного Рифта, тысячи песчаных червей поворачивают сначала на запад, потом на юг и начинают дальний путь через весь Рифт, через Нефуд и Хаммаду к Вулканической зоне, чтобы на жарком краю света, где сквозь черный песок бьют струи кипятка и сернистого пара, дать жизнь потомству. Одиннадцать хайдарабадских (по официальной версии - табровских) кланов делили доставшуюся им от предков насыщенную наркотиком землю чрезвычайно сложно и хитроумно - по какой-то непонятной традиции пустынные старатели пренебрегали картой и пользовались передаваемой из поколения в поколение устной легендой, где каждый камень-ориентир, помнящий еще дедов-прадедов, имел собственное название. Даже знатокам этих договоров-заклинаний было порой непросто в них разобраться, если же территориальные претензии и пограничные неурядицы приобретали особенно злонамеренный характер, то межобщинные судилища могли растягиваться на годы. Прибавьте сюда фрименскую удаль, непокорный нрав и презрение к смерти, и станет понятно, что ситуация то там, то здесь постоянно тлела у опасного рубежа, так что Стилгар, выполняя обязанности эмира, постоянно мотался по пустыне, выслушивал, вникал, судил, рядил, защищал правого, наказывал виноватого, давал советы. Как последний довод в уговорах, его сопровождала личная гвардия, именуемая, в дословном переводе, "межевой стражей". В сущности, Абу Резуни выступал в традиционной роли древнего князя, который со своей дружиной одной рукой наводит порядок, другой - собирает дань с соплеменников. Без сомнений, важнейшей задачей эмира являлась организация защиты от преследований имперской, то есть харконненской, администрации. Но и здесь все было не так просто. Как один из крупнейших руководителей фрименского вооруженного сопротивления, а также главарь архипреступного контрабандного бизнеса, Стилгар, разумеется, считался у администрации врагом номер один и являлся основной мишенью харконненских спецслужб. Покушения на него исчислялись десятками - Абу Резуни взрывали, травили, обстреливали, подставляли под всевозможные катастрофы, снова взрывали - но, видимо, эмир был угоден небу, поскольку ни разу дело не заходило дальше синяков и ссадин. Но с годами эта смертоубийственная активность таинственным образом сошла на нет. Административные головы в Арракине крепко призадумались. Для начала Стилгар понравился им тем, что показал себя противником спайсового терроризма - он не терпел в своих владениях ни доморощенных, ни заезжих шахидских бомбистов, а также их баз, и столица Дюны, этот шумный, разноязыкий, не ведающий контроля проходной двор, впервые за долгие годы вздохнул свободнее. Не менее жестко и решительно Стилгар освободил спайсовые поля Магриба от "диких" контрабандистов и ввел твердые квоты на добычу, так что утечка меланжа наконец-то вошла хоть в какие-то, поддающиеся учету границы. При Стилгаре поутихла братоубийственная межродовая рознь, прежде щедро заливавшая кровью камень и песок и грозившая военным хаосом всему пустынному миропорядку. Так год за годом постепенно выяснялось, что, несмотря на нелегальность положения, Абу Резуни правит мудро и осмотрительно, придерживаясь в политике золотой середины. Он поборник веры отцов, но не безумный фанатик, он патриот своего народа, но не оголтелый экстремист - эмир всегда умеет остудить чересчур горячие головы и не допустить карательных акций со стороны федеральных властей, он знает цену спайсу, но хорошо понимает, когда надо умерить свои и чужие аппетиты. Словом, он разумный и предсказуемый правитель, с которым вполне можно договариваться на почве взаимных компромиссов. Молва рисует Харконненов черным по черному, безжалостными вероломными злодеями, жестокими гонителями фрименов. Это слишком примитивная и однобокая трактовка. Имперских менеджеров интересовала лишь прибыль от продажи спайса, и постольку-поскольку аборигены не путали Харконненам карт в их замысловатой политико-экономической игре, те были готовы закрывать глаза на многие фрименские шалости. Поэтому даже самому предубежденному болвану-управляющему было ясно: приди на место Стилгара кто-то другой - радикал, фундаменталист, да просто новый человек, - и грянет такой беспредел, от которого никому лучше не станет. А посему Абу Резуни достаточно свободно наезжал в Хайдарабад, где у него был прекрасный дом и семья, вел переговоры с властями и сторонниками, беспрепятственно бывал за пределами Дюны, и его деятельность как эмира со временем приобретала все большую законность. Наследственный владыка этих земель, прирожденный властитель, Стилгар сумел удержать влияние и могущество даже в такой противоестественной, криминальной ситуации.

При этом всем присутствовал один аспект, о котором волей-неволей надо упомянуть. Император на контрабанду спайса взирал весьма равнодушно, полагая ее сугубо местной проблемой и нехотя пеняя барону Владимиру на нерадивость. Это понятно и логично - императорские доходы начислялись уже из прибылей СНОАМ, куда стекался весь спайс - как лицензионный, так и ворованный. Убытки несли одни Харконнены, но им по особой статье бюджета выделялись средства на борьбу с незаконным оборотом, то есть на войну с фрименами, и были эти средства весьма значительными. Барон всегда умел найти им достойное применение. Война - поскольку все спишет - предприятие очень выгодное, и поэтому, по негласному мнению Дома Харконненов, если бы фрименов не было, то их стоило выдумать. К слову сказать, далеко не вся пустыня считала Харконненов заклятыми врагами. На юге, между Бангалуром и Джайпуром, где барон под видом борьбы с незаконным оборотом скупал для себя нелегальные партии спайса, местные жители (которые тоже называли себя фрименами, но на другом языке) почитали Харконненов как родных отцов, а Фейда-Рауту, которого половина Северного Рифта была готова пристрелить как бешеного шакала, бангалурские кланы со всей торжественностью принимали в свои члены, сыновья и братья, а их главы мечтали выдать за него дочерей.
Искушенному в политике Стилгару не надо было объяснять, каких беспокойных гостей послал ему случай. Шутка ли - родня императора, вдова и сын только что погибшего губернатора Дюны! Такое шило не утаишь ни в каком каменном мешке никакого арракинского каньона. С одной стороны, это очень сильная карта в руках эмира, с другой стороны - величайшая опасность: ну как Шаддам прикажет Харконненам перевернуть каждый камешек, но разыскать опальную чету? Это уже пахнет полномасштабной войной. Но Стилгару повезло. О реакции императора (тайны, естественно, сохранить не удалось) мы знаем, как ни странно, из протоколов антиимператорского заговора, хранящихся в архивах ландсраата (об этих примечательных документах у нас еще речь впереди): верный решению замять скандальную арракинскую историю, не делающую чести Дому Коррино, Шаддам не стал затевать ни разбирательств, ни облав, а сочтя Дюну весьма подходящим местом ссылки, неофициальным указом всемилостивейше повелел Джессике и Полу не показываться где либо еще, если они не желают кончить дни в казематах Салузы Секундус. Срок заключения не оговаривался. Так для Пола Атридеса и его матушки захлопнулись космические врата, и, превратившись сначала из хозяев Дюны в беглецов, они спустились еще на одну ступеньку ниже и стали узниками. Здесь, однако, берет начало беззастенчивая подтасовка дат, перещеголявшая даже официальную версию. Имперские историки нигде не отрицают того, что так называемая арракинская революция, отменившая опалу для Атридеса и отправившая в изгнание самого Шаддама, произошла в двести первом году. Формально с этим никто не спорит, но контрабандой (воистину, Дюна - планета контрабанды), в беллетристике и сценариях, посвященных Арракису, вдруг появляется девяносто третий год, как дата смерти престарелого барона Харконнена, убитого как раз во время революции. Получается, что на покорение Дюны (которая, напомним, умещается у наших писателей между Арракином и Хайдарабадом) у Пола ушло менее двух лет - слишком малый срок, чтобы безвестному чужеземному парнишке стать богом и повелителем вольного неукротимого народа. Вот уж действительно - пришел, увидел, победил. Впрочем, это легко понять: какой же автор сериала, или просто книги или фильма допустит девятилетнюю паузу в событиях, и какой же читатель или зритель это выдержит! Что же с того, что царствование бедолаги Шаддама подсократили чуть не на восемь лет, зато стало намного интересней - семнадцатилетний юнец (напомню, что возраст Пола тоже изрядно убавлен) одним махом взлетает на трон, а двухлетняя девочка, не моргнув глазом, убивает дедушку-злодея. Нет, друзья мои, долгих девять лет провел будущий император Муад'Диб среди скал и песков Дюны. Как он жил эти годы? Свидетельств сохранилось крайне мало, ведь он сам, придя к власти, старательно уничтожил большинство документов, относящихся к дореволюционному периоду. Все же некоторое представление составить себе можно. Пол учит язык, работает у Стилгара инструктором по рукопашному бою - что бы ни говорили про Атридеса, спортивных достоинств у него никто не отнимет; он участвует во фрименских вылазках - благо, никаких заметных конфликтов в это время не происходит; он с великим трудом овладевает искусством езды на песчаном черве, и в конце концов натурализуется среди фрименов, женившись на Чани Кайнз - дочери погибшего Льета Кайнза и внучке печально знаменитого Пардота. Примерно к девяносто шестому году относится одна из немногих видеозаписей Пола того периода - любительская, но хорошего качества; ценность ее в том, что она сделана до того, как за будущего императора взялись стилисты и имиджмейкеры - неофициальные съемки Атридеса-младшего, как и старшего, большая редкость. Муад'Диб заснят во время разгрузки какого-то контейнера, у входа в пещеру; на герцоге камуфлированный стилсьют, похожий на военный комбинезон со множеством складок, Пол закрывается от яркого солнца и смеется. Первое, что приходит в голову - человек на экране безусловно молод, но ему никак не меньше тридцати, так что все россказни про семнадцатилетнего Лисан аль-Гаиба - полнейший вздор. Второе - Пол Муад'Диб был не просто красив, но еще и чрезвычайно фотогеничен, привлекательность не изменяла ему ни в каких ракурсах. Впрочем, красота, как известно, суть неизреченна, а что мы видим из того, что изречение? Роскошная грива спутанных смоляных волос. Явно выраженные надбровные дуги и широкие густые брови. Классического разреза по-фрименски серо-голубые глаза. Подбородок, который можно было бы назвать массивным, не будь он таким длинным, по форме удивительно напоминающим молоток. Но самая любопытная оказия произошла с носом: нос, как и положено Атридесу, хищно-прямой, с едва-едва уловимой фамильной горбинкой, зато кончик его совершенно по-харконненски стесан! То же и рот: складки у резко очерченных губ сразу наводят на мысль о львиной пасти барона Владимира. Увы, эта крупная, хорошей скульптурной лепки голова сидела на вытянутой хрупкой шее, казавшейся странно коленчатой из-за острого кадыка, и узких покатых плечах. Эти особенности фигуры императора впоследствии доставляли дизайнерам немало мучений - шею и плечи Муад'Диба маскировали стоячими воротниками, подкладками и вообще широкой свободной одеждой из плотных тканей. Недостаток роста компенсировали каблуками, а машины, мебель и даже ближайших охранников подбирали выверенных сниженных габаритов. Но дело не только в анатомии. Во всей фигуре Пола, в его позах и движениях постоянно сквозит наигранная, показная самоуверенность, почти ярмарочное бахвальство, придающее ему неестественность провинциального трагика. Какое-то неведомое препятствие помешало объединенной философии стилей "когти дракона" и "журавль и змея" принести Муад'Дибу душевное и физическое спокойствие. Немудрено, что величественная походка и манеры императора стоили хореографам и постановщикам громадных усилий и потраченных нервов, и все же оттенок дешевой театральности преследовал Муад'Диба до конца дней.

К середине девяностых годов обыкновенно относят возникновение двух легенд о жизни Пола Муад'Диба. Первая - это история гибели старшего сына Пола, Лето Атридеса-младшего. Вообще, дети Муад'Диба, их загадочное появление на свет и еще более непостижимая смерть с непременным последующим воскрешением - это целый эпос, но Лето-младший даже в их ряду стоит особняком, как уж и вовсе апокрифическая фигура. О рождении его толком ничего не известно, кончина, не менее таинственная, приключилась в сказочном девяносто третьем году, во время резни, якобы устроенной императорскими головорезами-сардукарами - побоища, сочиненного авторами официальной версии, и подразумевающего резню двести первого года. Проблема в том, что ни в девяносто третьем, ни в двести первом сардукары никаких зверств на Дюне не чинили, и смерть мифического дитяти от рук мифических извергов рождает вопросы и сомнения. За туманной занавесью легенды мы находим два реальных факта: во-первых, после гибели безвинного младенца память о нем странным образом начисто вылетает у всех из головы - в последующие двадцать с лишним лет ни один человек, включая мать и отца, не то что не проронил ни слезинки, но даже ни разу не упомянул о юном страдальце, как если бы его и не было; во-вторых, в многотомной истории болезни Чани Кайнз руками многих авторитетных медиков (и к этому нам еще предстоит вернуться) в разные годы подробно расписано, как и почему она не может иметь детей. Клонирование у фрименов было запрещено, об усыновлении какого-то ребенка тоже никаких данных нет, так что, скорее всего, Лето-второй был плодом не супружеской любви, а литературного творчества.
Вторая легенда куда красочней и романтичней, нежели вклеенный для выжимания слезы эпизод с несостоявшимся наследником. Ведь Пол Муад'Диб не просто герой и освободитель, он еще и квизац хедерах, пророк, ясновидящий: стоит ему выпить Воды Жизни (экстракт гомогенизированных тканей эмбриона песчаного червя) - как он обретает способность различать в грядущем переплетение нитей бытия, узлы времени и еще бог знает что, а к концу жизни Атридес и вовсе начал видеть без помощи глаз. Здесь трудно сказать что-то определенное кроме того, что все эти истории абсолютно ничем не подтверждены и что сам император, судя по записям его разговоров, напротив, в свои чудесные способности искренне верил. За два десятилетия правления Пол Муад'Диб показал себя не слишком утонченным интриганом и откровенно бездарным администратором и полководцем - если это и есть проявление пророческого дара, то невольно согласишься с тезисом, что мистика и реальная жизнь никак друг с другом не связаны.
Зато настоящим, неподдельным героем - вернее, героиней того времени была леди Джессика. Ей не надо было учить язык - она знала арабский и чакобзу еще со школы ордена, кроме того, она единственная из всей семьи успела прочесть все предоставленные им материалы по фрименам и Дюне. Благодаря уму, выучке и интуитивному чутью она без всяких спайсовых настоек видела людей насквозь и мгновенно разобралась в сложных родственных отношениях хайдарабадского клана - выслушав ее первые суждения, Стилгар сразу же сделал Джессику Верховной Преподобной Матерью, дав ей, таким образом, высший духовный чин, и безоговорочно допустил в святая святых руководства. В отличие от герцога Атридеса, эмира совершенно не волновало, кто и как подумает о том, что он слушается советов женщины - Абу Резуни была нужна сама власть, а не ее показной фасад. Джессика прекрасно ориентировалась в международных делах, она сохранила связь с вездесущими Бене Гессерит, и в дальнейшем вся подготовка арракинской революции, все переговоры с эмиссарами ландсраата проходили при ее участии и под ее контролем. Перу Джессики принадлежит необычайно глубоко обоснованная программа постимперского развития Дюны - если бы Пол следовал рекомендациям матери, вполне вероятно, судьбы Арракиса могли сложиться иначе. Но ни в какие времена властители не любили ни слишком умных советников, ни мудрых советов.
Но именно в середине девяностых, когда Атридес еще был почтительным сыном, а Джессика со Стилгаром вовсю плели свою хитроумную военно-дипломатическую сеть, свято полагая нерушимым мир, в котором живут, этот мир как раз стремительно клонился к грозовому закату, сулившему великие перемены и для этих трех людей, и для всей Дюны. Невозможно даже перечислить причины столь скорого финала спайсовой эпохи. Ее кончину подготовила и заскорузлая коррумпированность имперской администрации, и потерявшая всякую меру алчность Гильдии Навигаторов, но самое главное - это естественный ход вещей. Великие Дома набрали силу и давно уже переросли изрядно подгнившие колодки центральной власти. У каждого государства был флот, и каждое правительство желало торговать и воевать независимо от прихотей Дома Коррино и ставок Гильдии. Транснациональным концернам монополия Космического Союза, поддержанная императорской властью, и вовсе стояла поперек горла, лишая всякой самостоятельности и вырывая из бюджетов грабительский процент. Противоречия мировых держав с порядком, замешанном на спайсе и монархии, все больше и больше переходили в открытый конфликт, а парламент становился гнездом оппозиции и крамолы. Ко всему прочему, в это время появились боровые присадки, квантовый компьютер, и как раз в девяносто первом году, еще до смерти герцога Лето, был испытан первый гиперпространственный Д-конвертор. Не погружаясь в глубины физики, можно сказать, что это устройство (в ту пору известное под названием "модулятор типа А") давало возможность "выровнять" соотношение двух сколь угодно далеко разнесенных точек через так называемое нуль-пространство и рассчитать управление параметрами перехода еще при "холодных" двигателях - это называлось "произвести закольцовку", - и скорректировать любой просчет можно было, выйдя из подпространства в каком угодно месте космоса, прекрасно обходясь без мистической поддержки ненасытных Навигаторов. Конвертор в тандеме с компьютером - вот формула вожделенной свободы передвижения, превращавшей спайсовую навигацию в нечто, граничащее с изощренным издевательством. В воздухе запахло сумасшедшими прибылями, но Гильдия, которая все это время, не жалея средств, вела настоящую кровавую войну и с изобретением, и с изобретателями, с трогательной скромностью заявила, что готова принять под свое крыло даже и пресловутые конверторы. Вот этого стерпеть уже не мог никто. Как я уже говорил, о борьбе ландсраата с императором и Гильдией можно писать отдельную книгу - со многими захватывающими сюжетными линиями, характерами, интригами и судьбами. К Дюне все это имеет косвенное отношение и потому выходит за рамки моего рассказа, но без нескольких слов о спайсовом заговоре обойтись все же нельзя. Собственно говоря, антиимператорская коалиция существовала столько же, сколько и императорская власть, но реальной, действующей организацией с конкретными вождями и твердо поставленными задачами она стала лишь с девяносто восьмого года, когда спайсовый кризис уже во весь рост стоял на пороге мировой экономики, а политический термометр вплотную приблизился к красной отметке. В эту оппозиционную корпорацию в той или иной степени входили все Сорок Великих Домов, но решения, как следует из секретных протоколов, принимали семь человек.

Уже неоднократно упомянутые протоколы появились на свет довольно курьезным способом: сознавая всю опасность предприятия и ни на грош не доверяя друг другу, мировые лидеры не придумали лучшего способа застраховаться от соседского вероломства, как фиксировать свои прения на бумаге и затем сообща подписывать. Невольно вспоминается бессмертный Билли Бонс: если уж дойдет до виселицы, так пусть на ней болтаются все. Ныне подобная фантазия представляется чудачеством, затеей сельской остроты, зато благодаря ей мы можем с достаточной степенью точности восстановить хронологию и характер событий. Длинная рука Шаддама до этих страшных улик не успела дотянуться - никем не потревоженные, они долежали в парламентских архивах до самого низложения императора, после чего утратили всякое юридическое значение, а Муаддибовых чистильщиков в анналы ландсраата не допустили. Дальше про невзрачную мраморную папку, похоже, попросту забыли. Несмотря на всю сенсационность и раритетность этих крамольных документов, читать их нестерпимо скучно. С преступных страниц не поднимаются цареубийственные кинжалы и не звучат бунтарские призывы, это скорее отчет о бухгалтерском совещании, сплошном, бесконечном торге и дележе грядущих доходов и властных полномочий - пуская в ход все возможные аргументы, каждый доказывал свое право на лучший кусок федерального каравая и зорко следил, чтобы тот не достался соседу. Поистине удивительно не то, что вся компания не закончила дискуссию в кандалах на Салузе Секундус, а то, что за три года почтенные нобльмены вдрызг не разругались и не передрались. Больше всех упирался и рядился сам барон Харконнен. Да, как ни трудно в это поверить, хозяин спайса был одним из главных заговорщиков. Дело в том, что Владимир и впрямь считал себя собственником арракинских богатств, и потому его не покидало чувство бессовестно обобранного человека. Во-первых, выдираемая прямо из-под пальцев и превышающая все мыслимые пределы императорская доля. Во-вторых - чисто разбойничьи скидки Гильдии. В-третьих - треплющая нервы вечная склока с инспекторами СНОАМ, разнюхивающими его дела по теневым операциям со спайсом. Где справедливость? Кроме того, оскорбленный барон решился сдать своего благодетеля-императора еще по двум довольно веским причинам. Первая та, что все харконненские махинации Шаддаму уже основательно надоели, император кипел гневом, и барон догадывался, что ему в ближайшее время не поздоровится. Второе - избавившись от опеки Гильдии, он рассчитывал под шумок вывезти с Дюны несколько незаконных партий спайса и, таким образом, еще немного проехать на подножке уходящего поезда. Несмотря на эту двойную игру, цену за свое отступничество барон заломил непомерную - а именно полную, без вычетов, долю в спайсовой прибыли - как если бы не было ни императора, ни Гильдии, ни СНОАМ. Лидеры ландсраата от такой наглости замолчали, переглянулись и пообещали. Барон в ответ кротко улыбнулся улыбкой старой добродушной жабы. Он еще не понял, что подписал себе смертный приговор. Все присутствующие прекрасно знали, что в случае успеха спайсовые цены ждет обвал и, следовательно, расплачиваться с бароном придется уже из новых доходов по новым ставкам - это страшное ярмо на много лет вперед, а коварный пройдоха уже теперь грозит шантажом. Не для того они собрались избавиться от императора и Гильдии, чтобы попасть в кабалу к Дому Харконненов.
За всеми этими финансовыми играми, интригами и уловками, напоминающими дележ шкуры неубитого медведя, с трудом можно различить контуры самого заговора, непосредственных оперативных ходов. Протокола с обсуждением конкретного плана в нашем распоряжении нет, но замысел абсолютно прозрачен. Никто не хотел потрясения устоев, менее всего главы парламента желали войн и революций. Смута дорога и непредсказуема, у императора возле спайсовой кормушки немало сильных сторонников, и как еще обернется дело - бог весть, запросто можно и головы не сносить. Мясорубка никому не нужна, нужна отмена запрета на компьютеры и антимонопольный указ. После этого, в условиях спайсового кризиса, Гильдию можно будет задушить, не снимая белых перчаток, а затем поставить точку и на императорском абсолютизме. Разумеется, нечего и думать подступиться к Шаддаму с предложением реформ - полубезумный старик, несмотря на все свои скандалы с Гильдией, отлично понимает - рухнет спайс, рухнет и императорская власть, а власть он выпустит только в гробу. Поэтому нужен тихий, мирный дворцовый переворот, в результате которого император на более или менее почетных условиях уступит место преемнику, и на трон сядет человек, всецело преданный парламенту и Конфедерации Сорока Домов. Дальше - высочайший указ о компьютерах и монополии, дело сделано, и, упаси бог, никакого мирового заговора. Да, но кто этот преемник? Каждый из лидеров немедленно выдвинул собственного кандидата, и немедленно все эти кандидаты были отвергнуты. От императорского венца по-прежнему исходил страшный, неодолимый соблазн, и дать преимущество какому-то одному из Домов, пусть даже и самому достойному, значило заложить в фундамент всего задуманного будущего строения бомбу неизбежной свары с новой деспотией. Поэтому было решено: никого из своих, претендент должен быть сугубо нейтральным. Тут, однако, ситуация начала походить на головоломку. Император обязан быть родовитым, авторитетным, но при этом не связанным с бизнесом ни одного из Великих Домов и полностью зависимым от ландсраата. Где же такого взять? Но на Дюне, в пустынной глуши, прозябает молодой Атридес - герцог королевских кровей, праправнук Шаддама II, опальный и отверженный. Он не в ладах с федеральной властью, у него нет средств, зато есть весьма практичная и честолюбивая мамаша и, кроме того, уже сейчас - контроль над значительной частью добычи спайса. Еще одна немаловажная деталь - ему не за что любить барона Владимира. Записей бесед, где в той или иной форме речь бы шла о голове Харконнена-старшего, не существует, но имеется стенограмма разговора эмиссаров парламента с Фейдом-Раутой Харконненом, племянником и наследником барона, где высшие чины законодательной власти открыто предлагают ему участвовать в убийстве дяди. Дата указывает на то, что мысль извести всем осточертевшего интригана засела в правительственных умах очень давно. В оплату за предательство Фейд-Раута получал высочайшее подтверждение своих наследных прав, все дядины земли на Арракисе - разумеется, без спайсовых доходов, - а также амнистию за различные грязные дела, которых за ним, несмотря на нежный возраст, числилось немало, и самое главное - прощение завораживающих своими размерами харконненских долгов. Идею прикончить родного дядю Фейд встретил с восторгом, и тут же предложил самого себя в императоры, клятвенно обещая перерезать все глотки, какие ему велят, плюс еще столько же от щедрости натуры. На это посланцы спикера в доступных выражениях объяснили не в меру пылкому юнцу, что вот только Харконнена на троне им еще и не хватало; альтернатива же парламентскому сценарию для Фейда очень простая. До вульгарности простая, и никакие замки, расстояния и хитрости от нее не спасут. Трудно спорить со стволом, упертым тебе в лоб, и Фейд согласился, тем более, что успех заговора приводил его в первую сотню самых богатых людей мира. Но в воспаленном мозгу маньяка и садиста, не разлетевшемся по стенам и потолку, а уцелевшем на своем месте, что-то сдвинулось и перемкнуло; с тех самых пор Фейд бешеной, неоправданной ненавистью возненавидел своего соперника, счастливчика Пола Атридеса. Парламентский план готовил будущему барону страшнейшее, по понятиям того, унижение, и вину за этот кажущийся позор и еще какие-то неведомые обиды бесноватый Харконнен возложил на везучего кузена, сделав месть смыслом и религией всей оставшейся жизни. Мы увидим, что даже смерть - и его врага, и его собственная - не сумела остановить этого фанатика.

Тем временем на Дюну зачастили странные контрабандисты. Они ничего не закупали, не привозили и не вывозили, а только вели долгие задушевные беседы с Полом, Джессикой и Стилгаром; также за столом переговоров обычно присутствовали главы основных родов Северного Магриба, и вот чудо - харконненские спецслужбы с трогательной рассеянностью не замечали этих конференций! Консультации с таинственными иноземными гостями продолжались непрерывно все полтора года, вплоть до последнего часа перед теми событиями, которые позже нарекут арракинской революцией. Без лишнего шума, почти что скрытно, в Хайдарабаде разместилась целая штаб-студия с репортерами, режиссерами, операторами и неимоверным количеством самого дорогого современного оборудования, включая электростанцию и собственный спутник связи на стационарной орбите. Несколько месяцев дни и ночи напролет высококлассные специалисты ставили Муад'Дибу речь, работали над внешностью и стилем поведения; художники по костюмам перекраивали и комбинировали фрименские фольклорные наряды и парадные одеяния, выстраивая нужную фактуру и колорит, спичрайтеры не поднимались из-за компьютеров, а режиссеры и ассистенты жарко дышали всем в затылок. Для Арракиса наступали великие времена.
И вот, наконец, мужественное лицо Пола Муад'Диба - с тщательно выбеленной прядью, модной легкой щетиной, мудрым и чуть усталым прищуром красивых голубых глаз - появилось и уже больше не сходило с журнальных обложек и телевизионных экранов. Смотрите, какой удалец-молодец появился у нас на Дюне! Он суров, но справедлив, защищает свой народ, который за него хоть в огонь, хоть в воду, он разумен, тверд, молод, перспективен - и из очень хорошей семьи. С этого исторического момента и берет начало официальная версия - магрибских фрименов объявили всем населением Дюны. В прессе покатилась волна публикаций - о, эти фримены! Прекрасная, гордая нация, но их притесняют, угнетают, их земли нещадно эксплуатируют, а ведь именно они законные хозяева спайса; геноцид, творимый имперской администрацией, ужасен и плохо кончится; безумная, гибельная политика Шаддама в отношении коренного населения переполнила чашу терпения - народ-воин встал на защиту своих детей! Счастье, что у него есть такой лидер, как Пол Атридес-Муад'Диб, иначе бы Арракис потонул в кровавой каше. "Мой отец умер за эту землю, - гневно, но с достоинством говорил на одной из бесчисленных пресс-конференций романтический герой пустыни. - На этой земле родилась моя сестра. Нас убивают. Мы желаем лишь одного - справедливости". Пораженные зрители вряд ли догадывались, что все свои интервью неуловимый вождь повстанцев давал не в таинственной, затерянной в неведомых просторах пещере, куда журналистов доставляли с завязанными глазами, а в двух шагах от столицы, у съетча Табр - заурядной фабрики стилсьютов, и что уже за сто километров от этого места мало кто слышал о том, как безвестный хайдарабадский инструктор вдруг сделался пламенным борцом за свободу и счастье людей. Здесь же, в скалах Табра, снимали и самые красочные эпизоды боевых действий. Впрочем, партизанская война разгоралась и на полном серьезе - подвластные Стилгару кланы, у которых неожиданно появилась пропасть оружия, денег и снаряжения, не на шутку принялись беспокоить федеральных менеджеров - промыслы Северного Рифта залихорадило, пресса вновь ударила в там-тамы: подручные императора утратили дееспособность и потеряли всякий контроль над добычей, они демонстрируют полную некомпетентность, доведя дело до кризиса; перебои с поставками и галопирующие цены - вот плоды неразумного подхода к проблеме фрименов, даешь переговоры с Муад'Дибом, его дело правое. Публике было невдомек, что спайсовый кризис на девяносто процентов есть произведение не арракинских неурядиц, а тактики СНОАМ, где ландсраат, оттеснив императора, захватил главенствующие позиции; что цены взвинчивает барон Харконнен, которому показалось мало парламентской компенсации за экономический ущерб. Люди слушали авторитетные суждения о надвигающейся экономической катастрофе, смотрели репортажи о войне о пустыне и невольно задавались вопросом: а куда же смотрит верховная власть?
Разумеется, Шаддам, которого по всем правилам травили, точно вепря на охоте, не мог не понимать, к чему клонится дело. Но большинство властных козырей уже было выбито из его рук, поредевший клан Коррино утратил единство, и вдобавок именно в тот решающий момент Шаддам допустил несколько непростительных ошибок. Император полагал несокрушимыми свои позиции в СНОАМ, в то время как руководство концерна, предчувствуя грядущую катастрофу, давно уже перебежало под крылышко парламента. Шаддам полностью находился под влиянием лидеров ордена Бене Гессерит, а они позорно проворонили ситуацию на Дюне и недооценили масштабы спайсового кризиса. Как знать, если император хотя бы на полгода раньше ввел на Арракис войска, уничтожил или, по крайней мере, рассеял отряды фрименов в районе Северного Рифта, представлявшие в то время вполне доступную мишень, и назначил прямое управление распределением спайса, может быть, и не сиживать Полу на троне из хагальского кварца. Да, Шаддам сделал все это - ввел войска, объявил секвестр, - но с недопустимым, гибельным опозданием, когда у него уже не было поддержки ни армии, ни банкиров, ни даже собственного двора. Что уж совсем странно и непонятно в этой истории, так это позиция Гильдии Навигаторов: выступив в роли пассивных сообщников ландсраата, Космический Союз практически вырыл себе могилу. О переговорах парламента с Гильдией известно только то, что таковые действительно имели место и происходили в обстановке строжайшей секретности - нет ни записей, ни свидетельств, - но, судя по всему, спикер Карл Валуа, политик столь же талантливый, сколь и вероломный, попросту обманул гильдийцев, представив дело как обычное смещение ставшего неугодным правителя, и стократно обиженные Шаддамом Навигаторы поддались хитрости прожженного дипломата. И в самом деле, как можно было себе представить, что кто-то решится тронуть такую священную корову мировой экономики, как спайс, или замахнуться на монополию Союза? Гильдия проявила необъяснимую, фатальную недальновидность и за свое пособничество заплатила цену, какая в ту пору и прийти не могла в одурманенные меланжем головы Навигаторов. Как бы то ни было, к лету двести первого года парламентские егеря плотно обложили императора и уверенно гнали туда, где ждала засада. Спайсовый скандал достиг пика, общественность накалилась, и у Шаддама не оставалось иного выхода, кроме как самому лететь на Дюну и разбираться на месте. Он догадывался, что обратно его, скорее всего, уже не выпустят - недаром полет проходил под эскортом объединенного флота Великих Домов, своеобразного почетного конвоя, - но выбора уже не было. Двадцать пятого июля император прибыл на Арракис, и через несколько часов началась арракинская революция - одно из самых любопытных представлений, какие только видела история.

Как раз в канун визита императора на Дюну штаб Муад'Диба, согласно сценарию, наносит очередной удар - в прессу запускается настоящая бомба, по всем каналам прокатывается ошеломляющая весть: в результате долгого и кропотливого журналистского расследования открылось, что Лето Атридеса, отца Пола Муад'Диба, убил не кто иной, как барон Харконнен при поддержке самого императора, который дал ему для этой цели сардукаров - свой жестокий непобедимый спецназ. Момент выбран на редкость удачно: барон, прилетевший на Дюну вместе с Шаддамом, не успев ни единым словом ответить на столь внезапно обрушившееся на него обвинение, неожиданно умирает глухой, загадочной смертью; официальная версия тут же не замедлила нарисовать сцену его эффектной гибели от руки малолетней Немезиды, его собственной внучки, двухлетней сестры Пола, Алии. Кстати, в суматохе этих торопливых и не слишком понятных перепалок, кратким, не вызывающим никакого отклика эпизодом, мелькает смерть сына Муад'Диба - Лето-младшего. Но все сработано настолько топорно, неприкрытая режиссура парламентских постановщиков так лезет в глаза, что нехитрый замысел проступает во всей бесстыдной наготе; миф о злокозненном сговоре императора и его преступного клеврета явно целит сразу в нескольких, вполне очевидных зайцев. Распадается страшная долговая удавка, сплетенная бароном Владимиром, старик сделал свое дело, и на его опасных амбициях можно ставить долгожданную точку; репутация императора подмочена еще с одной стороны, а молодой Атридес переходит в амплуа справедливого мстителя, да еще с отблеском батюшкиного мученического венца. Крошке Алие было к тому моменту не два года, а полных девять лет - впрочем, зная ее характер, вряд ли хоть кто-то усомнится в том, что эта дама в любом возрасте была способна убить кого угодно, тут дело в другом: во-первых, к моменту описываемых событий ее просто не было в Арракине, а во-вторых, кто в это время перебил всю свиту барона, около шестидесяти человек, тоже Алия? В живых остался - точнее, был оставлен - только Фейд Раута, у него, как мы увидим, в этом фарсе своя, особая роль.
А тем временем действие продолжается - в духе не то былины, не то вестерна. Взорвав скалы атомной бомбой (!), неким чудом недосягаемый для радиации Пол Муад'Диб со своим войском подлетает на пустынных червях к самому императорскому кораблю, в полчаса наголову разбивает пять легионов сардукаров и захватывает императора в плен. Вот это да.
Увы. У любого, кто побывал на Дюне, даже не покидая космопорта, история о лихой атаке на червях не может вызвать ничего, кроме смеха. Арракинское нагорье в районе столицы и места посадки императорского лихтера отделяют от первых песчаных барханов несколько горных кряжей и семисот-восьмисот метровый обрыв Защитной Стены. Даже если поверить, что Муаддибовы черви, словно пташки, взлетели на почти километровую высоту, то и в таком случае заставить пустынных исполинов скакать по горам невозможно и в дурном сне. Еще более поразительное чудо с пятью легионами сардукаров (а ведь это целая армия): едва успев оказать фрименам мало-мальски заметное сопротивление, отборное императорское войско таинственным образом исчезло, будто растаяло, и вы напрасно искали бы на Дюне хоть какой-то след погибшей или плененной гвардии. Видимо, на самом деле все произошло гораздо прозаичнее. Воинство Муад'Диба спокойно дождалось императора в Арракине, и тотчас же после посадки, без всякого сопротивления Шаддам был арестован и препровожден в хорошо нам знакомый дворец Фенрингов. По дороге верные помощники Атридеса, уже вызубрившие повесть о вероломстве Харконнена и трагической кончине герцога Лето, а также помнящие твердые наставления парламентских инструкторов, расторопно избавились от барона Владимира и всей его команды, дабы те не сболтнули лишнего, во время предстоящего спектакля. Что же касается бомбы - если ее и взрывали, то с исключительно декоративной целью.
Итак, пленников доставляют в парадный зал дворца. Здесь уже установлены камеры и действо снимается для последующей трансляции на весь мир. Императора Шаддама IV сопровождает его злой гений - преподобная Хелен Моахим, с ним также дочь Ирулэн и старый друг граф Фенринг; кроме того, здесь же молодой Фейд Харконнен и представители Союза Навигаторов. Этот список не открывает ничего нового, но вот о чем с удивительным упорством забывают упомянуть официальные летописцы: практически в полном составе в зале находится руководство СНОАМ. Именно к этим господам обращены, по сути дела, все реплики императора, все его красноречивые взгляды, от них он ждет решающей поддержки и на них обращен его высочайший гнев. Но финансовые воротилы как в рот воды набрали - их не видно и не слышно, и само их молчание есть окончательный и недвусмысленный приговор Шаддаму. Император берет слово первым. Он с яростью обрушивается на Муад'Диба, обвиняет в нарушении Конвенции, неуважении к престолу, обзывает выскочкой и в довершение грозит флотом, выстроившимся на орбите Дюны. Разумеется, все это полный блеф. Шаддаму прекрасно известно, что объединенные силы Сорока Домов вовсе не собираются его защищать, а напротив, стерегут, как бы он в суете не сбежал, воспользовавшись ура-патриотическим порывом какого-нибудь шального капитана. Но императору невдомек, что этой угрозой он невольно подыгрывает Муад'Дибу, избавляя того от необходимости искать повод для программного монолога. У Пола все расписано как по нотам. На императорский блеф он отвечает блефом еще более великолепным. Атридес сдвигает брови и, обратившись к представителям Союза, властно требует убрать от Дюны эскадры объединенной группировки - в противном случае он уничтожит весь спайс на планете, затопив месторождения водой. Подобное заявление не просто чепуха, а чепуха в кубе. И Пол, и Навигаторы превосходно знают, что нападать никто не собирается; обе стороны понимают, что военный флот нельзя одним махом, будто школьников по звонку, распустить по домам, и уж совершенно невозможно ликвидировать бесконечно мигрирующие спайсовые слои, не связанные ни с шахтами, ни со скважинами - для этого не хватит воды на всей Дюне, растопи хоть полярные шапки. Но у балагана свои законы, подчас далекие от реальности - будущий император и его сценические партнеры озабочены лишь тем, чтобы миллионы зрителей, мало смыслящих в технических тонкостях, по достоинству оценили грозную решимость и силу характера владыки. Посовещавшись, Навигаторы спешат к аппаратам связи. Пол - и это явная сценарная недоработка - о них тут же забывает, неприятельские крейсеры его больше не интересует, Муад'Диба охватывает припадок ораторского психоза, столь печально всем знакомого по последующим временам. Хозяин Дюны мечет громы и молнии, доказывая всей Вселенной свою правоту и власть над спайсом, он на ходу изобретает притчи, ядовитым сарказмом сметает с лица земли императора и диким криком насмерть пугает бедную старушку Хелен. Разбушевавшегося Атридеса приводит в себя, как ни странно, Фейд Харконнен. Похоже, устав от затянувшейся перебранки, он неожиданно вызывает герцога на ритуальный поединок - канли. Слегка опомнившись, Пол берется за священный фрименский нож и переходит к следующему номеру программы. Вряд ли найдется человек, который ни разу не видел записи схватки между Полом Атридесом и Фейдом Харконненом. Семь минут изумительных наскоков, подскоков, ударов, уверток, ухваток, и вот роковой выпад, лезвие ножа из зуба червя по рукоятку уходит под подбородок барона, достав, по-видимому, до самых мозгов. Кровь, общий вопль, труп уносят, Муад'Диб поднимает клинок жестом триумфатора, восторг и гром аплодисментов.

***
Отвлечемся. Можно долго ломать голову над тем, как это Атридес и агенты ландсраата буквально в полушаге от заветной цели могли пойти на такой безумный, неоправданный риск? Что за необходимость, что за безрассудство? Разгадка, впрочем, давно известна, хотя ей и не суждено было попасть на страницы официальной версии. Первое свидетельство о посмертной судьбе Фейда Рауты оставил Уолтер Брэдли, он же Владимир Синельников, культурный атташе Крэймондской ассоциации; в истории Дюны ему суждено сыграть немаловажную роль - об этом речь впереди. Этот дипломат и разведчик, обладая прекрасной профессиональной наблюдательностью, кроме того, еще искусно владел пером, и его записным книжкам мы обязаны очень многим из того, что сегодня знаем об Арракисе. Зимой двести второго года, будучи по делам в Джайпуре, Синельников зашел в бар какого-то казино, и там нос к носу столкнулся с убитым Фейдом-Раутой. Покойник был изрядно навеселе и, кстати, оказался владельцем заведения. Обрадовавшись знакомому, Фейд приглашает гостя к себе в кабинет и дальше, во время зверской попойки, излагает свои взгляды на прошлое и будущее. - Володя! - ревел новоявленный барон Харконнен, стуча кулаком по столу так, что огненный продукт братьев Чивас штормило в хрустальных восьмигранных берегах. - И ты, даже ты поверил, что этот говнюк, эта срань господня Атридес справился со мной? Да он дешевка, он пустое место... Володя, они мне дали денег, дали мне все, нам, говорят, нужен эффект, и Гьеди Прайм теперь моя, но я не уехал, нет, у меня там заводы, земли - плевать, я буду сидеть здесь, буду ждать, и я дождусь, мы выйдем один на один по-настоящему, и ты увидишь, и все увидят, кто из нас дерьмо, а кто нет. Захваченный своей идеей фикс, Харконнен и в самом деле проявил редкостное упорство и стойкость. Он действительно остался на Дюне, благодаря богатству и связям добился расположения Феллаха-эт-Дина, номинального главы Конфедерации Южных Эмиратов, женился на девушке из очень знатного рода, чем приобрел себе весьма и весьма влиятельную родню, и в итоге создал собственные вооруженные силы, дабы по мере возможности отравлять императору удовольствие от власти. Все это время Фейд, с непоколебимой верой в ему одному понятную справедливость мщения, ждал того шанса, который обязана была предоставить судьба. И через десять лет его час пришел.
Но вернемся в июль двести первого. После смерти Фейда-Рауты у императора уже не остается иллюзий относительно собственной участи. Шаддам пытается цепляться за процессуально-ритуальный этикет и полумольбой-полуприказом гонит графа Фенринга вызвать Муад'Диба на бой. Но граф, первый клинок двора и старинный друг императора, тоже успел получить свою порцию промывания мозгов - ему вовсе не улыбается стать той соломинкой, которую утащит на дно утопающий. Лукавый царедворец отказывается, и потерявший самообладание Шаддам закатывает ему отнюдь не символическую оплеуху. Карты открыты, и начинается торг. Муад'Диб требует престол, императорскую долю в СНОАМ и принцессу Ирулэн. Взамен Шаддаму предлагается почетная ссылка на Салузу Секундус, планету-тюрьму, некогда самим же императором и оборудованную - вот уж действительно, не рой другому яму! В случае отказа исход очевиден. Однако Шаддам - надо отдать должное его мужеству - все еще держит паузу. Но перепуганная бабушка Моахим советует сдаваться, представители Союза куда-то исчезли, лидеры СНОАМ грозно молчат, друзья отреклись, и самый последний удар императору наносит дочь. В изысканной изящно завуалированной форме она советует отцу не валять дурака и соглашаться на предложенные условия. Шаддам слишком политик, чтобы несгибаемо стоять на своем до конца в буквальном смысле слова - он угрюмо кивает и, бросив на прощание известное обвинение в отцеубийстве, покидает зал. На этом арракинская революция успешно завершилась.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Финал арракинской революции знаменуется еще и тем, что, как ни странно, ставит точку в официальной версии. Вслед за Шаддамом из жизни Муад'Диба невидимым строем навсегда ушли все официальные летописцы, и рассуждения о том, что эпоха императора Атридеса породила невиданное количество историков - беспардонное вранье. Эпоха императора Атридеса породила невиданное количество бредовой беллетристики, основанной на скудных публикациях двухсотлетней давности; незабвенная официальная версия, несмотря на все ее безудержное стремление к искажению, подтасовке и замалчиванию фактов, все же была хоть сколько-то доказательной исторической концепцией, с которой, по крайней мере, было о чем спорить - во всем, что сказано о событиях после двести первого года, предмет для полемики просто отсутствует. Все позднейшее - это сборник сказок и анекдотов из жизни Муад'Диба, полный гхол, карликов и лицевых танцоров; там вы найдет повесть о металлических глазах, о ясновидении слепого императора, о чудесном воскресении Дункана Айдахо - но ни слова о роли ландсраата в крушении Империи и гибели Пола Атридеса, об отчаянной схватке Гильдии с парламентом, о войне, похоронившей спайс, о двух джихадах, опустошивших Дюну... Даже свадьба и коронация Му-ад'Диба не попали на эти страницы. За двадцать лет правления Атридеса историки уступили место журналистам - да и те не слишком дарили Арракис своим вниманием. В архивных блоках новостей мы находим немногочисленные скупые заметки, редкие строчки экономических сводок, да темпераментные выступления и интервью Алии. Из этих сухих сообщений можно было узнать, что бюрократия Южной Конфедерации то требует отмены таких-то и таких-то санкций, то переживает какие-то неясные беспорядки, то протестует против опять-таки мало кому известных конвенций. Ничего удивительного в этом нет, и в былые дни человек, заливая бензин в бак своей машины, тоже не слишком интересовался подробностями жизни нефтяных шейхов и вряд ли мог бы сказать, как называется столица Саудовской Аравии. Те же избранные, что за очень солидными и плотно закрытыми дверями решали, сколько будет стоить баррель нефти и как эту нефть делить, были, разумеется, в курсе всех подробностей, но вовсе не торопились поделиться своей осведомленностью с окружающим миром. Короче, усилиями властей предержащих, и без этих усилий, Дюна перестала быть сенсацией. Публика постепенно позабыла императора-мессию и героев-фрименов, словно те однажды испарились с раскаленной поверхности далеких пустынь. Некоторое оживление вызвало известие о смерти Муад'Диба, но очень ненадолго. Таким образом, когда двести с лишним лет спустя на Дюну, Атридесов и спайсовые приключения вспыхнула мода, авторы всевозможных бестселлеров, теле- и киносериалов оказались в весьма затруднительном положении - никакой, даже пресловутой официальной версии происшествий десятых годов у них не было. На Дюну они не полетели - далеко, в архивы не пошли - вероятно, просто не знали, где это находится, но духом не пали и бодро взялись за дело. На основе каких-то заметок и докладов, бог знает чьих воспоминаний ("Вот, помню, однажды дедушка рассказывал...") и добавленных по ходу дела собственных изобретений, выбросив из истории десять с лишним лет, сюжет кое-как довели до фантастической гибели императора - эпизода маловразумительного, зато с патетическим налетом. Но после двадцать первого года, когда на Дюне был введен протекторат, а романтическая эпоха спайсовых войн и экспедиций безнадежно отошла в прошлое, нашим сочинителям пришлось уж и совсем туго. Писать стало не о чем, но кому же хочется расставаться с любимыми героями и гонорарами? От истории откровенно отмахнулись, вновь заскрипели перья, и пошло-поехало уже нечто невообразимое. Перво-наперво наши сценаристы перетряхнули мешок со старыми трюками, и на Дюне вновь неожиданно появился бессменный злодей барон Харконнен, а леди Джессика вдруг снова стала агентом Бене Гессерит. Дальше еще занятнее. Император Муад'Диб, оказывается, вовсе не умер, а превратился в загадочного Пустынного Проповедника, который взялся громить и клеймить фрименов за отступничество от традиций и даже устроил скандал родной сестре прямо посреди храмовой площади. А в Алие, как в шварцевском короле из "Обыкновенного чуда", вдруг проснулся дедушка с материнской стороны, и давай куролесить. Поселившись в ее мозгу, он стращает бедняжку головной болью, она его в ответ - аспирином, но в итоге душевные силы ей изменяют, и она выбрасывается в окно. Правда, там бронированное стекло, но не беда, это стекло разбивает для нее племянник. Лето Второй, сын Муад'Диба, своей могучей рукой, покрытой оболочкой из песчаных форелей, которые особыми ресничками проросли Лето насквозь, отчего тот приобрел небывалую силу, безудержно заскакал с дюны на дюну, начал все крушить и почти что летать. Кончилось это, однако, плохо, потому что через четыре тысячи лет он сам превратился в Шай-Хулуда, громадного песчаного червя. Тем временем на Дюну валом повалили клоны-гхолы покойного Дункана Айдахо, и Лето Второй, червь-император, давил их своей тушей, спрыгивая со специальной тележки. А Гарни Холлек... и так далее, в духе тех исторических комментариев, что Гек Финн некогда излагал одному простодушному негру. Бессмысленно в подобной ситуации объяснять и доказывать, что леди Джессика никогда не возвращалась на Дюну с Каладана, что Гарни Холлека к тому времени давно не было в живых, что Пустынный Проповедник - это конкретный человек с конкретной биографией, не имеющий никакого отношения к покойному императору, что все истории о детях Муад'Диба - более чем сомнительный и ничем не подтвержденный миф... Бессмысленно, поскольку это болезненное нагромождение нелепостей, сродни сказкам о чудесной вычислительной машине "Алдан", ныне и есть официальная версия, и тысячи людей, у которых достало терпения все это дочитать и досмотреть, пребывают в уверенности, что уж они-то знают, как там оно вышло на Дюне.

Однако напомню еще раз: после революции арракинские архивы, в отличие от парламентских уже более не подвергались никаким чисткам и изъятиям, а потому воссоздание реальной картины событий, пусть даже и с неизбежными погрешностями, вызывает затруднения лишь чисто технические. Произошла, в сущности, самая обыкновенная вещь, случавшаяся при многих переворотах всех веков: марионетка сорвалась с ниточек, кукла взбунтовалась против кукловода. Пол Атридес прекрасно отдает себе отчет, да ему об этом и сказано со всей откровенностью: едва он выполнит свое предназначение, подпишет необходимые указы и скажет положенные тронные речи, его незамедлительно отправят туда же, откуда он пришел, наградив, в благодарность, порядочным пенсионом и правлением над лишним десятком фрименов - дальше уже ни плохой, ни хороший император ландсраату не нужен. Но душу Пола еще с горьких каладанских времен подспудно сжигает недобрый огонь честолюбия. Что ему грядущие подачки парламента, что ему крохи власти в деревенском захолустье, когда он уже сейчас стоит у кормила Империи! Никогда по своей воле он не сойдет с этих вершин, пусть будет что будет, пусть суждено сложить голову на этом пути, но к мелочам и суете безвестности он больше не вернется, и последний его вздох будет вздохом императора. Хватит с него унижений по милости самодура отца и смертной тоски забвения в пустыне, второго шанса никто не даст, смерть так смерть, зато на императорском троне. Механику текущей ситуации Муад'Диб давно знал назубок, и совершенно неожиданно для его высоких покровителей, вручивших ему императорские полномочия временно и формально, он эти полномочия реализует в полную силу, а именно: молниеносно договорившись с некоторыми Великими Домами, дает им значительные спайсовые льготы, чем сразу раскалывает ряды противника, затем поднимает официальные закупочные цены. Это чистейшей воды дипломатия, но биржа тут же чутко реагирует, и рентабельность операций с меланжем, уже черпнувшая бортом ледяной кризисной водицы, несколько выравнивается, что приводит к очень важному результату: Пол приобретает себе такого важного сторонника, как Космический Союз. Навигаторы, быстро смекнув, что парень разобрался, с кем он скован одной цепью, спешно сели за стол переговоров, в чаянии выиграть у ландсраата ферзя - и выиграли! Заручившись поддержкой Союза, Пол наконец-то мог уверенно взглянуть в глаза своим парламентским благодетелям - теперь задвинуть его в угол не так-то просто.
Такая измена ставленника оказалась для лидеров ландсраата неприятным сюрпризом, но отнюдь не катастрофой. Было бы странно, если бы спикер Валуа и другие официальные лица из разных планетных систем и галактик заранее не предусмотрели подобной возможности и не подстраховались. Такой страховкой стал Арракинский договор, он же Арракинская хартия, - увесистая папка документов, подписанная Полом Атридесом еще задолго до того, как он с комфортом устроился на резной мерцающей глыбе хагальского кварца. Эти бумаги (опубликованные, кстати, в день коронации) превращали императора в чрезвычайно мирное и безобидное существо. Под анестезией замысловатых юридических формулировок монарху удалили два наиболее опасных для парламента клыка: военный флот и контрольный пакет в СНОАМ. Не имея решающей поддержки ни одного из Великих Домов, с учетом еще нескольких деталей помельче, император из всемогущего владыки становился просто высокооплачиваемым чиновником, правда, с довольно серьезными правами. Поэтому бунт Атридеса был неожиданностью хотя и досадной, но вполне преодолимой. Само же осложнение, вызванное демаршем заартачившегося Пола, заключалось в том, что экономике, даже по самым смелым прогнозам, еще немалый срок предстояло быть спайсовой - возвращение компьютеров не могло изменить мир мгновенно, словно по мановению волшебной палочки, а поскольку Муад'Диб пока что не спешил подписывать соответствующие указы, застарелый конфликт с императором и Гильдией, хотя и утратив былую остроту, по-прежнему оставался неразрешенным.
Однако здесь история принимает уж и совсем интересный оборот. Дело в том, что Пол вовсе не торопился сжигать за собой парламентские корабли и мосты. Желая любой ценой удержаться у власти - пусть бы даже и в таком куцем, усеченном варианте, Атридес повел политику двойственную и, если смотреть со стороны, довольно лукавую. Перед ним стояла более чем определенная альтернатива: или, твердой рукой приняв бразды правления, открыто высказать ландсраату свои претензии и, опираясь на Гильдию, а также на преданную ему часть фрименов и неоспоримую в ту пору власть спайса, вступить в борьбу за мошенническим, по сути, путем украденные у него права императора, или же наоборот, послушав советов матери, заключить с парламентом союз, заранее отречься от всех монарших привилегий и попытаться заложить на Дюне тот фундамент неспайсовой цивилизации, на который можно было бы опереться в наступающую эпоху крутых перемен. С политической точки зрения оба пути достаточно сомнительны, однако в перспективе все же сулили какие-то возможности, однако в погоне за призраком могущества Пол выбрал третий - промежуточный и, в конечном счете, гибельный, ибо тут середина оказалась отнюдь не золотой. Муад'Диб не пожелал расстаться с императорским титулом, но и не хотел ссориться с ландсраатом. Он не вернул себе ни армии, ни финансовых рычагов управления, и одновременно палец о палец не ударил, чтобы привлечь на свою сторону большинство фрименов у себя на Арракисе. Атридес брал деньги и у Великих Домов, и у Гильдии, в итоге обманывая и тех и других. Он требовал к себе отношения как к полноправному императору, но и шагу не сделал, чтобы эти права отстоять. Муад'Диб рыдал о собственной горькой доле властителя - и спокойно смотрел на уничтожение нации во время так называемого джихада.

Для Джессики тактика, избранная Полом, стала жесточайшим разочарованием, а все поведение сына - потрясение ем, особенно тяжелым в силу его неожиданности. Леди Джессика всегда считала Пола единомышленником и, приложив все усилия, чтобы возвести его на престол, она ни минуты не сомневалась, что в дальнейшем они вместе начнут осуществлять ее план постреволюционных реформ. Об этом проекте я уже говорил - несмотря на то, что текста какого-то единого, всеохватывающего документа на сегодняшний день у нас нет, по имеющимся письмам и черновикам замысел Джессики можно представить себе достаточно ясно. Лучше очень и очень многих дальновидная жрица понимала, сколь недолог срок, отпущенный спайсу, и как важно успеть воспользоваться отпущенными на это время возможностями, поскольку вместе со спайсовым песком в часах истории убывает и императорская власть. Во-первых, Джессика предполагала как можно скорее созвать конференцию всех государств, добывающих спайс, и наконец законно распределить федеральные квоты. Это позволило бы если и не ликвидировать, то по крайней мере очень основательно пригасить пожар вековой распри между официальной и неофициальной властью, и хотя бы в малой степени приоткрыть пути к последующему объединению. Во-вторых, она полагала необходимым акционировать все добывающие предприятия, а также императорскую долю в СНОАМ, и на основании этого вступать в мировой экономический совет на общих основаниях, дабы вдруг не оказаться на финансовой обочине с никому не нужным титулом и пустыми карманами. Далее Джессика собиралась, не откладывая в долгий ящик, вложить как можно больше денег в развитие на Дюне неспайсовых отраслей индустрии и максимальному вовлечению в них фрименов, а сверх того - в разработку государственных культурных программ, поскольку нищающие и изолированные от всего мира кланы - скверная опора любому режиму. Естественно, что ни о каком царском своеволии, императорском надзаконном произволе при подобном подходе к делу и речи быть не может, а потому для Пола, вдохнувшего отравы властолюбия, оценившего и впитавшего атмосферу всесилия и роскоши двора Шаддама, планы Джессики - полнейший зарез. Он уже видит себя властелином Вселенной, первым артистом на мировой сцене, мастером политической игры, и самые разумные доводы, разрушающие его эйфорию, воспринимает в первую очередь как угрозу, и неважно, что эта угроза исходит от такого верного друга, как родная мать. Но именно Джессика первая указала сыну на самую что ни на есть реальную, а не мифическую опасность, выраставшую из его сознательного помрачения души. Этим ощущением тревоги, надвигающегося ужаса пронизаны все ее обращения к Полу; имя и суть ее пророческих предостережений некогда великолепно выразил Дали в своем бессмертном полотне - предчувствие гражданской войны. То, что упорно отказывается замечать Пол, для Джессики ясно, как божий день: фримены втянуты в рискованную политическую склоку, в беспощадное столкновение чужих интересов, спайсовый кризис нарастает, и если твердой рукой не удержать ситуацию, начиненная оружием Дюна быстро превратится в пороховую бочку. Магрибские кланы уже противопоставили себя всей остальной пустыне, и при неумном правлении малейшая перемена властных ветров заставит конфликт запылать ярким пламенем. На первых порах от Муад'Диба требуется совсем немного: объявить сход родов обоих Рифтов, включая оппозиционные Южные Эмираты, и ввести что-нибудь наподобие самой пустяковой конституции - уже это разрядило бы обстановку и направило неурядицы в русло переговоров. Но фримены больше не занимают Муад'Диба, он поглощен играми с парламентом и Гильдией, что же до нормализации положения на Дюне, то нового Махди хватает лишь на то, чтобы с попугайской заученностью повторять одну и ту же фразу: "То, что получат Свободные, даст им Муад'Диб". Однако что же именно Пол собирался дать соплеменникам, так и осталось загадкой. Джессика наблюдала за маневрами Пола с чувством растерянности и отвращения. Менее всего она ожидала, что сын променяет все их совместные планы, все свое воспитание на торопливо склеенную маску великого святого воина и самодержца, и какое-то время честно пыталась образумить увлекшегося императора. Последовала серия "ледяных скандалов", как позже выразилась Алия. Почти год длится эта тщетная борьба, и лишь окончательно убедившись в бесплодности усилий и ввиду явной угрозы для жизни - у Джессики нашлось немало сторонников, и Пол не собирался это терпеть - она принимает решение столь же печальное, сколь жесткое и бесповоротное - навсегда покидает Дюну и возвращается на Каладан. На Каладане Джессика получила звание почетного сенатора и пережила Пола почти на тридцать лет, ни разу с ним, больше не встретившись.

***
В августе двести седьмого года она пишет Алие: "Ключевые слова тут - ответственность и достоинство. Наша жизнь - это люди, которые нас окружают, каждый из нас, вольно или невольно держит в руках нити чужих судеб и отвечает за жизнь, по крайней мере, самых близких. Вина твоего брата в том, что он взял на себя ответственность за судьбы тысяч людей и бросил, и погубил их. Нельзя слагать с себя ответственность, как бы ни был тяжек ее груз, ибо расплата будет еще тяжелей. Пол обманул доверившихся ему, и у вас уже идет война, она станет еще страшней, и как же глупо надеяться избежать ее зева. Что же касается достоинства, то не будем лукавить, дочка, мы не простые люди, по воле случая облеченные властью. У нас есть осознание возложенной на нас ответственности, у нас есть происхождение и образование, мы патриции, мы избранные. С нас другой спрос, и мы должны вести себя, всегда помня, что нам положен иной суд и иная мера. Пол забыл об этом, гнев, самолюбие и желание отомстить всему миру затмили его разум и заставили потерять представление о достоинстве".
В отличие от Джессики, Гарни Холлек предпочел остаться на Дюне, и ему суждено было в полной мере испытать на себе, каковы теперь взгляды его питомца на старую дружбу и природу власти. Балагур, весельчак, музыкант, первый клинок Империи, любимец покойного герцога Лето Атридеса, Гарни продолжал служить его сыну, даже зная правду о смерти своего старого хозяина. Если считать, что Джессика возглавляла дипломатическое ведомство Муад'Диба, а Стилгар вел национальную политику, то Холлек был военным министром и командиром спецназа одновременно. Упрочившись на таком высоком посту, он, вероятно, решил, что старое окончательно похоронено и надо смотреть вперед, но недооценил, с какой поистине отцовской серьезностью Пол относится к престижу власти. Смерть его произошла при обстоятельствах, подозрительных даже для этой, полной лжи и крови, истории. Единственным свидетельством служит заявление самого Пола Муад'Диба, сделанное им в одной из своих речей, и смысл его сводится к следующему: шестнадцатого сентября, то есть в разгар коронационных торжеств, поступило сообщение, что в горах Центрального Рифта, на траверзе Арракина замечена группа боевиков Феллах-эт-Дина. Гарни Холлек со своими людьми вылетел разобраться, в чем дело, в стычке погиб от случайной пули и, продолжал император, "навеки почил в той земле, за которую отдал жизнь". Тут все непонятно с самого начала. Эту речь император произнес зимой двести шестого года - следовательно, по каким-то неясным причинам обстоятельства смерти такой яркой личности как Гарни Холлек пять лет держались в тайне. Еще большая странность - ссылка на Феллах-эт-Дина - в двести первом отношения с Южной Конфедерацией, которую тот возглавлял, были если и не слишком дружественными, то, по меньшей мере, нейтральными, так что появление каких-то людей из юго-западных кланов в пятистах километрах от столицы в никому не принадлежащих горах вряд ли могло вызвать беспокойство. В то время весь север кишел разношерстным, вооруженным до зубов людом, среди которого попадалось много настроенных куда более решительно, чем далекий Феллах-эт-Дин. Но пусть даже и так. Вы только представьте: убит третий человек в Империи - друг, наставник и соратник великого Муад'Диба, начальник его непобедимой гвардии. Где следствие? Где суровая и неотвратимая месть императора? Где рейнджеры, в скорбном молчании застывшие с факелами у гроба? В конце концов, где могила? Ничего. Тишина. Ни единого слова, ни единого документа. В имперских архивах, все еще ждущих своих исследователей, нет ни единого упоминания о смерти легендарного Гарни Холлека. Например, вахтенные журналы рейнджерского полка не сохранили никаких записей о вылазке на Центральный Рифт ни достопамятного шестнадцатого сентября, ни раньше, ни позже. И все же одну бумажку мне найти удалось. Смысл ее откровенно темен, но от нацарапанных на ней каракулей почему-то веет жутью. Казус вышел такой. В Арракине, как раз во время празднеств по случаю восшествия императора на престол, неожиданно оказалось на исходе авиационное горючее, твердотопливные водородные кассеты для тогдашних неуклюжих орнитоптеров - основы Муаддибовых ВВС. Досадное недоразумение, но оно могло создать проблемы, поскольку партизанская вольница, порождение революционной смуты, все еще не желала утихать в горах. Поэтому некоторое время все заправки распределяли лично или сам Муад'Диб, или Стилгар - строжайшими распоряжениями с подписями и печатями. Вот такое разрешение мне и посчастливилось обнаружить. Это узкий листок, где две строчки на крайне примитивной чакобзе сообщают, что действительно, вечером шестнадцатого сентября был заправлен топтер, на котором улетели Гарни Холлек и четверо федаинов из личной охраны императора. Ни государственной печати, ни даже войскового штампа, лишь странная подпись - "Ильнур". Кто это - неизвестно, в соответствующих службах офицера с таким именем не было; также это не мог быть один из федаинов - вступая в это элитное подразделение смертников, они лишались имен и знаков различия; кстати, мне удалось выяснить, что Ильнура не было и среди них. Естественно, в записке ни слова ни об операции рейнджеров, ни о Центральном Рифте. Таким образом, известно лишь одно - шестнадцатого сентября Гарни Холлек в сопровождении самых привилегированных ассасинов Империи отправился неведомо куда неведомо зачем, после чего безвестно сгинул. Но Ильнур - сразу же вспоминается Каладан, свидетельство о рождении, роспись неизвестной Мириам Нидаль; Ильнур - первое имя императора Муад'Диба. Ильнур - это память о былых оскорблениях, о проклятии незаконного рождения и клейме неполноценности. Гарни Холлек должен был исчезнуть, слишком много всего он видел и знал, старые слуги опасны для правителей; никто не расскажет, какая обида ожила для Пола в ту минуту, но не случайно именно так, а не иначе он подписал приговор, каким и было то последнее задание, с которого главе военного ведомства не суждено было вернуться. Впрочем, Гарни Холлек - лишь наиболее заметная фигура в длинном списке людей (девятнадцать имен мне удалось насчитать), знавших правду о смерти герцога Лето Атридеса и не доживших до коронации его сына. Режиссерам этого грандиозного вселенского спектакля подобные свидетели были ни к чему; их жизни оборвались при обстоятельствах столь же малопонятных, как и жизнь старины Гарни, с той лишь разницей, что все эти несчастные случаи и загадочные исчезновения не вызвали такого интереса. Холлек до последнего дня считал леди Джессику убийцей своего любимого герцога, а Пола - соучастником, и едва необходимость в этом сильном и опасном человеке отпала, Муад'Диб незамедлительно принял меры. Что-то подсказывает мне, что отсутствие пышных погребальных церемоний далеко не случайно, не так легко лучший фехтовальщик Империи оставил этот мир - ни один из четырех федаинов не вернулся с того зловещего задания, на которое их отправил таинственный Ильнур.

Итак, мороча головы воротилам ландсраата, заигрывая с Гильдией, воюя с матерью, а чуть позже - с сестрой, переписывая прошлое кровью старых друзей, Муад'Диб начал свое правление. Складывается впечатление, что он пытается усидеть даже не между двумя, а между всеми существующими стульями сразу. Казалось бы, самоубийственная, заранее обреченная на провал тактика, но вот чудо - довольно долгое время она срабатывает; не имея ни силы, ни авторитета своего предшественника, Пол Атридес царствует вполне успешно. Ему внимает мир, его слушаются, к нему спешат на поклон. Причиной тому - дикая грызня, разгоревшаяся между Великими Домами после свержения старого императора. Едва рассыпалась железная узда, натянутая дряхлеющей, но твердой рукой Шаддама, как все предыдущие договоренности, стоившие ему трона, полетели под стол, неистовая свора космических кланов затеяла безобразную драку за передел власти и доходов. Во время этой нескончаемой склоки вдруг стало модно апеллировать к мнению императора как к третейскому судье, царское слово пока не утратило веса, и популярность Муад'Диба оставалась по-прежнему высокой, в эти пять-шесть лет он все еще купается в лучах славы. В переменчивой обстановке взаимной ненависти, ударов и контрударов, возникающих и разваливающихся союзов Пол Атридес чувствовал себя как рыба в воде, хитрил, маневрировал и не упускал случая поддержать собственный престиж.
Однако главы Великих Домов умели чудесным образом забывать о своих раздорах и распрях, лишь только дело доходило до угрозы общим интересам. Спайсу был уготован еще довольно долгий век, а разожженная в качестве декорации партизанская война на Дюне все более перерастала в настоящую, путая парламентским заправилам все планы. У фрименов теперь было сколько угодно оружия, кризис обострил межродовые конфликты, междоусобицы заполыхали уже не на шутку, и контролировать добычу становилось все труднее. То, что задумывалось как средство в борьбе с Шаддамом, ныне оборачивалось против самих же создателей - джинн не желал возвращаться в бутылку. На Муад'Диба и его воинов нечего было и надеяться, и вот тогда на свет родилась идея джихада. Как повелось на Дюне, уже само название не просто глупость, а глупость в квадрате. Во-первых, никаким исламом в этом предприятии и не пахло. Во-вторых, задач духовного одоления неверных тоже никто не ставил. Просто людям, не знающим другого ремесла, кроме войны, и потерявшим привычный заработок, предложили отправиться воевать на очень выгодных условиях. На неслыханно выгодных условиях. А не захотевший ссориться с парламентом император выступил в роли главного вербовщика. Политические методы мало меняются с течением веков. Подобно тому, как Эдуард Длинноногий некогда полагал, что в Шотландии слишком много шотландцев, лидеры ландсраата решили, что на Дюне слишком много фрименов. Это и назвали джихадом.
Официальная версия сообщает нам о джихаде на удивление мало, буквально две строчки: "Орды фанатиков вырвались с Дюны в космос, и под зеленым знаменем Атридесов завоевали для своего повелителя сорок тысяч миров". И все. Что то были за орды, где эти сорок тысяч миров - нигде никакого ответа вы не найдете, по этому поводу у наших летописцев обычное недержание слов вдруг сменяется заговором молчания. Попробуем разобраться сами. Итак, легионы фанатиков выплеснулись во Вселенную. Что зеленое знамя Атридесов и Муад'Диб тут решительно ни при чем, ясно с самого начала, но что же это были за легионы? Даже если довериться заведомо раздутым цифрам имперской статистики, даже если дать себя убедить непомерно завышенным подсчетам, то и в этом случае выходит, что за все одиннадцать лет джихада арракинское ополчение никак не могло превысить пяти с половиной - шести миллионов человек. Очевидно, что с таким войском тысяч миров не завоюешь. Впрочем, по данным даже лояльных к режиму исследователей, эти цифры - чистейший вымысел, реально арракинских моджахедов было по крайней мере в два раза меньше, но и это число - верхний предел для скудно населенной Дюны. Естественно, никаких сорока тысяч миров они не завоевывали, да никто и не собирался им этого позволить. Фрименов использовали в качестве вспомогательных сил в тех то разгорающихся, то затихающих конфликтах и локальных войнах "третьего мира", которые вели колониальные армии и экспедиционные корпуса Великих Домов, объединенные теперь с бывшими императорскими частями. Не забавно ли: фримены сражались плечом к плечу со своими вчерашними врагами - сардукарами! Разумеется, к владениям Сорока Домов, а уж тем более к базовым планетам фрименов и близко не подпускали. Арракинские наемники обходились ландсраату в очень приличные суммы, но неизменно подтверждали звание "псов войны", однако командование смотрело на них как на дикарей, использовало как пушечное мясо, бросая в прорывы. и затыкая ими самые безнадежные места. Легенда рисует нам фрименов как непревзойденных, непобедимых воинов. Таковыми они и были - в пустынях Дюны, в горах, в своих родных пещерах, на партизанской войне. Но на планетах обильно обводненных, в лесах, где другие законы и тактика, на снежном высокогорье, в условиях полноценной зимы фримены терялись - и гибли. Следует учитывать еще и то, что фримены, сколько бы их ни собрать, никогда не становились армией в прямом смысле этого слова: они были спецназом, до некоторой степени десантниками, но главным образом - элитными диверсантами, обученными работать группами максимум по семь-девять человек, где каждый был универсалом, самодостаточной боевой единицей и мастером импровизации, не нуждающимся ни в каком командовании. Привыкшие к семейно-родовому взаимодействию в отечественных песках и скалах, они имели самое смутное представление о методах, навыках и даже элементарной дисциплине в составе дивизии, полка или роты - невольно вспоминается китайская поговорка о стаде тигров, выгнанных из леса на равнину. В итоге, как ни трудно такое представить, чудо-воины, хотя и дорого продавали свои жизни, но сплошь и рядом проигрывали средним, рядовым частям - и гибли. Сыграла роль и еще одна, уж и вовсе необъяснимая странность. Бог знает почему, но фримены на удивление скверно ладили с современной военной техникой. Простой пример: за всю историю ни один из арракинских Свободных не стал высококлассным летчиком. Да и любая другая, в общем-то, нехитрая премудрость - спутниковое наведение, лазерная подсветка и прочие обыденные вещи - никак не желала укладываться у них в головах, от рядового до командира высшего звена. Даже десятилетие спустя, уже на Дюне, молодое поколение, получившее иное образование, по-прежнему считало, что пуля - дура, а нож - молодец. Поэтому легко себе представить, что в открытом бою с технически более грамотным и оснащенным противником фримены демонстрировали единственно фанатичную неустрашимость - и гибли. В результате итоги джихада иначе как катастрофическими назвать нельзя. Реальные данные здесь искажены и фальсифицированы еще более, нежели везде, но уровень потерь в семьдесят-восемьдесят процентов просчитывается несомненно. На Арракисе любая статистика очень и очень приблизительна, но данные на двести тринадцатый год позволяют говорить о том, что мужское население Дюны было выбито по крайней мере на треть. Арракин превратился в город инвалидов - нигде и никогда не видели столько калек и увечных. Таким образом - к слову о сорока тысячах миров, - единственной планетой, в полной мере испытавшей на себе ужасы джихада, оказалась сама Дюна. Но джихад имел еще одно, очень далеко идущее последствие, о котором даже вскользь упоминается в соответствующей беллетристике. Девять десятых уцелевших и вышедших в отставку ветеранов возвращались обратно на Дюну, и подавляющее большинство из них Муад'Диб брал на собственную военную службу, куда они, не имея ни профессии, ни работы, шли весьма охотно. Наученный опытом общения с ландсраатом, император не жалел денег на вооруженные силы, и к началу десятых годов сложилась парадоксальная ситуация: на все более пустеющих просторах севера обеих песочниц располагалась и год от года увеличивала мощь оснащенная новейшим вооружением восьмисоттысячная армия. Составляли ее не только магрибские фримены, но и немалая часть других северо-западных кланов, там можно было встретить уроженцев Хорремшаха, Хаммады и даже выходцев из такого дальнего предела, как Бааль-Дахар, так что зона императорского влияния на Арракисе серьезно расширилась и Пол Атридес куда более уверенным взглядом мог смотреть на непокорный юг.

Чем же еще занят император в эти смутные годы? Во-первых и в главных, он строит в Арракине императорский дворец. Муад'Диб будет строить его всю жизнь, и все-таки этот архитектурный кошмар невозможного смешения всех существующих стилей так и остался незаконченным. Мне он больше всего напоминает иофановский Дворец Советов, разве что без циклопического идола на макушке, и еще с той разницей, что дюнский монстр был еще странным образом вытянут в длину, отчего - особенно при взгляде с воздуха - приобрел сходство не то с железнодорожным вагоном, не то с лагерным бараком. Можно лишь пожалеть о чудовищных количествах великолепного местного и привозного камня, затраченного на отделку. Во-вторых, большую часть свободного от строительного надзора времени Муад'Диб тратил на плач и жалобы, которые имперские средства массовой информации, а также дипломатические службы немедленно разносили по всему свету. В основном император страдал из-за того, что никак не может остановить ту самую священную войну, на которую почти еженедельно отправлял все новые партии своих подданных. Звучало это обычно так: после длинного нравоучительного вступления он произносил несвязный ворох неудобопонятных фраз мистического содержания, а затем, с неизменным рыданием в голосе, заключал: "...и тогда я остановлю джихад". Так бедняга переживал все одиннадцать лет избиения собственного народа, ни разу пальцем не шевельнув, дабы что-то предпринять на самом деле. Своим излияниям император предавался во многих местах, но особое предпочтение отдавал могиле отца, несколько неожиданно появившейся в Арракине полтора года спустя после воцарения Муад'Диба. На нее взгромоздили обломок скалы, напоминающей петербургский Гром-камень, но вместо великого самодержца с лошадью и змеей на него регулярно забирался сам Муад'Диб, и перед специально собранной публикой, на три четверти состоящей из невольников своей доли - дипломатов и журналистов, - произносил мрачные речи, год от года все длиннее и зануднее. Еще время от времени император заседал в своем карманном парламенте, среди верных наибов, глав фрименских родов, давно переведенных на роли фольклорных статистов - это были те самые, описанные Толстым, тесемки внутри кареты, держась за которые, ребенок думает, что правит. Бог знает, что за решения они там принимали - никаких протоколов не велось, и по значению эти уютные домашние спектакли вряд ли выходили за пределы дворца. Исходя из всего этого, весьма закономерным кажется тот факт, что с годами Муад'Диб все больше и больше начинал копировать манеры и привычки императора Шаддама. Был воспроизведен весь этикет предыдущего двора, тщательно восстановлена атрибутика и, вслед за Шаддамом, Атридес с увлечением занялся игрой в политику с побитым молью орденом Бене Гессерит, вожди которого быстро превращались в незатейливых дворцовых прихлебателей. Император, однако, относился к этим развлечениям вполне серьезно и даже выписал для них из ссылки превратившуюся в ветхую старушку Хелен Моахим!
***
Но Арракин - это еще далеко не вся Дюна, и за горами Защитной Стены закипали страсти самые неподдельные. Восточным оплотом Империи стал Хайдарабад, вотчина Абу Резуни Стилгара, второй по величине город Большого Рифта. Расположенный в седловине основного хребта, который, происходи дело на Земле, непременно назвали бы Водораздельным, Хайдарабад господствовал над севером обеих пустынь, над торговым трактом между ними и над значительной частью уходящих на юг ущелий Центрального Рифта. Первый вельможа государства, министр обороны и внутренних дел, Стилгар получил власть, о которой прежде мог только мечтать, но все же происходящие перемены озадачивали его и сбивали с толку до такой степени, что временами он чувствовал себя не в своей тарелке и о многих вещах старался просто не думать. Абу Резуни оказался слугой того самого ненавистного режима, с которым неустанно боролся все свои пятьдесят пять лет, а его воины стали костяком императорской гвардии. От новой власти фримены не получили по спайсу никакого контракта - ни лицензий, ни отчислений, - как и в харконненскую эпоху, меланж полностью вывозился федеральными подрядчиками, и на Дюне по-прежнему пышным цветом цвела контрабанда, и совершенно так же, как и Харконнены, Муад'Диб начал беспощадно с ней бороться, но теперь уже руками Стилгара и его соплеменников. Для Абу Резуни война с соседями и подчинение себе других родовых группировок было обычным делом, ни малейших иллюзий насчет цены власти и богатства он не питал, и стоять на пути у сходящей лавины отнюдь не собирался, однако прекрасно понимал, что в глазах всей пустыни становится отступником и предателем, причем традиционным отступником и предателем - он был далеко не первым лидером Сопротивления, перешедшим на сторону оккупационных властей. Даже часть родни отшатнулась от новоявленного блюстителя имперских интересов. Ко всему прочему, компенсацию за потерю доходов от контрабанды Муад'Диб предлагал более чем скромную, свято полагая, что любой житель Дюны должен быть счастлив уже тем, что выполняет волю императора - а Стилгар знал, что политика одного кнута в отсутствие пряника, как правило, приводит к результатам противоположным задуманному. Юго-Восточный Рифт, владения Конфедерации Южных Эмиратов, где ныне сосредоточились основные запасы меланжа, постепенно сплачивал вокруг себя всех недовольных, в пустыне все четче проступала невидимая граница, и Стилгар все чаще хмурил брови - опыт подсказывал ему, что границы имеют дурное свойство превращаться в линии фронта.

Хайдарабад - это не только военная база императора, это еще и один из красивейших городов Дюны, звезда Северного Рифта и, ко всему прочему, резиденция могущественной сестры Муад'Диба - Алии. Хайдарабад - дитя высокогорья, он стоит на стыке трех ущелий, трех горных долин. В какие-то давние времена река, бежавшая с севера, натолкнулась на неподатливый гранитный клин и разделилась на два потока, правый и левый, проложившие себе путь сквозь кручи и оставившие между собой гигантский, похожий на корабль, выступ. На самом его обрыве, над местом слияния горных проходов, воздвигнут многобашенный храм аль-Макаха, более известный как храм Алии, с которого в широкой горловине разошедшихся каменных стен открывается изумительный вид на далекие заснеженные хребты. Если Арракин - это бесформенное пятно произвольно рассыпанных зданий на ровном плоскогорье, которое подземные силы подняли над пустыней, то Хайдарабад буквально врос в окружающие скалы. Здесь, как в знаменитой Петре, много домов просто вырезано в камне, а те, что сложены человеческими руками, кажутся их естественным продолжением, - но однообразия, подобного пчелиным сотам, тут нет, каждый дом несет на себе печать фантазии своего создателя. Все вместе, в ансамбле, они напоминают творения Гауди - прихотливость, схожесть с природными формами, и ни одной прямой линии. В архитектуре Хайдарабада, опять-таки в отличие от арракинского официоза, ясно читаются этапы развития пустынного зодчества, отражающие вехи в противостоянии жестокому, беспощадному климату: сооружения более ранних эпох - дома с непомерно толстыми стенами и большими, неразделенными внутренними объемами - аналоги пещер, не поддающиеся прогреву самого безжалостного солнца; далее, с приходом новых материалов, появляются дома-матрешки, словно вставленные один в другой, со сложными навесными фасадами, двойными и тройными крышами, усиливающими тень и создающими многочисленные воздушные прослойки. Ниже по склону встречаются жилища, построенные уже в более мягкие времена - с верандами, колоннадами и небольшими садами во внутренних двориках, куда подводятся трубы водосборных устройств. Такой многоуровневый дом, состоящий из нескольких, заключенных друг в друге изолированных зон, защищал не только от жары, но и от вездесущего песка, хотя обычно для этой цели применяли куда более простое решение - фильтры типа "циклон". Это бесхитростное изобретение прекрасно работало даже во время песчаных бурь: вентиляция осуществлялась не при помощи окон и дверей, как правило герметично закрытых, а за счет коленчатых ходов в стенах, проходивших через воронкообразную камеру с пескосборником. При входе в камеру воздушное давление неизбежно падало, песчинки теряли "убойную силу" и осыпались вниз. Практически любой фримен мог позволить себе установить электронную систему искусственного климата с многоступенчатой фильтрацией и кондиционером-увлажнителем, но Свободные не спешили отказываться от дедовских методов.
Алия вернулась в Хайдарабад по просьбе Пола - в начале двухсотых годов он еще безоглядно доверял сестре и хотел иметь в восточной столице верные глаза и уши. Ничего удивительного в таком выборе не было - дочь Джессики и Лето Атридеса родилась и выросла в Хайдарабаде, дом Стилгара считала своим, а двух его жен, сыновей и дочерей - своей семьей. Фарух, старший сын Стилгара (будущий король Объединенных Эмиратов Фарух I), был влюблен в свою светловолосую названную сестру до конца своих дней. Революция двести первого года тоже застала Алию в Хайдарабаде, и лишь годы спустя она с изумлением узнала, что, оказывается, в двухлетнем возрасте была захвачена сардукарами, доставлена к императорскому двору, где разговаривала с самим Шаддамом IV, после чего собственноручно убила родного дедушку - барона Владимира. В то время Алия была в полном восторге от своего брата. Он герой, он красавец, его все слушаются, и он поселил ее во дворце! Сколь бы ни было велико влияние таинственной генетической памяти, но какая же девочка в девять лет не мечтает стать принцессой! А там, глядишь, недалеко и до прекрасного принца на белом коне... Алия стала фанатичной поклонницей Муад'Диба-Махди, со всей фрименской наивностью она слушала его мистические речи и с чистым сердцем верила, что он могуч, мудр, непобедим, и что его пришествие - счастье и великое благо для Свободных. Нечего и говорить, что в конфликте Пола с матерью она полностью держала сторону брата, искренне недоумевая: как же умная и добрая Джессика может не понимать таких простых вещей? На Дюне взрослеют быстро. В шестнадцать лет Алия уже сложившаяся девушка - высокий рост, спортивная фигура, громадные серые глаза, по-харконненски прямая, тупо срезанная линия носа, переходящая в лоб без всякой впадины переносицы, светлорусые, коротко остриженные волосы. В Хайдарабаде для нее восстанавливают храм аль-Макаха, она лично, со всей строгостью, отбирает для него жриц, организует и проводит службы, тренирует своих подопечных и самозабвенно тренируется сама - ей во всем хочется походить на Пола, мастера боевых искусств, и она достигает виртуозности во владении ножом. Того же Алия требует и от ее жриц-амазонок, так что спустя некоторое время в этом новом женском Шаолине ее окружает целая личная гвардия. Вместе с внешностью Алия унаследовала и горячий харконненский нрав. Всю свою энергию шестнадцатилетняя принцесса вкладывает в свои духовно-спортивные начинания и живет в абсолютной гармонии с миром и с собой. Император доволен и даже тронут тем рвением, с каким сестра выполняет его волю.

***
Но Муад'Диб рано сбросил со счетов леди Джессику. В отличие от брата, Алия не порвала отношений с матерью, их общение продолжалось в старинной традиционной форме - в виде переписки, составившей, в итоге, пять томов. Алия оказалась умной девушкой - не сразу, но у нее начинают открываться глаза. Хайдарабадский базар кипит разговорами и рассказами о незатихающей войне, о контрабанде и императорских расправах с неугодными. Дюну высасывает джихад, а в пустыне льется все больше крови; люди бегут на юг. Алия понемногу понимает, что в арракинском дворце никаких эпохальных решений не принимают, что император все больше превращается в нахлебника Гильдии, и все его выходы к народу - не более чем показ мод, по-настоящему он только и умеет, что убивать тех, кто ему противоречит. Но что самое кошмарное в этом кошмаре, так это то, что ее, Алии, увлеченное, ревностное религиозное служение - тоже очередная бутафория в императорском спектакле! Джессика была права, подобные открытия не проходят даром - на рубеже восемнадцатилетия у Алии упоение жизнью сменилось глубочайшей депрессией. Она замыкается в себе, почти перестает разговаривать, оставляет службу в храме и нигде не показывается, лишь с неистовой яростью продолжает тренировки. Стилгар с тревогой доносит в Арракин, что сестра императора, видимо, заболела. Но у Муад'Диба тонкий нюх на крамолу. Образовательная переписка с Джессикой для него не секрет, и ему не надо объяснять, откуда задул ветер. Полу известен бешеный, неукротимый характер Алии, он знает о ее фантастической популярности у фрименов, и дальше уже нетрудно понять, какая бомба задымила у самого основания трона. С приходом лидера даже самый вялый ропот может запросто обернуться смутой. Выждав время и видя, что ситуация не улучшается, Муад'Диб делает привычные для себя выводы и вызывает Алию во дворец для разговора. Алия прибыла, но разговор, по выражению прославленного классика, вышел какой-то странный, а вернее сказать, совсем не вышел. Стенограмма цела, но приводить ее нет смысла - в течение примерно сорока минут Алия задает, по сути дела, один и тот же вопрос, а Пол всеми способами пытается уклониться от ответа. Звучит это так: зачем Пол приказал расстрелять их давнего знакомого, главу соседнего с Табром клана Карнак, Назима Айги? Вся натура Пола противится ответу на столь категорично, в лоб поставленный вопрос; император жмется, отнекивается, пытается сменить тему и перевести беседу в другое русло, но Алия неумолима - зачем было убивать не раз в прошлом их выручавшего давнего союзника? Муад'Диб плетет что-то с пятого на десятое, ссылается на мучающие его пророческие видения, на тяжкую долю властителя, но Алия твердит свое: зачем? Не правду ли говорят, что император уже боится собственной тени, и из одной подозрительности готов убивать направо и налево? А правда ли, что императорская казна задолжала Айги полтора миллиона фунтов и не собиралась отдавать? Пол начинает было запутанную фразу о специфике государственного правления, но, чувствуя бессмысленность дальнейших уверток, обрывает сам себя на полуслове и выходит из зала, куда сейчас же входят два десятка особо доверенных императорских федаинов. У них приказ немедленно доставить Алию в некий отдаленный съетч "на лечение". Муад'Диб не учел того, что во фрименской натуре Алии и религиозность, и в чем-то детская наивность превосходно уживаются с чисто житейским прагматизмом, и прагматизм этот весьма конкретного свойства. Официальная версия упрямо отказывает Свободным в любом другом оружии, кроме ножа из зуба Шай Хулуда. Такие ножи действительно существовали, но это были ритуальные предметы для соответствующих ритуалов, и практического боевого значения они не имели, для схватки с настоящим врагом у фрименов хватало приспособлений и без него. Не знаю, какая другая нация была так изобретательна по части оружия. Обычно каждый фримен носил на себе целый набор ножей, метательных звездочек, взрывных таблеток и еще невесть чего, но основным был длинный, чуть выгнутый кинжал наподобие японского вакидзаси, выкованный из местного булата - крученой многожильной стали, дававшей дивный рисунок на лезвии. После закалки по секретному рецепту, ведомому лишь избранным мастерам, такой клинок приобретал качества, о которых впору рассказывать сказки. Алия заранее провела во дворец своих храмовых стражниц-амазонок, обученных всем хитростям рукопашного боя, и когда опечаленный Пол вышел, в зале открылись не только те двери, в которые вошли его федаины. Можно спорить, кто был техничнее, кто оказался лучше подготовлен и вооружен, но главное то, что девушек было вчетверо больше - император, опасаясь скандала, призвал лишь наиболее надежных, Алия же привела всех. Ее тигрицы, искрошив доверенных лиц императора, без всяких иносказаний, в куски, вывели свою предводительницу из дворца живую и невредимую. Подоспела охрана, но обнаружила лишь трупы, пол, залитый кровью, с россыпями отсеченных пальцев, отрубленными руками, ногами и выпущенными кишками, после чего была вынуждена сообщить императору, что Алия и сопровождающие ее лица на одиннадцати орнитоптерах только что отбыли в неизвестном направлении. Муад'Диб в еженедельном теле- и радиообращении с грустью посетовал на излишнюю неуступчивость своей почтенной сестры.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Бегство Алии как бы открывает следующий акт в арракинской драме, события переходят в иную фазу, действие обостряется, и в начале этого акта на сцене появляется новый персонаж. Я, правда, уже упоминал о нем - это Владимир Синельников, он же Уолтер Брэдли, крэймондский культурный атташе, тот самый, что столь красочно описал свою встречу с покойным Фейдом Харконненом, но в этот раз нам придется чуть дольше задержать внимание на его личности. Судьба его сложна, в чем-то драматична, и многие ее повороты трудно объяснить. Медик по образованию и авантюрист по складу характера, Синельников перепробовал несметное число специальностей, старательно обходя лишь ту, для которой его предназначил Господь Бог - мало кто зарывал свой талант в землю с такой настойчивостью. Владимир был гением зоопсихологии, причем гением, по масштабу несопоставимым ни с чем дотоле известным. Природа его дара так и осталась неисследованной: был ли он экстрасенсом неслыханной мощи, магом или посланцем иных миров - неведомо, но если человек вялым движением руки останавливает яростно несущееся слоновье стадо или за ухо оттаскивает от водопоя полуторатонного махайрода, очевидно, что перед нами феномен, достойный изучения. К величайшему сожалению, как раз этого и не произошло. Синельников относился к собственным способностям откровенно наплевательски, и в результате оказался потерян для науки. Поговорка утверждает, что слава - крылья таланта, вот только слушаются эти крылья очень плохо и могут занести совсем не туда - именно так и вышло в случае с Синельниковым. Известность сшутила с ним скверную шутку: нельзя сказать, чтобы он так уж любил приключения, но, похоже, приключения любили его - он побывал в десятках миров и переделок, и в конце концов, пригретый влиятельной Крэймондской корпорацией, стал международным переговорщиком-миротворцем в "горячих точках". Владимир прошел специальную подготовку во всех известных рейнджерских, спецназовских и диверсионных школах, дело знал и превратился в очень недурного дипломата и разведчика, но все же, надо признать, с людьми у него получалось хуже, чем с животными. Далее, как это бывает, очередная перестановка в руководстве стоила ему карьеры, примерно в это же время он разошелся с женой, безнадежно поссорился с повзрослевшей дочерью, и на почве всех этих коллизий Синельников впал в меланхолию и решил переломить судьбу еще раз - удалиться в пустыню и стать отшельником. Может быть, даже святым отшельником. А где искать пустыню, ему известно очень хорошо. Бог знает почему, но Брэдли-Синельников любил Дюну. Чем-то были ему интересны эти неприветливые, враждебные всему человеческому края. Я уже говорил, что его наследие - свыше сотни объемистых записных книжек - бесценный этнографический материал, целая энциклопедия жизни пустынных племен того времени. Правда, свои наблюдения Синельников вел без всякой системы и порядка, следуя завету Боконона: "Записывай все подряд" - заинтересовавшие его выражения разных диалектов перемежаются с кулинарными рецептами и зарисовками узоров на кувшинах, затем вдруг появляется чья-то родословная и набросок карты какой-то местности с названиями, стрелками и крестиками, далее следует свадебный панегирик и обрывок базарной истории в вольном пересказе... Сейчас, однако, для нас важно то, что, вернувшись на Дюну зимой двести десятого года и угодив прямо с небес в самую гущу антиимператорской смуты, Синельников оказался, по воле случая, единственным, кто зафиксировал несколько ключевых эпизодов начального, самого туманного периода военного противостояния на Дюне. Не расставаясь с диктофоном, он впоследствии распечатывал эти записи и снабжал их различными саркастическими ремарками и комментариями, сохранив для нас, таким образом, очень любопытные разговоры и подробности, обреченные, казалось бы, кануть в безвестность. К сожалению, просто, напрямую передать слово этому оригинальному автору нет никакой возможности - не рассчитывая стяжать какие-либо литературные лавры, Владимир вел свою хронику исключительно для самого себя, нимало не заботясь о будущих читателях, оставляя значительные пробелы и понятные ему одному пометки, перескакивая с одного на другое, не страшась сиюминутных и мало идущих к делу отступлений, а кроме того, пренебрегая необходимыми порой объяснениями, - невольно вспоминаются легендарные приключения Бена Ганна. Поэтому, призывая в свидетели Уолтера Брэдли-Синельникова и безусловно доверяя его правдивости и точности изображений, я все же вынужден прибегнуть к пересказу и лишь постараться с максимальной полнотой передать смысл подлинника.

Судя по схематично перерисованному аэрофотоснимку, Синельников высадился где-то в районе Карамага, то есть в центре Восточного Рифта, в самом сердце пустыни, в стороне от любых троп и поселений. Высадка прошла неудачно и мало чем отличалась от аварии - у древнего и до предела разболтанного шаттла какого-то торговца оружием, который Синельников арендовал вместе с хозяином, при посадке отказали чуть ли не все системы одновременно, и эта летающая кофемолка грохнулась оземь без всякой нежности и совсем не там, где надо. Пилот погиб, а Синельникова зажало в проходе так, что он в течение двух часов с муками выбирался наружу через переклиненный шлюз. Но вот выбрался и даже сумел вытащить рюкзак с вещами и продуктами. Стояла черная звездная ночь, пустыню сковал мороз, изо рта валил пар, на схваченном инеем песке лежали густые синие тени. Большая полная луна с дымчатым профилем мыши-муад'диба уже поднялась в зенит, малая едва показалась над темным зубчатым горизонтом. Синельников осмотрелся и глубоко вздохнул, потом принялся распаковывать мешок и, ежась от холода, долго забирался в приготовленный стилсьют. Застегнувшись и зашнуровавшись, он затолкал в прихваченную ремешком кобуру на бедре свой любимый "вальтер-99", забросил рюкзак на спину и зашагал на запад, к далеким горам. В скалах, тонкую колючую полоску которых он сейчас видел перед собой, еще в бытность дипломатом у него была база, где оставалось немало снаряжения и разных вещей, полезных для жизни в пустыне. Если бы не эта глупая авария, он мог бы быть там уже к полудню и всерьез задуматься над выбором места для задуманного отшельничества. Теперь же планы менялись. Впрочем, рассуждал Синельников, времени впереди сколько угодно. Он даже не подозревал, какие большие перемены планов его ждут. Двое моджахедов, дозорные маленького походного двора Алии, пробиравшейся на юг, грелись у инфракрасного уловителя, малозаметного с воздуха, в часе ходьбы от точки, а вернее сказать, кляксы синельниковского приземления, и так уж было угодно судьбе, чтобы Владимир вышел прямо на них. Завидев направленные на него пламегасители тупорылых "акаэсов", он обрадовался, сочтя этот привет с родины добрым предзнаменованием; произнеся непонятное приветствие "Бон суар, граждане духи", он без сопротивления дал себя обыскать и тоже присел у комелька погреть руки. Фрименские рейнджеры, посмеиваясь над налитым водой пришельцем из другого мира, неспешно беседовали на варварском арабском, решая, как поступить с пленником: забрать только вещи и прикончить на месте или все же доставить к Алие - вдруг что-то знает. Звали их Азиз и Аристарх. Они очень удивились, когда незнакомец неожиданно обратился к ним на их родном языке без малейшего акцента: - Спасибо, ребята, за гостеприимство, но мне пора, - сказал отогревшийся Синельников, и дальше начались чудеса, потому что Азиз вдруг оказался лежащим на песке лицом вниз с довольно болезненно заломленной рукой и чужой ногой на спине, а ствол его автомата уперся прямо в физиономию Аристарха. - Ты, дядя, ножичек-то брось, - дружелюбно предложил Синельников. - И жив останешься. А то не скоро племя получит твою воду... И ты, земляк, полежи спокойно, а то я огорчусь и тебя огорчу... невыносимо. Синельников отложил "акаэс" и вновь занялся укладкой своих вещей. Фримены не шевелились - они были настоящими детьми пустыни, и в четверть секунды осознали ту истину, что вооруженный или безоружный, стоя к ним спиной или как угодно, этот человек в любом случае держит в руках их жизни. Закончив собираться, Синельников заглянул в походный скарб хозяев и тут же присвистнул: - Ничего себе, "ройалы"! Господи, прелесть какая... Эй, борода, к ним патроны продаются? - Продаются, - едва заметно кивнул Азиз и растопырил пальцы в знак того, что не замышляет ничего худого. - Здорово... Не могу удержаться, вот уже и седой стал, а все ума не прибавилось... Не обижайтесь, ребята, винтовки вам, конечно, оставлю, а эти штуки заберу. Считайте, что купил, вот двести солариев, должно хватить... Здесь, однако, плавное течение беседы прервалось. Раздался звук, который невозможно спутать ни с чем другим - гул дрожащей земли и нарастающий шорох осыпающегося песка. В серебряном лунном свете на людей надвигался холм, катился четырехметровый песчаный вал, словно одна из дюн, обезумев, вдруг понеслась по пустыне со скоростью девяносто миль в час. Это приближался Шай-Хулуд, владыка Арракиса; страшной концентрации дух спайса в смеси с кислородным выхлопом ударил в ноздри. Фримены прянули в сторону и, не решаясь подняться, поползли прочь на четвереньках, волоча за собой ездовые крюки и предпочитая смерть от пули кошмарной гибели в пасти червя. Синельников обернулся. - Боже, да что же за вонища... Спокойно, парни, это за мной... моя лягушонка в коробчонке едет... Пушки ваши я тут положу, а печурку свою приберите, неровен час, запорошу... Роковая гора была уже рядом, почва тряслась под ногами, фримены, повернувшись, ждали неминуемого финала, но тут произошло чудо, какого никто не видывал с сотворения мира. Чужеземец небрежно поднял руку - гул стих, вал остановился и осел. Открылась чешуйчатая, страшная и громадная, как землепроходческий щит, морда червя - и червь этот стоял и ждал. У Азиза и Аристарха отвисли челюсти; бедуины, вцепившись пальцами в заледенелый песок, смотрели, дико выпучив глаза. Синельников бросил автоматы, совладал с непослушной лямкой рюкзака и подошел вплотную к червю. Азиз тихо захрипел. Без крюков, неловко хватаясь за щербатые бугры чешуи, неизвестный влез на почти пятиметровую высоту и принялся выискивать место поудобнее. - Не продыхнуть, - пожаловался он сверху окостеневшим фрименам. - Ну, ребята, бывайте. Как будущий святой отшельник, заранее отпускаю вам грехи. Тут к Аристарху вернулся дар речи. С невиданной быстротой побежав на карачках, он кинулся вперед, по дороге на мгновение запутался в автоматных ремнях, остервенело дрыгнул ногой и полузакричал-полузашипел не своим сиплым голосом: - О Великий! Что мы должны знать? Открой, скажи твоим рабам, чему ты учишь, что... что проповедуешь? Синельников пришел в некоторое замешательство. С одной стороны, ему было приятно, что его отшельничество с первых же шагов имеет такой успех, с другой стороны, он был совершенно не готов к тому, что нужно будет что-то проповедовать. Но назвался груздем - не говори, что не дюж. Владимир крепко поскреб щетину на подбородке. - Я не проповедую, я исповедую, - ответил он. - Исповедую пустыню. Вот так. - А когда, - не унимался Аристарх, - когда ты явишь нам свет твоего учения? Синельников окончательно смутился. - Ммм... Там видно будет, - промычал кандидат в отшельники и пнул ближайший гребень. - Давай, камазер... Пустыня дрогнула, и червь, вздымая песчаную волну, унес новообретенного святого прочь, а двое фрименов остались стоять на коленях с разинутыми ртами. Через три часа в одной из карамагских пещер они точно так же стояли перед Алией, и Аристарх рассказывал с горящими глазами: - И я спросил: "Скажи, в чем смысл твоего учения?" И он ответил: "Вы отступили от обычаев пустынной жизни бедуинов, в мерзости городов вы осквернили священные традиции предков - вернитесь, исполните древние заветы, или сгинете без следа!" И я спросил: "Когда ты явишь нам свои откровения?" И он ответил: "Я жду видения - оно придет, и я буду знать, когда открыть вам истину". После этого он произнес слова власти Шай-Хулуду на неизвестном языке и исчез из глаз. Азиз подтвердит все, что я сказал. Азиз страстно закивал, с трепетом глядя в серые глаза владычицы. Алия размышляла недолго. - Я хочу его видеть. Найдите и приведите ко мне. Уговаривайте вежливо. Джемаль, Лола, приготовьтесь. Возможно, здесь скрыт какой-то обман. - Это настоящий святой, - покачал головой Аристарх. - Я поняла, Аристарх. Можешь идти.

Цепочка фрименов втянулась в полукруглую циркообразную впадину внутри скалистого островка среди барханов. В полумраке меж каменных стен звучно отдавался скрип песка под подошвами. - Да куда же он делся? - сказал тот, что шел впереди. Он опустил маску и хмуро озирался. - В землю ушел? - Он человек видный, рослый, - с уважением произнес шедший сзади Аристарх. - Эй, ребята, потеряли чего? Все подняли головы. Прямо над ними, уютно устроившись в узкой расщелине, развалился Синельников, положив перед собой руки - раритетные длинноствольные "ройалы" с коробчатыми магазинами недоверчиво смотрели вниз парой черных стальных глаз. - Он? - почти беззвучно спросил первый фримен. - Ага, - восторженно признал Аристарх. Фримен сдержанно поклонился, упершись подбородком в водоводную трубку на левом плече. - Я Джемаль, это мои люди. Наша госпожа, милостивая Алия, приглашает тебя для беседы. - Мы что, родственники? - поинтересовался Синельников. - Почему на "ты"? - Приглашает вас, - мрачно поправился Джемаль. - Чувствую, Джемаль, чем-то я вам не нравлюсь. Ну да ладно. Синельников, Владимир Викторович, без определенных занятий. Водички дадите? Литра полтора. У меня кончается. - Вы гость. - Ладно, сейчас.
Они долго поднимались по вырубленной в отвесных скалах лестнице, потом шли по узким коридорам с уходящими во мрак неровными гранями потолков; в крохотном тамбуре, похожем на замочную скважину, у Синельникова деликатно отобрали все оружие, и затем он очутился в зале, где еще находилось человек двадцать народу, горели светильники и у противоположной стены, в центре, в кресле с намеком на трон, сидела девушка в традиционном фрименском наряде с богатой и сложной вышивкой. Наступила тишина. - Так, - прервал молчание Синельников. - Бал-маскарад. Просто чувствую себя Жанной д'Арк. Орлеан взять не надо? Мадмуазель, у вас красивые глаза, и все остальное, наверное, не хуже, но вы не Алия. Впрочем, думаю, Алия где-то недалеко. Вы, ребята, сдурели. Вы радио слушаете? У меня вот есть приемничек. Вас ищет вся императорская армия. Каким местом думаете? Сидите здесь, по моим скромным подсчетам, как минимум, тридцать шесть часов. Над вами трижды прошел спутник с сенсорами. Не хочу никого обидеть или показаться бестактным, но большинство из вас уже покойники. Или надеетесь, что Муад'Диб станет церемониться? Группа стоявших слева от кресла расступилась, и на середину зала вышла Алия - в обычном стилсьюте с распахнутым верхним коконом. - Да, этот носик не обманывает, - сказал Синельников. - Давненько мы не виделись. Ты выросла. - Я узнала тебя, - ответила Алия. - Ты Брэдли, резидент Крэймонда. Что ты делаешь здесь? - Ничего не делаю. Отдохновения ищу. От трудов праведных. Алия, если у тебя осталась капля благоразумия, плюнь на эти китайские церемонии и беги. - Об этом съетче не знает никто, - холодно отозвалась Алия. Его нет ни на одной карте. И мы за пределами владений императора. - Рехнулась девка, - пробормотал Синельников. - Что значит - никто? Вас тут сорок человек - или, скажешь, я их во сне вижу? Они-то знают? Знают сорок, знает и сорок первый - и кому он успел рассказать? Какие тайны в наше время, опомнись! Тут прорвало Джемаля. - Как ты смеешь так разговаривать с госпожой? Кто ты таков? Синельников только отмахнулся. - Уймись, носач. Ты сам-то думаешь о чем, или нет? Защитничек хренов... Взгляд Джемаля стал бешеным, и он вдруг раскинул руки в стороны, словно собираясь обнять весь мир. Повинуясь этому знаку, к нему с двух сторон подскочили помощники и, ухватившись за рукава, начали стаскивать с него стилсьют. - Канли амтал, - прошипел Джемаль, щеря крупные белые зубы под стриженными усами, жесткая черная прядь, упав вдоль длинного хищного носа, перечеркнула смуглое лицо. - Ты мне ответишь по обычаю! Через минуту он уже стоял перед Синельниковым в одной набедренной повязке и со священным крис-ножом в руке, пожирая противника ненавидящим взором. - Вот дуралеи-то, - сокрушенно вздохнул Синельников. - Нашли время. Алия, это обязательно? Алия в чуть заметной растерянности шевельнула плечом и, отойдя назад, что-то неслышно сказала на ухо Джемалю. Тот и бровью не повел. - Нож его дайте! Синельникову принесли отобранный у него штык-нож от винтовки М-16, который он, после многолетних экспериментов, предпочитал всем диверсионным разработкам и ухищрениям. Повертев клинок в руках, Владимир засунул его сзади за пояс. - Защищайся! - сквозь зубы приказал Джемаль. - Да защищаюсь я; давай, дядя, не тяни, вот тоска, - сказал Синельников. Снять стилсьют он отказался и спокойно стоял на месте, устало глядя на распалившегося фримена. Джемаль, слегка пригнувшись, по-змеиному раскачиваясь из стороны в сторону и перекидывая нож из ладони в ладонь, некоторое время двигался по кругу, и затем прыгнул с обманным поворотом, молниеносно выбросив руку с ножом. А вот дальше произошло непонятное. Большинство присутствующих не увидело вообще ничего; некоторые потом (и очень потом, надо заметить) уверяли, что Синельников сделал ладонями такое движение, словно собирался плыть брассом, - так ли, нет ли, неизвестно, но главное, что Джемаль вдруг оказался в воздухе, причем вверх ногами, и в такой позиции спиной вперед пролетел метра два, после чего грянулся об пол, подняв облако пыли, но, к своей чести, ножа не выпустив. - Ты полежи, отдышись, - приветливо предложил Синельников, стоявший без перемен на прежнем месте. - Да, братан, не учили тебя по Кадочникову. Ну что же ты... - он повернулся к Алие. - Какие глаза. Потрясающе. Не бывает таких у людей. Как ты с такими живешь? В этот момент пришедший в себя Джемаль ринулся в новую атаку. На сей раз многим удалось разобрать, что к чему Левой рукой Синельников произвел движение уж и вовсе легкомысленное, будто отгоняя муху, но Джемалова кисть с смертоносным зубом-лезвием отлетела куда-то вверх и в сторону, а правой Синельников сделал что-то наподобие танцевально-приглашающего жеста, вызывающего в памяти ирландскую чечетку Майка Флэтли, вот только вместо развернутых пальцев здесь был страшенный мосластый кулак, в конце изящной траектории с хрустом врезавшийся в лоб Джемаля Кряжистый начальник охраны приподнялся на цыпочки, по его телу прокатилась волна, словно ему вздумалось изобразить не то бандерильера перед ударом, не то вымпел на ветру, у фримена подогнулись колени, и он повалился на бок, а затем на спину. Нож отскочил под ноги зрителям. - Канли закончено, - объявил Синельников. - По моей вере бить лежачего не позволено, а ведь я теперь, как-никак святой отшельник. Что-то, правда, не очень пока выходит... Алия склонилась над упавшим. - Умер? - С какой стати? Минут через пятнадцать очухается, ну, голова денек поболит... Джемаля унесли, Синельников с беспокойством огляделся. - Алия, извини, за компанию, говорят, и жид крестился. и монах женился, все вы тут милые, обаятельные люди, но помирать с вами за компанию я не хочу. Мне обещали воды, и верните мои пистолеты, я пойду. В последний раз советую... Но досоветовать Синельников не успел. Как раз в эту секунду загрохотало. Левая, наружная стена выпустила дымно-щебне-огненные пальцы, пальцы эти мгновенно пронизали все пространство и, врезавшись в противоположную стену, изрыли ее безобразными кратерами, извергнувшими потоки каменного крошева. Попавшихся на пути раскромсало и расшвыряло, кровь и клочья тел брызнули во все стороны; после второго залпа стена пошла осыпающимися дырами и начала проседать, увлекая за собой ближнюю часть треснувшего пола. За эти краткие мгновения Синельников успел на удивление много. После первых же выстрелов, упав как подкошенный, он быстро скользнул в тот тесный тамбур, где его недавно обыскивали - непробиваемую толщину стен этого игольного ушка Владимир машинально отметил еще тогда. Прижимаясь к скале, чтобы не попасть под секущие осколки - по ту сторону скважины тоже бушевал ад, - он подобрал с пола рюкзак и две длинноносых кобуры, потом с тоской обернулся, прислонился затылком к камню и даже зажмурился на несколько секунд, еле слышным шепотом спрашивая сам себя: "Володя, Володя, что ты делаешь?" - бросил рюкзак и, не вставая, перекатился в зал, где в столбах солнечного света, ворвавшегося через проломы, неслись пыль и жалящая колотая мелочь, подцепил бездыханно лежавшую Алию и втащил в укрытие. И вовремя. Стена, подрубленная снаружи еще и по нижнему этажу, рухнула вместе с полом, открыв в горе-провал с рваными краями, в котором, как корень откушенного языка, бессмысленно торчал огрызок перекрытия. Алия пришла в себя. Правая сторона головы и пол-лица были в крови и грязи, но серьезно ее нигде не задело, и оба восхитительных глаза устремились на Синельникова с ясной мыслью. - Наверх, - надтреснутым голосом произнесла она и попыталась приподняться. - Там сзади есть выход... - Лежи смирно, чухонская лопатка, - проворчал Синельников. - Плавленый сыр тебе рекламировать. Ты куда своих парней привела? На каменную стену понадеялась? На это Алия ничего не ответила. - С "апачей" жарят, тридцатимиллиметровыми, с урановыми сердечниками, - продолжил Синельников. - Это хорошо. Алия нехотя разлепила губы. - Что же хорошего? - Да то, что это профилактика, обычный десант. Сардукары давно уже были бы здесь, а это по тепловизору что-то засекли, ну и давай палить. Лиц-то они не видят, поди разбери, кто тут. Вой и грохот оборвались. В тишине был слышен лишь стук падающих камней. - Сейчас пожалуют. Ну, с богом, - Синельников поднялся и что было сил двинул ногой по противоположной стене тамбура. Несмотря на боль и звон в голове, Алия сумела удивиться. Часть скалы неожиданно подалась назад и ухнула куда-то, оставив на уровне пола метровое отверстие в форме модернистского портала, куда с боков двумя струйками тут же потек песок. - Что это? - успела спросить Алия, и сейчас же окружающий мир снова куда-то уплыл от нее. - Потом объясню, - сказал Синельников. - Ты... ах ты господи... Он протолкнул в провал рюкзак, подтащил поближе бесчувственную Алию, влез в дыру и, высунувшись, втянул внутрь фрименскую красавицу; вместе они съехали по каменному желобу куда-то в темноту, прямо на поджидавший их рюкзак. Подхватив девушку, Синельников с кряхтением усадил ее у стены: "Вот кобыла на мою голову..." - Мерзавец, - вдруг едва уловимо отреагировала Алия. - Ага, очнулась, - Синельников включил фонарь, синеватый с краев луч спешно обежал маленькую квадратную комнату с низким потолком. - Где мы? - В нижней кухне, - Синельников продолжал шарить по грубо обработанному базальту. - Все эти съетчи строили по Гануссену, типовой проект, как в египетских гробницах - один выход над другим, книжки читать надо... Эй, эй, не теряй сознания, держись, нам срочно выбираться надо, они, как дыру заметят, первым делом сюда гранату, так что будь любезна, чуть-чуть... Похоже, здесь... Открылся еще какой-то лаз, и дальше Алия уже ничего не помнила, сохранилось лишь смутное ощущение, что она висит на плече Синельникова головой вниз и ногам вперед, и они куда-то идут.

***
Справа, над самым лбом, зажгло и защипало, Алия застонала и подняла веки. Полумрак, прохлада, вокруг вплотную скалы. - Руками не трогай, - предупредил Синельников, сидевший рядом. - На, хлебни водички. Я тут тебе продезинфицировал и шов наложил. Извини, пришлось немного подстричь. До свадьбы заживет, считай, легко отделалась. У тебя не только глаза, у тебя и шея потрясающая. Зачем человеку такая длинная шея? - Оставь мою шею в покое... Что это за место? - А черт его знает, трещина какая-то, метров триста на запад. Дальше нельзя, там тоже орудуют. Будем пока сидеть, как тараканы в щели... Главное, сверху не видно. - Надо уходить. - Сейчас нельзя. Посмотри на время - спутник над нами еще почти час... Десантнички наши рыщут по завалам и уж, наверное, сообразили, кого раздолбали. А сообразив, доложили. Тела не нашли, но убитой тебя точно посчитали. Чем дольше так станут думать, тем лучше для нас. Теперь они улетят, а Муад'Диб пришлет команду, чтобы песок тут просеяли через сито - наша задача между ними проскочить... Спутник уйдет - хорошо, их у твоего братца всего два, - я сползаю посмотрю, как там дела. Давай пока держать военный совет. - Давай, - согласилась Алия, поставив флягу себе на колени. - Что значит "чухонская лопатка"? - Ну ладно, - вздохнул Синельников, - Погорячился. Признаю, был неправ. - Это ругательство имеет сексуальный смысл? - Да нет же. Скорее национальный. Как-нибудь расскажу. Давай ближе к делу. Чухонские, не чухонские, а удирать нам и впрямь надо во все лопатки. - Ты очень странно говоришь. Тебе так нравится моя шея? - Да, шея роскошная. Жаль, мне не двадцать лет. И даже не тридцать. Ладно, оставим анатомию. Сматываться надо. Какие у тебя были планы? Алия отвернулась и опустила глаза. - Я хотела добраться до Бааль-Дахара и там начать переговоры - с Полом и Южной Конфедерацией. Я не хочу покидать Дюну. Мне нужен просто кусок земли. У меня достаточно друзей. Синельников покачал головой с большим сомнением. - Переговоры... Не знаю, какие уж там доводы у тебя, но какие у твоего брата, мы сегодня видели. В натуральную величину. Ты же задела его артистическое самолюбие - парень публично обделался, и век тебе этого не простит. Уж этот мне Атридес, ему бы не престолом владеть, а в агитбригаде выступать - первый был бы человек... - Что такое агитбригада? - Форма народного творчества, подробности позже... Забудь про Бааль-Дахар, хотя завернуть туда, наверное, все-таки придется - патроны, еда, то да се... Но идти надо прямо к Феллаху, в Джайпур. Ты уж поверь, никакого другого выхода у тебя нет. - Там Харконнен. - Здесь тоже. Хорошенький такой Харконнен, с очень милой, как мы сообща выяснили, шеей. Не делай мне таких страшных глаз, не я его тебе в родственники записывал. Дело в другом. Он тебя действительно встретит как родную. Ты теперь не человек, ты вроде как хоругвь, а лучше сказать - ярлык. - Что? - Лэйбл. Ты им стала, когда вышла из дворца в Арракине. Тебя на знамя наклеят, война на носу, она уже началась, а на войне знамя - вещь необходимая. Ты же сестра императора, да еще какая сестра, Феллах мехом внутрь вывернется, лишь бы ты рядом с ним в кадре стояла. А если что-нибудь еще скажешь, так тебе и вовсе цены не будет. Если Фейд что-то вякнет, ему быстро мозги вправят, там есть кому. И никакой другой роли у тебя в этой пьесе нет. Ищи друзей своих среди врагов своих, и ты будешь милосерден и непобедим... Так что впереди гостеприимство и распростертые объятия. Как бы нам только до этих объятий добраться... - Нам? - Ну, я, конечно, летел сюда не совсем для того, чтобы участвовать в ваших разборках, но видишь, как все обернулось - пойдем вместе. Ладно, небольшая заминка. Знаешь, когда я первый раз тебя увидел, ты была такой забавной девчушкой, с косичкой... еще показывала мне приемы с ножом. - Я помню. На тебе был черный плащ, а концы пояса засунуты в карманы. Спасибо. Ты хочешь идти через горы? - Верно, верно, был у меня плащ... Нет, ни через горы, ни через пустыню идти нельзя. Как только они убедятся, что твой труп не торопится объявиться, на нас начнется настоящая охота. Погоня - четыре коня. Уйти не дадут. Придется поступить иначе... Смотри, что у меня есть. Синельников достал и развернул перед Алией большие густо расчерченные листы. - Бог даст, я не ошибаюсь, и такой бумажки больше ни у кого нет. Это Хаммадский коллектор, он начинается километрах в пяти отсюда, и проходит под всей пустыней, до самого юга. Лабиринт сумасшедший, нас там ни одна собака не поймает. В слабом, неверном свете Алия всмотрелась в ломкие шероховатые страницы. - Все какое-то древнее... Ты уверен, что этому чертежу можно доверять? - Да конечно нет. Древнее... Коллектор в десять раз древнее этой схемы, там наверняка такого наворочено, чего ни на одной карте нет. Да вот хоть эти западные тоннели - вот, видишь? Они для нас с тобой важны, но что это за ходы, что за трубы - ни черта понять невозможно. Во всяком случае, технологические колодцы должны быть везде, так что как-нибудь пролезем... Наверняка за давностью и пообвалилось чего, но выбора у нас нет - или эта Мория, или кранты. Сублимата у меня хватит, воду найдем, по пути будем выглядывать и ловить мышек-муад'дибов. Каково, а? Алия фыркнула. Некоторое время они молчали, потом Синельников посмотрел на часы. - Можно. Посиди здесь, вот тебе ствол, двадцать патронов, предохранитель сзади... - Я знаю. - Хорошо, что знаешь. В меня не пальни. Постараюсь побыстрей. Он вернулся минут через сорок. - Ушли. Все заминировали, даже воду, пару фляг я захватил, дольше в их растяжках копаться некогда, пусть Муаддибовы раскопщики там роются, нам надо ноги уносить. Ну, покойница моя дорогая, идти можешь? Алия ответила надменным взором.

Сдвоенное и строенное чавкающее металлическое эхо, сопровождающее каждый шаг, убавленный до минимума свет фонарика, бетонный желоб потолка над головой, серые стены, бесконечный тоннель, под ногами - едва заметный уклон. - Часа через два колодцы, - сказал Синельников, на ходу посмотрев в карту. - Да, сюда бы велосипеды. А так нам с тобой до первой станции неделю идти. Боюсь, спятим. Или подеремся. - Постараемся не подраться, - ответила Алия. - Ты так и не рассказал, как тут оказался. - Это долгая история. - Как я поняла, время у нас есть. - Что верно, то верно... Хитрости тут никакой нет, можешь мне поверить. Просто все осточертело. Не стало у меня ни семьи, ни работы... ничего, устал я как последняя собака, глаза ни на что не глядят... короче, пора в пустыню. В пещеру. Вот доведем тебя до Джайпура, вы там начнете в свои игры играть, а я - в отшельники. Дух перевести, и с мыслями собраться. - Что случилось с твоей семьей? - Да ничего не случилось. С женой разошелся давным-давно, но до сих пор тошно вспоминать, у дочери свои интересы, я ей больше не нужен. Знаешь, одно из самых отвратительных ощущений на свете - быть ненужным. Отцы и дети... в общем, ладно. - А работа? - Нет больше работы, я в отставке. Тетушка наша приказала долго жить. - Какая тетушка? - Это отдел наш так назывался. Я же верховный комиссар ландсраата по урегулированию. В старину, в больших семьях, когда в каком-нибудь городке все были друг другу родственники, бывали такие всеобщие тетушки, которые всех знали с пеленок, пили чай-то в одном доме, то в другом, кого-то мирили, кого-то сватали... Я как раз и был такой тетушкой. - Кого же ты сватал? - В основном сепаратистов. Ну, еще, конечно, межгосударственные конфликты, с диссидентами тоже было много возни... Понимаешь, какая петрушка, одному официальному лицу с другим официальным лицом на официальных же переговорах договориться трудно. Там только бумаги подписывают, а откуда эти бумаги взялись, никого не интересует. На лидера давит пресса, разные фракции, соратники по борьбе и так далее. Когда у парадного подъезда лимузины и джентльмены в смокингах, это уже не переговоры, это уже шоу. А вот с черного хода во внеурочное время может спокойно зайти парламентский комиссар, поболтать о том о сем и уйти. Он, как честертоновский почтальон - человек-невидимка, что есть, что нет. Потом этот комиссар так же тихо поедет в другое место, тоже зайдет с черного хода, тоже поболтает - глядишь, до чего-то и договорились. Это послы и полномочные представители обязаны требовать и стучать кулаком по столу, а мы - нейтральная сторона, мы пьем чай за закрытыми дверями. Ну не может какой-то там президент открыто встретиться с какими-нибудь "тиграми освобождения", свои же загрызут, а эти тигры уже пол-страны контролируют. Едем мы, лезем по островкам да болотам к милейшему Мохаммеду Сингху или Нгуен Ван Чою - того гляди, подстрелят, народ горячий... - Зачем же для этого быть комиссаром? Если все так секретно, проще послать незаметного человека. - Незаметный человек - это уже разведка, тут дело в другом. Если приедет просто кто-то, какой-то бизнесмен или в этом роде, его довольно просто вычислить или избавиться от него. А комиссар - международный чиновник, поди узнай, что у него на уме. Он за день встречается с десятком политиков всех направлений, и еще с дюжиной дипломатов, и еще невесть с кем, и попробуй сообразить, в каком кабинете ему сказали или он сказал те самые, главные слова. К тому же неприметному человеку не так-то легко встретиться с президентом, а у комиссара статус, к нему не придерешься. Хотя все равно - и в заложники меня брали двадцать раз, и всякие безумные гонялись по лесам и полям... Я-то думал, что с этим покончено, но вижу, здесь та же история. - Тебя, между прочим, никто не заставлял. Так почему же ты ушел? - Да как объяснить... На этой службе очень быстро набирается информация и знакомства. Обменялся телефонами с одним, с другим человеком, смотришь - а у тебя уже агентурная сеть. И возникает такое страшное слово - досье. Всем этим сепаратистам, подпольным вождям рано или поздно надоедает быть подпольными, и они становятся вполне легальными - скажем, премьерами. И поскольку они все в прошлом немножко - а кто и множко - террористы, торговцы оружием, наркотиками и много еще чего в том же духе, то им очень не нравится, что кто-то держит на них это самое досье. Приходит новое начальство, и они говорят этому новому начальству: вы уж уберите тех, прежних парней, которые слишком много знают, и поставьте других, а мы вас не обидим. Так что мне еще повезло, мне дали спокойно собрать вещи и уйти. Я знаю ребят, с которыми обошлись куда круче. Возможно, Синельников поведал бы еще нечто, не менее интересное, но тут впереди, в неярком свете фонарика что-то тускло блеснуло. Темная, ничем не колеблемая водная пленка убегала по полу коридора в кромешную тьму, где терялся электрический луч. Синельников охнул, опустился на колени и осторожно попробовал. - Свят, свят, рассыпься... Конденсат. Господи, не верю. Где-то что-то прорвало, или... или не знаю что. Посвети мне. Они присели у кромки таинственной лужи и вновь развернули ломаную на сгибах схему. - Мы вот здесь, в резервном тоннеле... Ближайшая насосная станция - верст двадцать на восток и метров на сорок выше нас... ну, это еще ладно... Все равно ни черта не понимаю, там же ни хранилищ, ни холодильников! Справа, в смысле - на западе, первая труба вообще километров через пятьдесят. Откуда же могло шибануть? Или там что-то построили? Аль, ты слышала, чтобы в последнее время южнее Карамага что-нибудь строили? - Нет. - Сам знаю, что нет, риторический вопрос... Что же это натекло? Неужели то, что я думаю? - Что же ты думаешь? - А то, что у нас впереди, без единого шлюза - первая линия цистерн Хаммады. Вот, смотри, напрямую. Боюсь, придется нам помокнуть. На Дюне... дурной сон. Так. Знаешь, что это? - Штриховка... Это сечения. - Точно. Они еще показывают уклон. Он тут у нас четырнадцать градусов, значит, если, избави бог, я прав, то у двенадцатимильной отметки... эх, что я делал в школе на уроках тригонометрии... ну, верных сантиметра четыре будет. Синельников несколько отстранение взглянул на свою спутницу. - Алюш, придется разоблачаться. Нам шлепать километра три. Если наши стилсьюты хлебнут водички, их потом только выбросить. Впрочем, если хочешь, посиди тут, я схожу один. Лишь в сказках официальной версии герои умудряются снять или надеть стилсьют "по частям". Пустынный водосборный скафандр - это целостная система, и отделить от нее можно единственно перчатки, даже маска верхнего кокона - и та несъемная. Одевается это чудо инженерной мысли, естественно, на голое тело, так что перед путешественниками встала нешуточная проблема. У Алии во взгляде проступило смятение, какого не было во время бойни в Карамаге. - Мне не во что переодеться... Все осталось там... - Ну... У меня есть длинная майка. Думаю, будет как раз. И вот стенам подземелья явилась действительно необъятных размеров черная футболка со свирепой рогатой мордой и надписью "Чикагские быки". - Отвернись и не оборачивайся, пока я не скажу, - приказала Алия. Да, удивительную службу сослужил Алие высокий рост - майка оказалась длины без всяких оговорок критической. - Смотри в сторону, - насупившись, велела девушка. - Не могу! - простонал Синельников. - Мать честная! Беру назад все претензии, раскаиваюсь в каждом непочтительном слове. Больше никаких упреков и грубостей. - Это еще почему? - с подозрением спросила Алия. - Потому что за такие ноги можно простить все, что угодно. - Это издевательство, или я должна считать это комплиментом? Синельников умоляюще простер руки: - Алия, по-моему, до сих пор ты жила в окружении то ли чурбанов, то ли дикарей. Поверь человеку, повидавшему много миров и чудес - ноги у тебя в самом деле волшебной красоты. Сам он влез в сомнительного вида семейные трусы, и в таком наряде, неся тюки то под мышкой, то на голове, они побрели босиком по холодной воде; Алия по возможности придерживала майку. Сделав первые шаги, Синельников вытащил "ройал" и потыкал стволом в пол. - Так, здесь толщины вообще никакой, а у отметки, стало быть, должно перекрыть мушку... Поднимая брызги, они прошли положенный отрезок пути, редко нарушая молчание, потому что Алия о чем-то глубоко задумалась, и заговорила лишь остановившись у вертикальной борозды на стене, упиравшейся в позеленевший металлический треугольник с литым числом "12". - Нечего и мерить. Тут почти по щиколотку. Синельников мрачно покивал. - Что ж, арифметика простая. Если здесь по щиколотку, значит там, у порога первой цистерны, перепад четыре метра. Вот они, ваши травки-кустики, мировое похолодание... Аль. слушай, до меня дошло, я понял, что это за трубы! Это же стационарные конденсаторы, ну те, с гранулами! Как же я забыл... Значит, заработали, вот оно что... Ох, если предчувствие меня не обманывает, весь ваш спайс вылетит в эту трубу... Как же быть? Есть, конечно, всякие технические коридорчики, подвесные мостки - где есть, а где и нет... не год же нам по этим тоннелям блуждать... Словом, как выражались наши предки, но пасаран. - А что это такое? - Девиз приемной комиссии биофака МГУ семьдесят пятого года. Короче, возвращаемся. Есть у меня одна догадка. надо кое-что прикинуть... Он подвигал плечами, пристраивая поудобнее рюкзак и ремень от кобуры с пистолетом, смотревшейся на его цветастых трусах как диковиннный вытянутый рояль на весеннем лугу, и уже было шагнул прочь от злополучной километровой отметки, но в эту минуту громадные серые глаза Алии вдруг очутились рядом; девушка подняла руку и осторожно провела пальцем по губам Синельникова, потом повернулась и тоже пошла назад, уже почему-то нимало не беспокоясь о том, что свободно колышущаяся майка временами начисто забывает о приличиях. Синельников сглотнул так, что отозвалось эхо, и двинулся следом, находя это довольно интересным занятием.

Они снова забрались в стилсьюты, снова присели на прежнем месте и снова развернули карту со штрихованными сечениями и строчками когтисто-хвостатых букв старинного шрифта. - Смена декораций, - говорил Синельников. - Мы у начала западного каскада, вот он. Если эти картинки не врут, а мы еще не двинулись рассудком и что-то соображаем, там воды под завязку. А это значит, что будь у нас хоть самая захудалая моторная лодка, мы запросто могли бы долететь до самого Бааль-Дахара. Алия посмотрела на него отрешенным взглядом и ничего не ответила. - Но на всей планете нет ни одной лодки и ни одного завалящего подвесного мотора. Аль, ты не спишь? Я предлагаю тебе авантюру. Здесь, в горах, недалеко, у меня есть база. Если какие-нибудь ханыги туда не добрались и не похозяйствовали, там должны быть насос, дрель, аккумуляторы и пара гелиевых баллонов для метеозондов. Насос - это же водометный двигатель. Предлагаю рискнуть, все равно ничего лучше не придумаешь, а так мы можем утереть нос всей вашей фрименской ораве. С ума сойти можно - поплывем. Вдоль по матушке по Дюне. Про нас легенды сложат. Что скажешь? - Пошли, - сказала Алия. - Что-то ты уж больно покладистая, - с недоверием заметил Синельников.
***
Каменный лес из высоких столбообразных скал, стоящих вплотную друг к другу, - привычный пейзаж для Центрального Рифта, но здесь, в Карамаге, на краю Западной песочницы, это редкость. Но как раз в такое место, милях в сорока от обрыва плоскогорья и привел Алию Синельников. Когда-то, в незапамятные времена, эти ущелья сотрясло очередное землетрясение, обломившее несколько башен - те рухнули, но, подхваченные сплоченными собратьями, не упали на землю и даже не покинули собственных оснований, образовав исполинский не то дольмен, не то шалаш. Внутри завала возникло весьма уютное пространство замысловатой формы с массивной колонной в центре, и наглухо отгороженное от окружающего мира. - Я сначала просто искал место, где поставить связь, - рассказывал Синельников, когда они с Алией разместились на привал в очередной расщелине прямо над долиной, с высоты машинально оглядывая подходы и проходы. Все было спокойно. - В Арракине особенно не поговоришь, теснотища, дом на доме - ни от сканеров, ни от блокировки толку никакого. А тут - на сто миль кругом ни жилья, ни человека. Поднял антенну, выстрелил сообщение за полторы секунды, и дело в шляпе. Потом мне здесь понравилось - красота немыслимая, а жить - люблю я почему-то вот такие закуты. Обстроился, натащил всего - что попадется по рекламе, все новые чудеса - и штукатурку с силликолловым зерном, и отражающее напыление, трубы небывалые, музыку всякую завел, до воды добурился - там линза неглубоко... Сделал три входа, как в лисьей норе - один главный, второй вниз, в ущелье, третий к вертолетной площадке. Теперь, конечно, это логово уже не секрет, но все же надеюсь, что нам повезет... - И ты возил туда всяких женщин, - сказала Алия. - Ну, - начал было Синельников и осекся. - Это что за разговоры? Ты чего? - Мне с моими ногами все можно, - холодно парировала Алия. - Хорошее правило. Но не будем отвлекаться. Ты там хочешь устраивать свою берлогу отшельника? Синельников неуверенно кашлянул, собираясь с мыслями. - Ммм... Нет. Новую жизнь надо начинать на новом месте. Ну его совсем, этот Магриб с его столицами, махну в Центральный Рифт. Там и пейзаж поживописней, да и вообще... К двум часам они уже стояли в тени нагромождения циклопических рыже-коричневых колонн и Синельников колдовал у низкой неприметной двери. - Давай, милая, не упрямься, вспомни, в какие деньги ты мне обошлась... Механизм внял увещеваниям, и кусок скалы беззвучно уехал внутрь, открыв весьма скромных размеров проем. - Вот умница моя.... - Синельников обернулся и протянул Алие "вальтер". - По датчикам вроде все нормально, но береженого Бог бережет. С предохранителя я снял, взведи. Пали куда хочешь, ни о чем не думай, попадать буду я. Давай. Алия гневно фыркнула, но спорить не стала. Синельников, морщась, взвел курки обоих "ройалов" и нырнул в проход. Это было просторное куполообразное помещение с громадным кубом центральной опоры, освещенное несколькими матовыми плафонами, один из которых, дальний справа, мигал и потрескивал. Застоявшийся, неживой воздух лучше всяких индикаторов давал понять, что здесь уже давно не бывало людей. - Прекрасно, - сказал Синельников. - В первую очередь достаем насос. Солнечные батареи, естественно, забило, но, как видишь, напряжение есть, нам больше и не надо. Что же, если нас до сих пор не засекли, то на время можем вздохнуть спокойно - сквозь эти стены ни один бес... Да уж, не поминай нечистого. Синельников даже не успел договорить фразу, как жизнь одним махом развеяла его бесшабашную уверенность. Он смолк, ткнул рукой куда-то в сторону, и в ставшем вдруг прозрачным сегменте стены они увидели, как в прорези свободного от скал пятачка, до упора вывернув тяги, осторожно снижается щедро закамуфлированный орнитоптер класса "Хью". - Контакт, сцена вторая - те же и Муад'Диб, - рассеянно произнес Синельников. - Что-то уж очень быстро они нас нашли. Подумай - на тебе "жучка" никакого нет? Стилсьют проверяли? - Проверяли, все чисто. - Может, имплантант? Сознания не теряла, операции тебе никакой не делали? - Нет, ничего такого. - Значит, кто-то из твоих людей жив и заговорил. Инкогнито мое кончилось... Орнитоптер завис уже над самой землей, Синельников постучал пальцем, и изображение резко приблизилось, стала видна вздымающаяся пыль и подробности рисунка на обшивке; из открытого борта вниз попрыгали один за другим шесть человек в полном боевом снаряжении. - Понятно... еще двое в кабине. Алюш, у нас две минуты. Во-первых, вот, держи, это противогаз, обычную гранату они швырять не станут, им нужна идентификация, а газовую - за милую душу. Господи, пошли нам профессионалов... Стрелять отсюда нельзя, парни в топтере успеют взлететь, и нам крышка, у них радио. Здесь в стенах кольцевые проходы - девочки налево, мальчики направо, это твой вход. Впускаем всех, ты убиваешь последнего, целься в голову, они в кевларе. Только последнего! И не высовывайся, стреляй из-за прикрытия. Они ребята шустрые, и один или два успеют проскочить за колонну, в мертвую зону. Еще раз повторяю - не суйся! За колонной стена картонная, они об этом не знают и не узнают - я ее "стоункрафтом" запылил, мать родная не отличит... Синельников, выставив перед собой "ройалы", неожиданно прошелся по помещению вальсирующим шагом. - Место неудобное, - посетовал он. - Ну не планировал я... Ага, гости у порога. Натягиваем мордовороты, по норам и затаились, с Богом... Дверь загромыхала, металл взвизгнул о металл, и потом внутрь, вертясь, влетела ребристая банка, источавшая прозрачный оранжевый дым, а еще спустя тридцать секунд вбежали все шестеро сардукаров в респираторах с парными блинами фильтров. Алия выстрелила, держа "вальтер" обеими руками, голова спецназовца мотнулась в сторону, из черной резиновой хари вылетела крученая струя и растеклась по экрану, по-прежнему занятому размалеванным в беж и зелень орнитоптером; у двери, расставив ноги, стоял Синельников и палил из обоих "ройалов" одновременно - грохотали выстрелы, лязгали затворы, откатываясь назад вместе с длинными стволами; медленно, как во сне, вылетали гильзы и, описав дугу, со звоном катились по полу; потом отшельник прыгнул вперед и, проехавшись по гладким плиткам на собственном плече, принялся опустошать обоймы в угол за колонной, вмиг усеяв узкий простенок дырами, из которых дунуло какой-то трухой. "Ройалы" смолкли, вытолкнув из вороненых затылков горбатые фиги личинок. В образовавшейся тишине раздался сначала металлический стук, а затем два щелчка - это Синельников выбросил пустые магазины и вставил новые; не снимая противогаза, он указал пальцем в сторону двери, видимо, приглашая смотреть на монитор, и снова исчез в боковом проходе. Несмотря на заливший экран кровавый потек, Алие было прекрасно видно, как у откинутой двери кабины выросла длинная фигура и каким вроде бы даже неспешным, почти фермерским движением Синельников просовывает ствол под бронежилеты. Закончив, он помахал ей рукой, и Алия вышла наружу, с удовольствием содрав с себя пучеглазое чудище респиратора. - Мы, кажется, разжились транспортом, - сказал Синельников, подходя. - У кого-то из наших друзей должен быть таймер - надо узнать, через сколько времени их хватятся. От души надеюсь, что твой братец не прислал отдельную команду для входа со двора. - Ты ранен? - ахнула Алия. - Да нет, ерунда, больше макинтош продырявили. Тоже ведь и они стрелять умеют... Вот преимущества стилсьюта - не надо ни бинтов, ни пластыря. Вновь натянув противогаз, Синельников зашел в разгромленное жилище и вскоре вернулся с маленьким алюминиевым цилиндриком в руках. Впрочем, мысли его были заняты другим. - Ах, будь ты неладна, - горько вздохнул он. - Густавсбергский унитаз. Настоящий старинный фаянс... Вдребезги. И что мне было взять левее? Ладно, пошли посмотрим. Забравшись в орнитоптер и стащив с мертвого пилота наушники, Синельников сбросил труп на землю, сел в кресло и подсоединил таймер к положенному гнезду. На черном дисплее вспыхнули желтые составные цифры индекса и заскакали секунды и десятые секунд, подъедающие сплющенную восьмерку с четвертью. - Это что за новости, - нахмурился Синельников. - Откуда же эта братва летела? Ладно, пусть так... Что-то плохо они нас ищут. Если это не какая-то изощренная хитрость, время у нас есть. Давай грузиться, и улетаем отсюда. - Ты умеешь водить эту штуку? - Кто же не умеет? - удивился Синельников. - Я не умею. - Ну, это ерунда, вроде велосипеда, один раз показать, и все. - А нельзя прямо на нем полететь в Джайпур? Догонят? Отшельник в ответ постучал по дисплею. - Меньше восьми часов до того, как Муад'Диб затрубит в рожок - ай люли-люли, да лови его, лови. Горючим заправиться негде. Потом - нет ничего проще, чем запеленговать орнитоптер. Тут наверняка есть опознавательный контур, и пока мы его найдем, из нас сделают решето. Нет, грузимся - и давай бог ноги. Поиграем в Черную курицу и подземных жителей.

Сверло с гудением вгрызлось в металл, выпустив зеркальную спираль стружки, и тут же вышло, оставив отверстие, в которое немедленно сел болт с шайбой и притянул полукруглую скобу с гофрированным пластиковым шлангом. - Поворотное сопло, - пояснил Синельников, откладывая ключ. - А эта палка будет у нас изображать румпель - право руля, лево руля. Ты что такая задумчивая сегодня? Воспользовавшись случаем, Синельников нагрузил топтер так, словно собирался строить авианосец, а не моторную лодку. Избавившись от машины ("Пусть-ка поищут твои отпечатки!"), они долго перетаскивали это хозяйство сначала в сложный ступенчатый колодец, потом - в тоннель, и дальше, уже на бетонном скосе над безбрежной гладью водохранилища первой цистерны, Синельников устроил настоящую верфь. Никакой помощи ему не требовалось, и Алия, обхватив колени, только сидела и наблюдала за работой удалого отшельника, поглядывая на мониторы выведенных наружу датчиков движения. Синельников обматывал строительной изолентой громадные, похожие на сардельки, надувные баллоны для метеоисследований, поливая их клеем, собирал палубную решетку, приваривал пленочное днище их будущего корабля, монтировал контакты на аккумуляторы и при этом что-то мурлыкал себе под нос: "Злато сняли монголы, пам-пам-парам, а глину - ветра, пум-пурум... запрокинувши голову, пум-пум-пум-пум, русский солдат... та-ра-рам, и затычки для задницы, пам-пам-пам-пам, с левой резьбой..." - Что это за страна, откуда ты родом? - спросила Алия. - Это на севере. Там снег. Все ходят на лыжах. Как говорится, передвигают ноги по замерзшим осадкам. - Ты не хочешь говорить об этом. - Да, не хочу. - Почему? - Потому что Россия - это не страна, а болезнь, и русский - не национальность, а диагноз. Когда-то было иначе, а теперь так. Впрочем, допускаю, что так было всегда. И хватит об этом. - Тебе тяжело. Синельников встал перед ней, свесив руки. - Послушай, уж не просто так человек все бросает и забирается к черту на рога в пустыню, чтобы стать отшельником. Между прочим, у нас сейчас спуск на воду и испытания. Иди сюда и помоги мне. Лодка звучно шлепнулась о воду. Синельников осторожно прошелся по решетчатому днищу. - Погоди, - сказал он. - Ее же надо как-то назвать. Без этого нельзя. Придумай какое-нибудь имя. - Я не знаю, - растерялась Алия. - Какие имена бывают у кораблей? - И я не знаю. "Стерегущий"? "Грозящий"? Не "Аврора" же... "Нимиц"? "Бисмарк"? Был такой крейсер "Киев"... Нет. Знаешь, давай назовем эту лодку "Ордынка". - А что это значит? - Так называлась улица, где я рос. К тому же в этом слове есть что-то кочевое, соответствует ситуации... Итак, нарекаю тебя "Ордынкой"... Полагается разбить бутылку шампанского, но с шампанским у нас тут некоторая проблема... Отложим. Краткие испытания - и отчаливаем. В Арракине уже наверняка знают, где лежит разбитый орнитоптер. Что-то мне подсказывает, что ты не мастер спорта по плаванию. - Это точно. - Господи, у тебя, оказывается, красивая улыбка! Долго же ты это скрывала... Ладно, рискну здоровьем в одиночку. Ну-с... плыви, мой челн... Насос из артезианской скважины на штыре с пластиковой кишкой без усилий и почти бесшумно пронес по недвижной черной поверхности скрепленные решеткой сардельки-баллоны и Синельникова вместе с ними; "Ордынка" промчалась вперед, назад, и круто переложенный румпель заставил ее прянуть вбок, гулко захлопав по воде пластиковым брюхом. - Православный, глянь-ка, с берега народ, посмотри, как Ванька по морю плывет, - пропел Синельников. - Держи ее за нос, грузимся - клади винторезы, я отключу технику... Ни вес экипаж, ни походного имущества никак не отразился на осадке, Синельников скомандовал: "Отдать швартовы!" - нажал на гашетку дрели, и бетонный причал, отпрыгнув назад, растворился в темноте. - Как капитан, назначаю тебя впередсмотрящим, держи карту и считай горловины цистерн. Ошибешься - нам век из этих подземелий не выбраться, аккумуляторов хватит на двое суток, дальше - адью. Кстати, послезавтра придется где-то вылезать и разворачивать солнечные батареи...
Утомленные странствиями, они устроились на ночлег на какой-то платформе - листе рифленого металла, подвешенном к потолку зала на вмурованных крючьях в метре над водой. - Что-то здесь ставили в былые времена, - предположил Синельников. - Генератор или компрессор... Тщательно привязав лодку, путешественники расстелили захваченные из карамагской берлоги спальные мешки, но возбуждение дня еще не улеглось и, несмотря на усталость, спать никому не хотелось. - Что ты там все время записываешь в этот блокнот? - со своего края платформы спросила Алия. - Ты еще и писатель? Синельников хмыкнул. - Я не писатель, но, видишь ли, какая штука... Это трудно объяснить. Бог создал человека по образу и подобию. А Бог - он же творец, значит, и мы должны что-то творить... в соответствии с высшим замыслом. А что мы творим? Скачем по дюнам да крошим друг друга... не творим, а вытворяем. Просто срам... Ох, что-то я и в самом деле начал проповедовать... Вошел в роль, ничего не скажешь... В общем, стало мне однажды обидно. Вот я и принялся записывать, что в голову придет по ходу дела. Может, творца из меня и не выйдет, но хоть что-то осмыслю. - И что же ты осмыслил? - Да здесь много интересного. Дюна - это философия. - Философия? - Да. Например, философия воды. Цену воды познаешь в пустыне... Эк меня разбирает... Ну ладно. Вы так к этому всему привыкли, что многого не замечаете. Ну, скажем, в съетчах я не видел ни одного стакана. Фримены пьют из пиалы. В стакан или кружку воду наливают быстро, она оттуда никуда не денется. Пиала плоская, в нее надо наливать медленно, иначе все окажется на полу. Медленно и внимательно, понимаешь? Это уже ритуальное действие, обряд общения с водой. Такие мелочи скрывают в себе важные вещи. Или еще. Дюна - единственное место, где сохранилось то, что называют устным народным творчеством. Я вообще впервые в жизни увидел: сидят тридцать здоровенных мужиков с оружием и серьезно слушают, как какой-то чудак с балалайкой рассказывает им сказку. Сказание о Гильгамеше. Да где еще такое найдешь? Он помолчал. - И что противно, ведь все это пропадет ни за грош, никто ни черта не изучает, не записывает, скоро ни одна собака и не вспомнит ничего. Вы со своими кустиками червю вашему любимому - у вас вся жизнь на нем построена - хоть бы заповедник какой отвели, поисследовали, что у него как, сами ведь ни рожна не понимаете! Нет, как обезумели все: винтовки в руки - и давай мочить друг друга почем зря. Только на это ума и хватает. Из-за чего? Прилетела с Каладана, с задворок, деревенская семейка. Карл, спикер наш хитромудрый, дал вам денег, вы и пошли тут городить да баламутить, и вся планета псу под хвост... Козлы какие-то, право слово, а еще называете себя фрименами... Во мраке, едва разреженном парой древних, неведомо откуда выведенных световодов, метнулась тень, и у подбородка Синельников ощутил холод прославленного арракинского булата. - Я дочь герцога из императорского рода, а моя мать - почтенная образованная дама! - в голосе Алии звучала та же сталь, что Синельников чувствовал на своем горле. - Кто ты такой, чтобы нас судить? - Люди, люди, сюда, - слабым голосом заохал отшельник. - Спасите, помогите, парня с Ордынки герцогиня убивает... Ах, батюшки-светы... - С тобой невозможно разговаривать серьезно, - кинжал исчез. - Глупая манера - отгораживаться шутками. Я же вижу, что с тобой происходит. - Ничего со мной не происходит. А вы тут доиграетесь. Нельзя вечно напрашиваться на войну - пожалует к вам... сама знаешь, кто. - Да, - шепотом сказала Алия, - я верю в эту легенду. Тамерлан, дух войны. Я знаю, он уже здесь... Некоторые говорят, что это воскресший Искандер. Ты видел его? - Доводилось... У него есть другое имя, и он меняет обличья. Теперь его зовут Кромвель... Наверное, ты права. Карл уже вполне мог сюда его притащить, он как ядерное оружие - жди его в самом больном месте. Дай ему волю, тут через десять лет одни клоны останутся, а ваши вожди с ума все посходили... - Какие клоны? - Это его любимая примочка... Людей загоняют в лагеря - скажем, для военнопленных или еще как-нибудь собирают, и берут у них вроде бы анализы. Потом клонируют, а самих уничтожают. У клонов мозги заранее промытые, делают, что им велено, и поди-ка разберись, кто есть кто. Пока докопаются, что происходит, и если докопаются, обычно бывает уже поздно. - Можно я лягу поближе к тебе? - Конечно можно. Алия перетащила мешок, и вновь воцарилось молчание. - Ты не думал вернуться домой? - Я не вернусь. Мне хватает воспоминаний. Неизвестно почему, но эти слова будто поставили точку в каком-то вступлении и открыли новую, давно ожидаемую тему, которой до этого ни один не решался коснуться. - Володя, - после долгой паузы начала Алия. - Ничего, что так тебя называю? Я должна сказать тебе что-то важное. - Не надо. - Я знала, что ты так ответишь. Послушай. Я прожила последние полтора года как в склепе. Моего мира не стало, и я умерла вместе в ним. Я несколько раз собиралась покончить с собой, и сказала бы спасибо тому, кто меня убил. И еще этот склеп был бастионом. Я построила вокруг десять линий обороны и никого к себе не подпускала. Я ни на что не надеялась. Но ты пришел... В первую же минуту пали все мои укрепления, словно дверь открыли ключом. Разумеется, я испугалась. Прости, я грубо разговаривала - это от страха... Какой смысл откладывать, мне все ясно уже теперь, и к тому же нас в любой момент могут убить. Володя, я тебя люблю. И ничего не прошу, я согласна ждать. Но ведь тебе нравились мои ноги, и шея, и глаза? Если хочешь, все будет уже сейчас, сию минуту, только протяни руку. У тебя очень красивые руки... Синельников заворочался и засопел. - Пункт первый... - Только не говори о своем возрасте, - сразу перебила Алия. - Я знаю, сколько тебе лет, и это ровным счетом ничего не значит. И уж, во всяком случае, предоставь решать это мне. - Хм, пункт второй. Глупо скрывать - конечно, ты мне нравишься, и дело тут не в ногах... точнее, не только в ногах и еще каких-то местах, хотя, что спорить, ты дьявольски красивая девушка. Просто в моем - уж извини - возрасте начинаешь понимать, что красота - это еще не все, красота - это на полгода... Нет, дело не в этом. Я могу ругаться сколько угодно, но после Джайпура тебя ждет большое будущее, ты - пиковая дама в очень крупной игре и, скорее всего, будущий президент или леди-протектор Арракиса. А я - конченый тип, отработанный материал, мне уже никем и ничем не быть, да я и не хочу. Я хочу быть отшельником, и это не кокетство, если ты еще не поняла. Я вышел из игры, и надолго, ты уж поверь. Короче, тебе в это впутываться ни к чему. Сама же со скандалом сбежишь от меня через год, если не раньше - зачем? И вообще я не сахар... Алия, это запрещенный прием... Сколько ты весишь? Мне тяжело дышать... что люди скажут... О господи. Ну, я не знаю... Поклянись, что не упрекнешь меня потом... - Клянусь. ....................................................................... - Что же это такое? - спросил Синельников минут через двадцать. - Как такое чудо возможно? - Не вижу здесь ничего чудесного, - заметила Алия. - Ничего себе. А все эти ваши спайсовые оргии? - Я настоятельница храма. Я руковожу, но вовсе не обязана участвовать. Приподнимись, я подсуну руку... - Тебе будет тяжело. - Не будет. - Охохонюшки. Ну, хоть понравилось? - Да. Это как книга. Надо только пропустить предисловие. - Ты поставила меня в дурацкое положение. - Не думай об этом. Ты никому ничего не должен. Знаешь, моя мама... у нее есть пророческий дар. Она сказала, что с моим характером я могу выйти замуж только за великого воина, но и то, если он упадет с неба, не иначе. Она считала, что здесь я не сумею себе никого найти. Ты прилетел из Хайдарабада? - Нет. У меня была авария. Я разбил шаттл. Пилот погиб. Алия помолчала и подозрительно хлюпнула носом. - Твой друг? - Нет, я совсем его не знал. - Ты упал с неба. Упал с неба. - Пропаганда мракобесия, - пробормотал Синельников. - Эх, взяли меня с бою... Все равно у нас нет будущего. - Ты же не собираешься улетать с Дюны? - Нет, не собираюсь. - Это самое главное. Я буду стараться изо всех сил стать тебе нужной. А если появится какая-нибудь другая женщина, я ее убью. - Хорошенькое дельце, - вздохнул Синельников.

Это был тесный, неудобный лаз, пробитый в высоком пологом склоне - настоящая дыра, полузаваленная давней осыпью. Стиснутые камнями, Алия и Синельников устроились неким сидячим валетом и, оставаясь невидимыми, поглядывали на поджидавшие их неприятности. Неприятности были такие: метрами шестьюдесятью ниже по откосу, как раз под ними, над самой тропой, в обжитой засидке - с замаскированным навесом, подстилками и даже термосом - с комфортом угнездились трое фрименов, очень серьезно вооруженных. А за открывающейся справа грядой, куда и поднималась тропа, уже начинался столь необходимый беглецам Бааль-Дахар. - Ну что, рискнем? - спросила Алия. Руку она держала на добытом в Карамаге "винторезе", со стволом, на всю длину упрятанном в трубу глушителя. - Знаешь, что хорошо? - сказал Синельников. - Можно вот так запросто взять и почесать тебя за ухом. Меня очень утешает. Он сейчас же это и проделал, и Алия наклонилась, вернее сказать, согнулась, и некоторое время они увлеченно целовались. - Стандартная романтическая ситуация, - опечалился Синельников. - Вот мы двое бродячих любовников. Потом ты станешь высокопоставленной знатной дамой, а я так и останусь нищим бродягой. И оба с тоской будем вспоминать это время опасностей и приключений. - Ты, романтический бродяга, мы воевать сегодня будем? - Нет, дитя ты фрименское, неразумное. Не будем. - Почему? - Потому что там, внизу, не настоящая засада. Была бы настоящая, они бы не дали себя увидеть. Мы дважды ушли от Муад'Диба, и он теперь поумнел, сообразил, каким путем мы уходим; бьюсь об заклад, это Стилгар его надоумил. Там федаины, смертники, они только и ждут, чтобы мы на них напали или попытались обойти. Выше по склону сидит снайпер, да не один, и вот его-то мы точно не увидим. Старая уловка. У них наверняка так перекрыты все подходы к городу. - И как же быть? - Если бы у нас не полетела солнечная батарея, я бы предложил затянуть пояса, вернуться под землю и рвануть на восток. Но без подзарядки и думать нечего, в случае чего у нас даже весел нет... Верный гроб. Да и на голодный желудок особо не побегаешь. Вот что. Придется разделиться. Тебе в городе показываться нельзя ни в коем случае, а со мной вдвоем - тем более. Будешь ждать меня внизу - перегони лодку к тому, дальнему колодцу. Алия замычала, затрясла головой и даже скрипнула зубами, но суровый фрименский прагматизм пересилил горячность натуры. - А ты как? - Я спущусь с тобой, переоденусь, и пойду в открытую, по хорремшахскому тракту. Пригляжу себе какую-нибудь компанию паломников. Такой наглости Муад'Диб точно не ждет. И без того громадные глаза Алии стали еще больше, она схватила руку Синельникова и что было сил прижала к щеке. - Ничего, - успокоил ее отшельник. - Русский человек нигде не пропадет. Мой коронный номер - Слепой Дервиш, громовой успех на студенческой сцене... Ты спрашивала, что такое агитбригада - жаль, не увидишь меня во всей красе. Пара контактных линз и чудо перевоплощения... - У дервиша нет денег. - И не надо. Так все дадут. Полезли-ка отсюда.
Этот эпизод, пропущенный Синельниковым в его записях, оказался, тем не менее, частично зафиксирован - в канун нового, двести одиннадцатого года, в Бааль-Дахаре работала группа врачей из Комитета по делам беженцев под руководством Эвы Бржезовской, которая всегда интересовалась культурой аборигенов Дюны. Доктор Бржезовская рассказывает, что, будучи в тот памятный день на базаре, была совершенно потрясена "явлением", как она выражается, слепого дервиша, и далее с небольшими сокращениями приводит текст баллады, исполненной им под аккомпанемент бализета. К сожалению, оригинал не сохранился, и перетряска двойного перевода (Бржезовская писала по-английски) лишает нас удовольствия оценить все художественное своеобразие, но смысл произведения вполне ясен.
По диким степям Хорремшаха, Где добывают бесценный меланж, С жалкой котомкой шел изможденный воин, Кляня выпавшую ему злую долю. Под покровом тьмы он бежал из плена, В котором держал его жестокий Муад'Диб За то, что он храбро бился за справедливость. У воина уже почти не осталось сил, Но вот перед ним открылись красные пески Хаммады. Моджахед спускается к барханам, Становится на могучую спину Шай-Хулуда И поет печальную песню о родном крае, Страдающем под властью тирана. Воин пересек Хаммаду, И вот он уже видит перед собой родную мать. "Здравствуй, даровавшая мне жизнь, и скажи - Как поживают почтенный отец и мой любимый брат?" "Отец не вынес горестей этой жизни, отдал воду племени, И давно уже зарыт в горячих песках. А брат твой в чужеземной стороне, В темнице у коварного Муад'Диба, Сковавшего его железными цепями, Чтобы помешать защищать Отчизну".

"Я была необычайно растрогана, - пишет дальше Эва Бржезовская. - Неграмотный человек был большим поэтом, подлинным самородком этой земли. Он ничему не учился - даже издалека, по состоянию склеры обоих его глаз, было видно, что он слеп от рождения, но его можно было назвать интеллигентом. Хотя и с примесью местного диалекта, он говорил на очень правильном арабском. Не переставая играть на своем инструменте, он обращался к людям и в наивной, но чрезвычайно поэтичной форме призывал их беречь природу, сторониться политики и предостерегал против последствий урбанизации. У необразованного дервиша оказалось прекрасно развито экологическое мышление. Послушать его собралась огромная толпа, его упрашивали говорить снова и снова, и задавали множество вопросов, на которые он отвечал очень образно. Некоторые предлагали ему деньги, но он отказывался, поскольку обычай запрещает это. Его щедро наделили продуктами, и какой-то человек подарил ему портативную солнечную батарею, необходимую в путешествиях".
Эта история интересна тем, что до некоторой степени объясняет легенду о слепоте Пустынного Проповедника. Ни сам Синельников, ни его биограф Аристарх Однорукий никогда не отрицали того, что Владимир и был тем знаменитым бааль-дахарским дервишем, но миф о его чудесном прозрении то ли затерялся, то ли уже в те времена не имел успеха, и в позднейших преданиях Пустынный Проповедник неожиданно унаследовал слепоту своего предтечи, что придало его фигуре некое грозное величие. Двести лет спустя это заблуждение оказалось весьма на руку авторам сериалов о приключениях Муад'Диба. Во-первых, для придания большего эффекта образу пророка-ясновидца слепым объявили и самого императора, а во-вторых, видимо не желая себя особенно утруждать и ломать голову над хитросплетениями сюжета, сообщили изумленному читателю, что Пустынный Проповедник - это и есть Муад'Диб после смерти. Так из двух разных людей с безупречным зрением задним числом соорудили одного, но очень внушительного слепца.
Холодным и туманным утром пятнадцатого января двести одиннадцатого года на дозорной башне у южной оконечности Центрального Рифта появился неизвестный худой верзила лет сорока с лишним и потребовал связи с самым, каким только можно, высоким начальством. Такую связь ему дали, и он уселся перед видеофоном. - Я Владимир Синельников. Вот здесь, на этом самом месте, я желаю видеть самого Феллаха-эт-Дина и Фейда-Рауту Харконнена. Я передам им Алию Атридес. В эфире наступила пауза минут на сорок, затем экран вновь ожил и показал тронутый безумием лик барона Харконнена со сверкающей лысиной. - Ааааааа! - заревел Фейд, тыча в камеру сразу двумя указательными пальцами. - Да, да, да, да! Это он, он. Феллах, надо лететь, подтверждаю, это он! Володя, я никогда не сомневался, ты же голова, так это ты девчонку украл, ты порубил сволочей, ну конечно, кто же еще, молодец, я знал, я с самого начала знал!.. Можешь не предъявлять ее, верим на слово, Феллах, я за него ручаюсь, летим! Фейда сменил глава Конфедерации Южных Эмиратов Феллах-эт-Дин - лицо безукоризненной классической лепки в правильной белоснежной раме шапки волос и квадратной бороды. - Здравствуйте, Владимир, - спокойно сказал он. - Девушка с вами? - Она здесь по собственному желанию. - Очень хорошо. Мы будем через два часа. Фейд еще что-то завопил, но звук отрезало, и экран погас.
Ветер от вращающихся в противоположные стороны лопастей кружил на площадке смерч и трепал короткие волосы Алии. Она стояла с каменным лицом и, не мигая, смотрела перед собой. Синельников зябко повел плечами. Как гигантская челюсть, упала половина борта с тремя ступеньками, и сначала сбежали телохранители со сканерами, за ними - Фейд-Раута в коже и ремнях, и затем, не торопясь, сошли еще двое - Феллах-эт-Дин в официальной темно-синей хламиде и с ним долговязый старик в куртке с погонами и высокой фуражке. - Матерь божья, - шепотом ахнул Синельников, - Алия, вон твой Тамерлан... Взгляд Алии тревожно метнулся в сторону, но Феллах уже был рядом. - Ваше величество, - сказала Алия. - Не надо расценивать мой визит ни как дипломатический маневр, ни как жест доброй воли. Это шаг отчаяния. Эмир забрал ее руки в свои. - Дитя мое, мне не надо объяснять, каких усилий вам это стоило. Поверьте, вы у друзей. Приветствую вас, Владимир. Вы снова творите добрые дела. Алия, Фейда-Рауту вам представлять не надо... - Привет, сестренка! - Харконнен захлопал в ладоши, держа их на уровне живота. - Наконец-то ты сделала правильный выбор! - ... а это начальник нашего Генерального штаба маршал Кромвель. Тот подошел, снял фуражку, пожал Алие руку. Она уставилась, как зачарованная. Волна седых волос, прозрачные совиные глаза, странная оцепенелая улыбка... Дух Войны - от него и в самом деле дохнуло жутью. - Володя, - приветливо сказал Дух Войны. - Как тесен мир... - Да, Джон, - ответил Синельников. - Даже удивительно. - Ничего удивительного, уверяю тебя. Ты с нами? - Нет, господа. Прошу меня простить, - Синельников поклонился так, словно на нем был фрак, а не пыльный простреленный стилсьют. - Я вас покидаю. Мне хорошо известно, что здесь устроит маршал Кромвель. Он всегда устраивает одно и то же, и, признаюсь, у меня нет охоты в этом участвовать. Я удаляюсь от мира и становлюсь отшельником. У меня с собой Евангелие, Коран и сборник Конфуция. Да, еще Лао-Цзы. Я все это собираюсь освежить в памяти или даже почитать вслух, если найдутся слушатели. Алия, надеюсь, ты будешь меня вспоминать. Засим позвольте откланяться, всего наилучшего. Алия мгновенно очутилась рядом, побелевшие пальцы впились в отворот стилсьюта: - И не рассчитывай от меня отделаться. Я найду тебя где угодно. Дай мне несколько дней. В ответ Синельников взъерошил ей волосы. - Алюш, занимайся своими делами. Иншалла. Что это значит, его величество тебе объяснит. Будь здорова. Если тебе там надоест, мы с "Ордынкой" тебя ждем. Он спустился с башни, и было всем присутствующим видение: по мановению человеческой руки из зыбучих толщ поднялся легендарный властелин пустыни Шай-Хулуд и покорно замер, дав иноземному кудеснику взобраться на себя, и дальше оба исчезли в разрастающемся мареве наступающего дня.

Синельников выполнил данное Алие обещание и обосновался на Центральном Рифте, облюбовав для себя действительно очень уютную пещеру у подножия горных круч, с превосходным видом на Западную песочницу, но из отшельничества его ничего не вышло. Первым покой будущего святого нарушил старый знакомый - Аристарх. Оставшись в живых после карамагской мясорубки, он попал в руки императорских сардукаров и был ими брошен умирать, но не умер, а неисповедимыми путями добрался до Бааль-Дахара и, переживая удивительные приключения и встречая удивительных людей, пересек ужасные, кипящие пустыни юга. В итоге, оказавшись у форпостов цивилизации в предгорьях Центрального Рифта, он угодил в самый эпицентр слухов о фантастическом Повелителе Червей, который не то похитил Алию, не то воскресил, а может, и не Алию вовсе, а произвел еще что-то невероятное. Загоревшись фанатичной верой в собственное предназначение, Аристарх двинулся на север вдоль Центрального Хребта и наконец со сдавленным воплем распростерся на камнях перед Синельниковым. - Вставай, образина, - приветствовал его отшельник. - Я узнал тебя, Аристарх. Значит, это ты, скотина, нас продал. Приподнявшийся было Аристарх вновь ударился оземь с такой силой, словно и впрямь собирался обернуться белым лебедем из сказки, и жалобно застонал. Вид его и в самом деле был удручающим - хромота, правый глаз наполовину закрыт, и чтобы открыть его, нужен хирург, а левая рука раздавлена - не подберу другого слова - практически до состояния фарша. Позднее, уже во время войны, и после, с этой рукой Синельников неоднократно раз возил Аристарха и в Арракин, и в Хайдарабад, было семь или восемь операций, но полностью восстановить функции так и не удалось - до конца дней воин жил со скрюченной конечностью, которой, однако, вполне хватало на то, чтобы тремя пальцами поддерживать специально сконструированный планшет с листом бумаги. На этих листах неутомимый подвижник уже с первых дней записывал едва ли не каждое слово Синельникова, составив, таким образом, несколько "Книг Пустынного Проповедника". Синельников и смеялся, и ругался, но в конце концов был вынужден махнуть рукой, лишь однажды задав своему историографу странный вопрос: "Аристарх, уродина, ты не на козлином пергаменте пишешь?" Дальше народ повалил валом. Первая же поездка на черве в Бааль-Дахар за продуктами не осталась незамеченной, и у пещеры появился сначала продавец воды для паломников, а затем и сами паломники. Зевая и не выпуская книги из рук, Синельников вышел посмотреть, в чем там дело, и перед ним предстала группа людей, смотревших на него со страхом и восхищением; кто-то явственно произнес: "Сейчас он будет говорить..." Синельников с тоской оглянулся на Аристарха. Тот ответил преданным взглядом поверх все того же планшета. Синельников вздохнул, уселся, приглашая гостей сделать то же, открыл книгу (это был трактат Лао-Цзы), и начал так: - Дурачье вы, дурачье... Вскоре около пещеры вырос палаточный лагерь, где торговали едой и всякой всячиной, так что у Синельникова отпала нужда ездить куда-то за провизией, а также платить за нее деньги; образовалась какая-то "Стража Пустынного Проповедника" из не очень понятных вооруженных людей, добровольно несших караул вокруг пещеры и прибавивших немало авторитета Аристарху. В значительной степени успеху проповедей Синельникова способствовало то, что множество толкущихся на одном месте людей привлекало Червя - случалось, что во время выступлений три-четыре великана сотрясали землю вокруг, время от времени разевая чудовищные пасти. Вплотную они, однако, не подходили и лишь изредка Синельникову, прерывая речь, приходилось отгонять особо настырных, нещадно колотя палкой по их нечувствительной броне. Ему это не стоило никаких усилий, но на паломников производило неизгладимое впечатление. Верный слову, Синельников читал вслух Евангелие, Коран, Конфуция, часто отвлекаясь на пространные комментарии, иллюстрируя сказанное примерами из собственной жизни и давно забытыми студенческими анекдотами. Молва о Пустынном Проповеднике, который стоит за древние традиции и учит небывалым вещам и слушать которого приходит даже Шай-Хулуд, разнеслась по всему Рифту; многие уже поговаривали о том, что Муад'Диб - это не настоящий Голос Неба, что фримены дали себя обмануть лжепророку, а подлинный свет истины ведом лишь Пустынному Проповеднику. И однажды за духовным напутствием с далекого севера пожаловала сама всемилостивейшая императрица Ирулэн. Оставив свиту снаружи, она одна вошла в пещеру. Синельников мирно хлебал сваренный очередными доброхотами гороховый суп. Завидев императрицу, проповедник лишь покачал головой: - Ну и денек. Еще и ты. Ирулэн ответила ему почти в таких же выражениях: - Господи, ну конечно же это ты. Кто же еще? И, как всегда, что-то ешь. Не дожидаясь приглашения, она села. - Итак, ты снова здесь. Ну как, развелся, наконец, со своей бесценной женушкой? - Ирин, не начинай сначала, - пробурчал Синельников. - По-моему, мы уже все друг другу сказали. Аристарх, уйди отсюда. Совершенно сраженный этим диалогом Аристарх был вынужден покинуть свою смежную с покоями Учителя каморку, и более ничего о состоявшемся разговоре нам сообщить не может, кроме того, что августейшая особа пробыла в гостях у Синельникова более часа и вышла весьма нахмуренная. Буквально спустя несколько минут после ее отбытия прилетела Алия, распугав толпу и подняв целый самум реактивными струями двигателя. Войдя быстрым шагом и задрав подбородок, она спросила ледяным тоном: - Зачем здесь была эта мымра? - Аристарх, - простонал Синельников. - И это называется "пустыня"?

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Дрязги и разборки между Великими Домами после отречения императора Шаддама IV продолжались почти пять лет. В это время Пол Атридес и Космический Союз, с которым они жили по принципу "Милые бранятся - только тешатся", успешно разделяли, властвовали, влияли и правили. Однако к началу двести седьмого года в ландсраате наконец наметилось некоторое замирение, и солнце Муад'Диба стало быстро клониться к закату. Не в силах пока преодолеть "вето" императора, все еще сохраняющего высшую законодательную власть и не желающего слышать ни о каком допущении компьютеров в межзвездный транспорт, парламентские вожди пошли другим путем. Из-под их пера потекла целая вереница третьестепенных подзаконных актов, которые вроде бы и не отменяли генерального положения о запрете электронно-фотонных средств навигации, но пробивали в нем мелкие бреши, позволявшие то там, то тут обходить парализующую паутину монополии Союза. Гильдия Навигаторов, чувствуя, как под ней пошатнулась несокрушимая доселе спайсовая твердь, обрушилась на нововведения всей своей мощью, пуская в ход и закон, и беззаконие, и вообще все, что можно приобрести за деньги. Наступил период великих подковерных битв. Тем не менее цены на меланж дрогнули и пока осторожно качнулись вниз. Следствием стало то, что доходы императорского дома начали неуклонно снижаться, и над экономикой Дюны незримо поднялся призрак банкротства; император же попадал во все большую финансовую зависимость от Гильдии. Нельзя сказать, что главы Сорока Домов так уж жаждали крови. Напротив, они, к их чести, всячески пытаясь избежать скандала, до последнего пытались решить дело миром и засылали к Муад'Дибу все новых переговорщиков, предлагая условия, о которых в иные времена можно было бы только мечтать. Но Пол, обычно сторонник тактики уступок и компромиссов, едва стоит речи зайти о его праве на власть, становится тверже скалы. Он предпочитает царскую прихоть и гибель, нежели разумную договоренность и спокойную, бесславную старость где-то в глуши. К тому же ему прекрасно известно, что в стане его врагов согласия нет и на открытый конфликт они вряд ли пойдут. И вновь семь человек - правда, уже без барона Харконнена - собрались за тем же столом, за которым решалась участь императора Шаддама, и думали, как поступить с императором Муад'Дибом То, что мальчишка зарвался и от него пора избавляться, единодушно признавали все, но никто не хотел рисковать ни репутацией, ни деньгами. Впрочем, картина складывалась очевидная, и особенных прений не возникало - доказавший свою эффективность сценарий устранения Шаддама вполне подходил и для этого случая. На Дюне по-прежнему присутствует многочисленная и достаточно организованная оппозиция, во главе которой стоит трезвомыслящий и авторитетный человек. Эта оппозиция нуждается лишь в благословении и поддержке, так что в сомнительных предприятиях типа интервенции нет никакой нужды. Муад'Диб - император, так сказать, местного масштаба, вот и представим соотечественникам с ним разбираться. При любом развитии событий усиление позиций Южной Конфедерации сделает его сговорчивей, а если нет - пусть пеняет на себя. Это первое. Второе - сама Дюна. Деканское нагорье, база Южных Эмиратов, таит в себе несметные сокровища - вся таблица Менделеева в самых лакомых формах и вариантах, а кроме того - сказочно чистый сухой воздух, который при помощи копеечного фильтра запросто превращается в ценнейший ресурс сверхточных производств. Дюна словно создана для электронной индустрии, и разместить тут центр компьютерных технологий - значит, забить самый верный кол в гроб спайсовой эпохи. Промышленная инфраструктура обеспечит занятость фрименов, лишившихся привычного промысла, инвестиции в экономику Юга поднимут боевой дух, а часть доходов пойдет на погашение военных нужд. К тому же Арракис, пожалуй, единственное место в мире, где любую инспекцию Космического Союза можно со спокойной совестью встретить зенитным огнем - у нас, знаете ли, гражданская война. Естественно, когда речь заходила о фрименах. никто не говорил: "Те фримены, что уцелеют после войны". Но думали так все. После проблем с Муад'Дибом эти неурядливые, своенравные племена изрядно утомили ландсраат, и лидеры парламента желали бы слышать о них как можно реже. Но оставался главный вопрос - кого поставить во главе такого каверзного и хлопотливого дела? Где та железная рука, которая сокрушит Муад'Диба и не даст событиям отклониться в нежелательное русло? Кандидатура была единственная, никаких споров не было, и здесь мы открываем самую темную строфу нашей саги о Дюне.
Дело в том, что и по сей день мы не можем с достоверностью утверждать, кем на самом деле был человек, называвший себя маршалом Кромвелем. Все обстоятельства этой истории похоронены настолько глубоко и тщательно, а проведена она в такой строжайшей тайне, что нет даже сведений о том, как и когда эта загадочная фигура появилась на Дюне, и подобная конспирация вовсе не удивительна. "Боевой фантом", он же мнемозапись, то есть электронно-полевая копия личности Джона Джорджа Кромвеля, величайшего полководца Второй Космической войны, кочует по галактикам и вселенным с давних пор, возглавляя список наиболее высокооплачиваемых наемников. Не потерпев ни единого поражения при жизни, Дж. Дж. и после смерти, будучи воссоздан чудесами нейрокибернетики, не уронил былой славы. Пересаженный на очередную биологическую основу - непременным требованием Кромвеля было абсолютное сходство с обратившимся во прах оригиналом, - он с неизменным успехом командовал войсками, в разных мирах и системах, каждый раз доказывая нетленность своего военного гения. Но, как и в первой жизни, так и во всех последующих, на славе его лежала мрачная тень. Бывший военный преступник, он был знаменит жестокостью, полным равнодушием к человеческой жизни и умением привлекать, а затем варварски использовать на поле брани самые неожиданные научные разработки. Шли слухи, что его интеллект теперь стал полностью машинным и одержим лишь манией убийства, что он вообще обратился в квинтэссенцию зла, воплощение дьявола, и от одного его имени уже веяло кошмаром. Он назначал безумные цены за свои услуги, но заказчики не возражали, зачарованные гарантией успеха; Кромвель был объявлен вне закона во всех мирах и измерениях, и регулярно поступали сообщения о том, что наконец-то демон пойман, дезактивирован, размагничен, но с тем же постоянством он возвращался вновь и вновь, и опять несчитанной мерой забирал обреченные ему жизни. Но был ли действительно Кромвелем человек, которого так именовали на Дюне? Думаю, что да. Уже в те времена было технически осуществимо воспроизвести лицо, походку, манеры - но никому и никогда еще не удавалось подделать талант. Весь характер военной стратегии, парадоксальные договоренности, клиническая тяга к почти цирковым экспериментам на поле боя и успешный, ошеломляюще кровавый финал вместе с дюжиной других деталей указывают на фирменный, неповторимый кромвелевский стиль. Кроме того, главы Великих Домов, без сомнений, никогда бы не доверили столь серьезной миссии и воистину фантастических средств человеку, в котором не были бы абсолютно уверены. Волею случая до нас дошла запись разговора спикера парламента Карла Валуа с "железной леди" фракции консерваторов в ландсраате Соланж Бюссонье. В двести пятом году, после очередных бесплодных переговоров с императором, на которых Карл, к полной для себя неожиданности, натолкнулся на представителя Гильдии, спикер покидал Дюну в крайнем раздражении и, беседуя с мадам Бюссонье, забыл о том, что стоит у грузового шлюза шаттла, где, согласно корабельному уставу, обязательно ведется фиксация всего происходящего. Свист ритмично включающегося и включающегося транспортера превратил речь спикера в своеобразный пунктирный шифр, но ключевая фраза слышна совершенно отчетливо: "...так наймите Кромвеля, черт возьми; сколько бы он ни запросил, все равно это обойдется дешевле". Родиной и постоянным местом пребывания маршала было пространство Гео-Стимфальского блока, который, видимо, и был частью пресловутых "сорока тысяч миров"; Империя, входившая в систему Кросс-Роуд-Вилэдж, имела там соответствующий портал перехода, о чем официальная версия, естественно, не говорит ни слова. Однако в документах Кросс-Роуд есть отметка, что в марте двести пятого года Дж. Дж. Кромвель, он же Серебряный Джон, проходил через Корринский портал, и на чеке оплаты стоит личная печать Родерика Бауглира - об этом человеке надо рассказывать в отдельной книге, здесь же скажу, что его штамп есть неоспоримое доказательство подлинности документа.

Таким образом, я полностью убежден в том, что во время войны на Арракисе главнокомандующим Южных Эмиратов был не кто иной, как маршал Дж. Дж. Кромвель, и бесполезно искать какого-то великого артиста, который вдобавок еще оказался и гениальным полководцем, столь изумительно сыгравшего эту роль.
С кем у ландсраата не возникло никаких проблем, так это с Феллахом-эт-Дином. Подобно Стилгару, он был сыном, внуком и правнуком правителей, стоял у власти почти сорок лет и, в отличие от своего северного коллеги Муад'Диба, был по-настоящему озабочен и экологической катастрофой, и спайсовым кризисом, и, самое главное, дальнейшей судьбой страны. Конфедерация Южных Эмиратов оказалась единственным государством Арракиса, реально искавшим какую-то альтернативу угасающей монокультурной экономике. Вот где планы леди Джессики могли бы встретить достойный прием! Уже через десять минут беседы с монархом Карл Валуа, бросив дипломатию, велел секретарю достать документы, и без околичностей заговорил об условиях и суммах инвестиций. В свою очередь. Феллах, не дрогнув ни единым мускулом лица, мысленно возблагодарил Бога за то, что тот услышал его молитвы, и, поторговавшись для поддержания традиции, принял все пункты соглашения. Его не испугала ни столетняя аренда, ни заводы, ни включенная в контракт война, ни даже то, что придется делиться властью - Феллах был политиком предельно реалистичным, знал притчу о бесплатном сыре, и понимал, что, несмотря на все издержки и уступки, он убережет свои владения от великих бедствий и оставит сыну державу куда более стабильную и могущественную, нежели сам получил от отца. Наследник престола, атлет и красавец Джерулла, горячая голова и религиозный фанатик, был в полном восторге от перспективы джихада. Давным-давно, в снах и мечтах он видел себя великим святым воином, огнем и мечом прокладывающим истинной вере дорогу на север. Его, правда, несколько смущал тот факт, что руководить столь великим начинанием будет человек, так близко стоящий к сатане - принца сразу предупредили, что верховное командование будет возложено на Сами-Знаете-Кого. Однако первое же знакомство с Кромвелем успокоило Джеруллу - перед ним был очень почтенный и пожилой воитель, отнюдь не дышащий серой и без всяких признаков когтей и рогов. Его спокойствие и уверенность в себе произвели на наследника самое благоприятное впечатление.
Впрочем, все это не идет ни в какое сравнение с чувствами, захлестнувшими Фейда-Рауту. Его неугасимая звериная ненависть к Полу Атридесу наконец-то обрела точку опоры в реальности - узнав о прибытии Кромвеля, Харконнен заревел и заухал, и, спешно переодевшись в им же самим изобретенную форму, изрядно напоминающую байкерский наряд, помчался излагать маршалу свои планы, в отличие от Джеруллы искренне надеясь, что Дж. Дж. и есть сам дьявол. Минут пять он скакал перед Серебряным Джоном, брызгая слюной и доказывая, что, кроме него, вся Конфедерация - сборище слюнтяев и ротозеев, каких земля не рождала, и расписывая достоинства подчиненных ему головорезов, а также страшные казни, придуманные для Муад'Диба. Кромвель, сложив руки и не произнося ни слова, не сводил глаз с поверхности стола, на котором лежал листок с какими-то расчетами. - Знаете, о чем я думаю, барон? - задумчиво спросил Дж. Дж., когда Фейд смолк, переводя дыхание. - Прямо сейчас вас застрелить, или чуть погодя? Фейд опешил. Кромвель поднял глаза и вдруг страшно прошипел: - Сядь, скотина! Сядь и слушай внимательно, что я тебе скажу! Фейд сел. - Мы здесь затеваем большое серьезное дело, - заговорил Дж. Дж. - Нам дали время, деньги, но не дали права на ошибку. И я не позволю никаким горлопанам и торопыгам мне это дело испортить. - Да я... - Молчать. Нет такой задачи - просто убить Муад'Диба. Грош цена таким планам. Нам нужна признанная всем сообществом государственность, потому что мы должны выступать как официальные лица, а не как шайка бродяг и киллеров - это раз. Нам нужна промышленность, потому что часть военных расходов придется оплачивать самим - это два. В этих горах предстоит построить вторую Силиконовую Долину, если ты понимаешь, о чем я говорю. Нам нужна нормальная армия, а для этого надо преодолеть Конвенцию о нераспространении. Это три. Длинный костлявый палец едва не уперся в нос Фейду. - У Муад'Диба на Западном Рифте восьмисоттысячное войско, а у нас не наберется и сотни. Твоей, что ли, вонючей задницей я их напугаю? У них современные системы оружия, а чем мы вооружены? Дрекольем - такое слово ты знаешь? Война. Войну надо готовить, и будь спокоен, я ее подготовлю. - Да я не против, - взмолился Фейд-Раута. - Я только спрашиваю - когда? - Ладно, я тебе скажу. Как можно позже - вот когда. Сначала инфраструктура, обкатанная тактика, обученные солдаты, адаптированная техника, а уж потом можно жать на крючки и кнопки. Но у вас же, мерзавцев, никакого терпения, вам подавай результат, у вас зудит... Нет, любезный барон, я буду тянуть до последнего. И пока я не прикажу, ты будешь сидеть тихо, как мышка, и не делать ничего без моей команды. Какой виски ты предпочитаешь? - Блэк Лэйбл... - Так вот, если я прикажу, ты будешь чистить Блэк Лэйблом сапоги Муад'Дибу... до поры до времени. Запомни: мы должны торжественно вступить в Арракин, перед всем миром посадить Атридеса за стол, и он подпишет все, что мы ему продиктуем. В законном - слышишь? - законном порядке. А вот после, - и тут Кромвель радостно оскалился жутким волчьим оскалом, - я обещаю тебе отдать его в полное распоряжение. Съешь его, настругай ломтями, что хочешь... Даю честное слово. Но до этого, - уже знакомый палец грозно постучал по столу, - одна выходка, один фокус без спроса - и я расстреляю тебя перед строем. Собственноручно. С Фейдом произошло что-то странное. На него вдруг снизошло некое успокоение, словно какая-то часть его разболтанной душевной конструкции неожиданно обрела прочный фундамент. Он откинулся в кресле и уставился на маршала неизъяснимым взглядом.

Штука в том, что, несмотря на всю свою лютость и бесноватость, Харконнен-младший никогда не был лидером. Его буйной неуравновешенной натуре был присущ некий инфантилизм пополам с мазохизмом, потребность в противовесе, желание иметь за спиной надежную крепость, твердую, пусть наказующую, но родительскую руку, против власти которой можно бунтовать, но и одновременно чувствовать силу ее поддержки. Всеми способами Фейд-Раута старался вырваться из тех ежовых рукавиц, в которых держал его дядя, старый барон, но, очутившись на свободе, он с растерянностью ощутил себя лишенным указующего перста, безотчетного, но существенного жизненного ориентира. Характер его от этого, естественно, отнюдь не смягчился, но количество потребляемого спиртного заметно возросло. Теперь же все внезапно встало на свои места. Он снова во власти чужой воли, которая, хочет он того или нет, ведет его к нужной цели, а значит, вновь перед ним открыты прелести безумств, своеволия, безоглядного наслаждения жизнью без всякой заботы об ответственности, груз которой переложен на другие плечи. И, ко всему прочему, можно опять с легким сердцем клясть чертовых стариков, от которых нет житья. - Слово! - почти с восторгом взревел Харконнен, тоже колотя пальцем по столу. - Вы дали слово, маршал, не забудьте! Кромвель ласково улыбнулся. - Можешь называть меня Джон.
Алия, точно с неба упавшая в эту разноперую компанию, пришлась как нельзя более ко двору. Еще в салоне вертолета Кромвель заметил: - Господа, поздравляю, вот и недостающее звено в нашей цепи - правительство Арракина в изгнании! - Но меня никто не изгонял, и правительства никакого нет, - сдержанно возразила Алия. Дж. Дж. только вздохнул. - Увы, Алия, не мы выбираем судьбу. Вы легенда, вы живой символ Арракиса без Муад'Диба. Брат обратил вас в посмешище, но люди в вас верят, и ничего с этим не сделаешь. А потом. Вы молоды, энергичны, образованы, вам известны их нужды - почему бы им не помочь? Вы хотите доверить заботу о земляках кому-то другому? Что вас страшит? А правительство... У вас уже через неделю без всяких усилий будет кабинет министров... с троекратным дублированием. - Помочь? - переспросила Алия. - Как я могу им помочь? - Именно помочь. У нас тут, милостивая государыня, скоро война, и мы просим вас помочь нам стать не врагами, не завоевателями, а освободителями... Вы уж не отталкивайте пальмовую ветвь, подумайте, подумайте... Алия отвернулась к иллюминатору. - Я должна посоветоваться с Володей. Кромвель засиял привычной безумно-счастливой улыбкой: - Разумеется, о чем речь...
Феллаху-эт-Дину маршал сказал: - Ваше величество, прежде чем побеждать другие народы, надо победить свой. Должно нам упрочить государственность. С государственностью дела и впрямь обстояли неважно. Конфедерация была объединением весьма и весьма рыхлым, многие эмираты и княжества входили в нее чисто формально, Джайпуру фактически не подчинялись, и некоторые из родов склонялись к союзу с Муад'Дибом. Оплотом сепаратистов был город Бангалур, расположенный на равнине северней Джайпура. До раскола пока не доходило, но именно из Бангалура по родственным каналам стратегическая информация о разных важных государственных делах южан утекала в Хайдарабад и Арракин, в ведомство многомудрого Стилгара. Кромвель вызвал к себе Фейда-Рауту. - Барон, собирайте ваш спецназ. Начинаем. - Война? - загорелся Харконнен. - Нет. Великая резня. Нам не нужен город Бангалур и вот эти семьи - по списку. Ни старые, ни молодые. А также их друзья здесь, в Джайпуре. И вот изуверская жестокость Фейда Харконена нашла себе применение. В барона точно бес вселился. Двенадцать родов были стерты с лица земли со стариками и младенцами - это вызвало возмущение еще у трех кланов, и они тоже сгинули. Глав пяти племен расстреляли прямо во дворе королевского дворца в Джайпуре, и Феллах-эт-Дин превратился в единоличного лидера довольно сплоченной, по меркам Арракиса, державы, а Стилгар, лишившись своих друзей и осведомителей, основательно задумался. После этого Кромвель отправился в странствия. Он летал над Дюной, ездил по горам и пустыне, бродил с караванами и паломниками, несколько раз, никем не узнанный, побывал в Арракине, добился запуска двух новых наблюдательных спутников и, самое главное, не жалел денег на информаторов, сбор слухов и все такое прочее. Возвращаясь в Эмираты, он сутками просиживал над картами, отчетами всевозможных специалистов, которых тоже за бешеные деньги привозил на Дюну, заказывал анализы, консультации и так далее. Так прошел год с лишним. В марте маршал пожелал предстать перед военным советом. На стене висела громадная карта Большого Рифта, и на свет божий впервые явилась та громадная деревянная указка, которой в дальнейшем было суждено сыграть столь серьезную историческую роль. - Вы все хотите воевать, - начал Серебряный Джон, пройдясь взад-вперед перед картой. - Так вот я вам скажу - ни черта из этого не выйдет. Единственное, на что мы способны в настоящий момент - это набрать армию и начать гоняться за Муад'Дибом, как это делали все наши предшественники. Весь Большой Рифт - это проходной двор, по которому можно бегать сколько угодно. Мальчик только этого и ждет. Предположим, что мы ударим сразу на Арракин - ухватим быка за рога. Предположим, что наш численный и технический перевес будет таков, что императорские войска отступят, и отступят к югу - то есть против часовой стрелки по горному кольцу Западного Рифта. Они легко могут пойти и на восток - но возьмем для примера первый вариант. Итак, Арракин. Указка взлетела к северу. - Сам по себе город никакого стратегического значения не имеет, но укреплен очень хорошо. Пока мы будем прыгать у Защитной Стены, император без всякой спешки откочует к Табру. Указка нырнула к югу. - Там по пещерам, ущельям, ходам, норам он рассредоточит войска, и даже если мы соберем достаточно людей, то наскачемся до одури. Но он вряд ли станет нас ждать и, скорее всего, отойдет к Вулканической зоне. Там полно брошенных крепостей, проходов, незнамо чего и от техники толку мало - что Муад'Дибу и требуется. Нам снова придется бежать за ним. Прелестно. Перед ним весь Центральный Рифт: от Двойного Клюва на юге, где, кстати, у нас нет ни одной базы, а ведь это наша земля, и до севера - Хайдарабада, родины Стилгара.

Ущельем двойного Клюва назывался горный проход в сужении Центрального Рифта южнее экватора, соединявший Восточную и Западную песочницы. Это не долина и не перевал. В какие-то былые эпохи в складке, смявшей и стиснувшей два хребта, по неведомым причинам возник гигантский сквозной провал, образовавший великолепную естественную арку. Последующая череда тысячелетий с жарой, холодом, ветрами и землетрясениями обрушила каменную перемычку, оставив два обращенных друг к другу выступа, похожих на орлиные клювы над скальным коридором семисотметровой глубины. Говорилось, что нельзя понять душу пустыни, хоть раз не увидев восход солнца сквозь щель Двойного Клюва.
Указка снова поползла вверх. - Ищи-свищи. Мы навалимся на Хайдарабад. Ладно. Посмотрите, - указка вернулась на исходную точку, - через Отмельские ущелья наш юноша через два дня снова будет в Арракине. И все сначала. Так можно носиться годами, загубить прорву людей и ничего не добиться. Не в обиду будь сказано, барон, ваш дядя так и поступал. Партизанскую войну невозможно ни выиграть, ни проиграть. Кромвель снова прошелся перед картой. - То, что я сейчас рассказал - это еще очень хороший вариант. В действительности все будет хуже и грубее. Он просто рассадит на червей несколько тысяч своих дубиноголовых фрименов, пройдет через все тот же Двойной Клюв, Восточный Рифт и через трое суток окажется у стен Джайпура - у стен, которых нет. Указка одним махом проскочила с запада на восток. - И на нас с вами можно ставить точку. Крышка. С вот такими гвоздями. Поэтому. - Кромвель сделал паузу и еще раз обежал всех взглядом, словно выискивая недовольных. - Первое: нам нужна реальная, защищенная граница. Вся линия гор вдоль пустыни, от Северного Нефуда до Джайпура и дальше, на запад, до Центрального Рифта, должна быть укреплена. Керамбетон - два, три метра толщиной, пескоотводы, пескоотбойники, линии фортов, на четыре этажа под землю, с тоннелями сообщения и автономными системами жизнеобеспечения. Второе: Двойной Клюв. Там должна быть база. Крепость. Нам надо запереть вход в Восточный Рифт. Гарнизон. Орудия. Аэродром. Третье. Вулканическая зона. Та же стена. Вот досюда, до южного изгиба. Все прежние укрепления восстановить и модернизировать. Линии снабжения - наземные, подземные, вертолетные площадки и прочее. Дальше. От Вулканической зоны на юг мы выходим к Хаммаде. Под нами - Хаммадский коллектор, стратегический объект номер один, подземное пресноводное море. Кто им владеет, владеет всем Югом. Сейчас Муад'Диб этого не понимает, но он рано или поздно сообразит, что к чему, и нам надо опередить его любой ценой. Мы начнем строить пустынные башни - шесть-семь линий - и перекроем Хаммаду. Магрибские ухари должны забыть о рейдах и просачиваниях. Плюс полный контроль над водой. Еще одна беда - оружие. Наши руки в колодках. Дюна не подписала Конвенцию восемьдесят девятого года о нераспространении современных технологий, и, значит, мы не имеем права использовать боевые системы пятого и шестого поколений. А почему не подписала? У нас нет государства, нет правительства и представительства, мы ничто, нас вообще нет. К нам можно придираться, но разговаривать с нами нельзя. - Так плюнем на эту Конвенцию и будем воевать как хотим! - обрадовался Фейд-Раута. - Ваша голова, барон, всегда очень недорого стоила, потому что в ней никогда не было мозгов, - изысканно возразил Кромвель. - Главная цель компании - отречение Муад'Диба - имеет смысл лишь при наличии у Конфедерации государственного статуса. Нельзя подписывать акт о капитуляции с призраками! А чтобы парламент дал нам этот статус, мы будем какое-то время пай-мальчиками, станем соблюдать Конвенцию и воевать чер-те какой рухлядью, мать ее за ногу... в конце концов, это даже забавно. Я сам стану главным старьевщиком. Тем выше будет наша честь, если мы утрем нос этому засранцу железяками времен Второй Мировой войны.
Здесь придется сделать небольшое отступление. Кроме явного, так сказать, концептуального вранья и недомолвок, официальная версия содержит еще множество фоновых, попутных сказок, образующих некую декорацию за спинами героев. Эти мифы встречаются в форме небрежных, как будто случайных упоминаний или оброненных кем-то замечаний о каких-то общеизвестных истинах. Построены они, однако, все по тому же принципу летописного сочинительства - крупинка правды в буйном вареве лжи. Самый, пожалуй, красочный из этих фантомов второго плана - это миф об оружии. Там и сям, косвенно, намеками или натурными зарисовками, вставленными в повествование, официальная версия утверждает следующее: с появлением защитных дисперсионных полей огнестрельное и всякое подобное ему оружие утратило всякий смысл, и весь неисчислимый арсенал орудий убийства свелся единственно к ножу - да и то, махать этим ножом следовало в загадочной медлительной манере, иначе поле тут же отражало и его. Здесь, правда, авторы концепции нехотя признают, что фримены избегали пользоваться защитными полями, поскольку их вибрация привлекала червя. Попытка убедить читателя, что во времена космических Д-перелетов войны велись мечами и копьями, забавна сама по себе, но этот вопрос требует пояснения и по другой причине - история спайса во многом есть история войны на Дюне, а описывать войну, не упоминая оружия, совершенно невозможно. Было бы странно оставить читателя при мнении, что радары, спутники, лазерные и инфракрасные прицелы использовались для наведения каменных топоров. Дисперсное защитное поле действительно существовало и действительно применялось. Дисперсным оно было потому, что, во-первых, сплошное поле требовало достаточно громоздких и тяжелых аккумуляторов (во времена Муад'Диба прямоточных Д-генераторов еще не было), а во-вторых, сплошное защитное поле - это в любом случае вихревой столб, и, находясь внутри этого столба, есть все шансы отправиться на тот свет вследствие электромагнитного резонанса, не дожидаясь никаких злодейских покушений. Чудесные пленочные поля, окружающие своего владельца тончайшим непроницаемым куполом, описанные господами Ефремовым и Мирером, до сего дня не продвинулись дальше страниц их произведений и по-прежнему ждут своего гения-изобретателя. Но даже и в таком, не слишком совершенном виде дисперсные поля были сказочно дороги - никакой властелин, ни одно, даже безумно щедро финансируемое министерство обороны не могло позволить себе оснастить ими целую армию. Уже это сводило к минимуму военный эффект нашей электрической диковинки. Но дело не только в цене. Действие рождает противодействие, и на любой замок быстро находится отмычка. Как первый ответ дисперсионному полю явился тандемно-кумулятивный заряд. Его "заброневой эффект" был настолько силен, что даже если он и не пробивал заслона, то, распространяясь по силовым линиям, так встряхивал все находящееся внутри, что полевые структуры на долю секунды превращались в соковыжималку, а их подзащитный - в желе, но уже навсегда. Поэтому индивидуальные силовые прикрытия таили в себе вполне конкретную опасность. Разработанный несколько позже диффузный заряд (его обычно применяли в комплексе с роторно-подкалиберным носителем, что позволяло стрелять хоть из двустволки, хоть из водопроводной трубы) окончательно похоронил легенду о всемогуществе дисперсного поля. Частицы диффузного заряда хотя и беспорядочно, но свободно проникали сквозь разреженную "полевую шубу" и, сохраняя кинетическую энергию, обращали все под ней в трехмерное решето. Если добавить, что поле не спасало ни от баротермических боеприпасов, ни от газов, ни от радиации, то можно сказать, что сей инженерный кунштюк так и остался техническим недоразумением, эффектной игрушкой; войны шли естественным порядком, и лишь персонажи официальной версии продолжали в средневековой манере молодецки крушить друг друга ножами из зуба червя.

Кромвель принялся загибать свои неповторимые пальцы. - Кроме того. Клоны. Киборги. Бетонные заводы. Еще десять наблюдательных спутников. Генераторы дисперсионного поля. Инженеры-фортификаторы. Горно-проходческие щиты. Вся военная промышленность. И быстро! - рявкнул он вдруг так, что все вздрогнули, а кое-кто даже подпрыгнул. - И забудьте о войне, мерзавцы, особенно ты, барон, нечего строить мне рожи, без всякой войны у Муад'Диба не должно быть юга! Тихое, мирное строительство... а через годик посмотрим, как он у нас побегает... по и против часовой.
Так на юге началась эра великого строительства. Хлынул поток людей и оборудования, сам Джайпур за предвоенные годы разросся больше, чем вдвое. Кромвель с головой ушел в свои технологические эксперименты и маркетинг оружейных фирм. Он испытывал все новые и новые модели вертолетов, озадачивая производителей заказами невиданных модернизаций, мучил киборгов на жаре без воды и обслуживания, сыпал песок в танковые двигатели и уродовал скалы из специально перегретых и запыленных пулеметов специально перегретыми патронами; фрименов же загоняли в классы свежеорганизованной Академии. Он даже успел между делом продиктовать целый трактат о новых взглядах на камуфляж. Эта бурная деятельность не затихала даже во время войны. Синельников пишет, как в октябре двести одиннадцатого года регулярно заезжавший к нему в пещеру маршал ни на минуту не прерывал своего коммерческо-технического совещания, которое вел по ноутбуку. Прихлебывая кофе, сваренное Алией или Аристархом, командующий одним глазом обязательно косил на монитор. - "Камов" просит по пятнадцать за штуку... хм... я больше склоняюсь к "Милю"... А это что? Так, высокомодульный карбон... "Чобхэм", активная защита... неплохо... Хм, откуда такая диковина? "Корд", по-моему, лучше... Тридцать девять миллиметров, плавающий ствол... Знаешь, Володя, с тех пор как появились все эти трансформеры и военную технику стало можно собирать как детский конструктор, воевать намного интереснее. Ага... булл-паповский "абакан"... занятно...
Не нахожу ничего удивительного в том, что разведка Стилгара долгое время не обращала никакого внимания на кромвелевские приготовления и зашевелилась лишь тогда, когда большая часть фортов и укреплений была уже закончена, а военная машина уверенно набирала обороты. Муад'Диб не придавал Южным Эмиратам никакого значения - эка невидаль, строптивое захолустье - и даже после доклада встревоженного Стилгара лишь отмахнулся: "Феллах хочет отгородиться от пустыни. Пошли два легиона, пусть пройдутся там как следует и притащат этого дурака сюда - послушаем его объяснения". Уже в этом, на первый взгляд, довольно легкомысленном заявлении императора чувствуется некоторая опасная, непонятная неопределенность. Что означает сей фортель? Два легиона - это, конечно, не армия, но это уже и не разведка, и даже не разведка боем. Муад'Диб словно начинает и не начинает войну, он как будто чего-то опасается и одновременно колеблется. Как понять - это мистическая прозорливость или политическая близорукость? Увы, логика Атридеса во многом так и осталась загадкой. Стилгар без особого восторга, но - в ту пору - и без особых сомнений выполняет императорский приказ. В ноябре двести девятого года два легиона пересекли Центральный Рифт и за ущельем Двойного Клюва разделились - один повернул прямо на юг, чтобы, по выражению императора, "пройтись" по горным селениям, второй - его вел сам Стилгар - продолжил движение на восток, то есть на Джайпур. Оба ушли недалеко. Собственно, что случилось с первым отрядом, так толком и не удалось узнать - из него вернулось не более сотни обгорелых изувеченных людей, от которых не добились никаких мало-мальски внятных объяснений. Стилгару повезло больше. Он увидел уходящие в небо и за горизонт стены джайпурского нагорья с ребрами пескоотбойников и черными зевами тоннелей - Абу Резуни никогда не держал в руках сказок Толкиена и слыхом не слыхал о Вратах Мордора, но размах сооружений оценил вполне - однако рассмотреть подробно ничего не успел, потому что прямо перед ним едва ли не из-под земли вдруг поднялись не то двести, не то черт знает сколько кромвелевских "Аллигаторов", со зловещей грацией свесивших перед полозьями ящики электронных пулеметов. Стилгар только и успел послать проклятие системе радиолокации - она была рассчитана на обнаружение бионических контуров орнитоптеров, а тупые железные вертолетные двигатели отказывалась видеть в упор. Слишком поздно главный императорский военачальник сообразил, что его совершенно элементарно одурачили. Оказавшийся среди голой пустыни без всякого прикрытия, в семь минут знаменитый Четырнадцатый Легион прекратил свое существование. Однако сам Стилгар практически не пострадал, отделавшись шоком и слабой контузией, и отнюдь не уронил славы великого воина. С дюжиной уцелевших федаинов он продолжил путь, еще раз прошел через Двойной Клюв - миновав сумрак его почти сомкнувшихся стен, шейх по достоинству оценил замысел врага, - после чего повернул не на север, как следовало ожидать, а на вулканический юг. Стилгар хотел видеть, насколько далеко зашли приготовления противника. И он увидел. Проклятая колоннада уходила едва ли не к полюсу, а за ней, в колышущемся мареве над красными скалами, громоздились башни воздвигаемых крепостей. Стилгар не был ни впечатлительным, ни суеверным человеком, но и ему стало не по себе, а религиозных фрименов охватил откровенный страх. Вечерело, красный свет заливал все вокруг, и стратег не мог отделаться от ощущения, что слышит какой-то гул, сродни шуму в ушах, и чувствует дрожь земли под ногами. Шерван, единственный уцелевший из его адъютантов, поднял руку, указывая на исчезающую вдали багряную, с глубокими черными тенями шеренгу рукотворных уступов, и сказал: - Хафизулла, это знамение. Он пришел, он здесь. Мы прогневили небо. - Кто? - хмуро спросил Стилгар. - Сам знаешь. Пришел срок, пророчество исполняется. - Дух Тамерлана. - Да, это ангел смерти Азраил. Хафизулла, дни Муад'Диба сочтены, и наши тоже. Ты видишь. Стилгар ничего не ответил и пошел прочь. Лишь поднявшись по отрогам плоскогорья Подкова, он вызвал помощь - и через сутки был в Арракине. Тут его поджидал новый, еще более неприятный сюрприз. Оказывается, пока нелегкая военная судьба носила его по горам и пустыням, у императора успел побывать эмиратский посол. Он валялся у Муад'Диба в ногах, бился лбом в ковры, говорил о несчастном недоразумении, о вечной преданности Феллаха, о том, что Пол Муад'Диб - величайший правитель всех времен и народов, о всегдашней готовности и пустынном братстве. И после строгого внушения, а затем - грозного напутствия посол был с миром отпущен, а печальный джайпурский инцидент предан забвению. Как раз тогда и был, кстати, подписан памятный договор о совместном финансировании спутниковой системы слежения "Соллекс", сыгравшей во время войны такую роковую роль. Стилгару стало нехорошо. Его дурачили второй раз. Неведомый воитель оказался еще и гениальным дипломатом, в совершенстве постигшим тайные изгибы натуры Муад'Диба. После пустыни он переиграл Империю и на полированных плитах арракинского Дворца приемов - Стилгар отлично понимал, что за право называться императором в каких-то отдаленных землях Пол отдаст еще не один легион. - Я должен поговорить с владыкой с глазу на глаз, - объявил шейх. Слово Стилгара все еще было преисполнено высшей властью, и их оставили наедине. - Узул, - начал военный министр, - мы потеряли более четырех тысяч человек. Там были те, кто когда-то вошел с тобой в Арракин. Узул, время переменилось. Я многое увидел. От Джайпура до Подковы идет стена, которая заберет тысячи жизней на войне. Эта стена стоит миллиарды и миллиарды. Это деньги парламента, и мне это не нравится, Узул. Стену построил серьезный человек. Возможно, самый серьезный из всех, кого мы видели. Говорят, это воскресший Тамерлан. Не знаю. Он создал базу на Двойном Клюве - хорошо замаскированную базу, и мы вошли туда, как маленькие дети - вот только вышли не все. Он дал нам уйти - он нас не боится. Двойного Клюва у нас больше нет, Узул, и Востока у нас тоже нет, потому что второй раз через Клюв мы уже не пройдем. Он сделал это, не потеряв ни единого солдата, даже не выведя за стены ни одной когорты. Нас запирают, Узул. Мы можем потерять Юг. - Как это - запирают? - Я видел песчаную башню. Ту самую, про которую говорил твой тесть, Льет. Он строит такие башни в пустыне. - Глупость, - нахмурился император. - Пустыня убьет их. Нам ничего не придется делать. - Ты забыл Льета. Они строят свои башни в Хаммаде, там, внизу, коллектор, он был сухим сто лет, а теперь он наполняется водой, может быть, он уже полон, у них наверняка есть карта водяных шахт, а у нас ее нет. Такая башня не пропустит никого на двадцать миль вокруг. - Что нам их башня. - Он построит не одну. И не две. Он построит их сотню, две сотни - сколько ему будет надо. Посмотри на карту. Через год вся Хаммада будет в его руках. Он подойдет к Подкове. У нас там ни одного гарнизона, ни одной заставы. Он выйдет на плоскогорье, где у нас тоже ни одного человека, и через три дня будет в Хорремшахе. Подойди к окну, Узул. Видишь там синеву между горами, в седловине? Знаешь, что это такое? Это и есть Хорремшах. Это ворота в Арракин. Сюда, где мы сейчас с тобой стоим. Пол отвернулся, отошел от окна и сел в кресло. - Ладно, хорошо, что ты предлагаешь? - Переговоры. На нас надвигается большая война. У нас больше нет поддержки ландсраата. У нас вообще ничего нет, кроме Гильдии, а цены на спайс падают. Падают каждый день. Обычно Муад'Диб не выносил подобных разговоров. Но в этот раз император сдержался. - Хорошо, - сказал он. - А если мы прямо сейчас нанесем удар? Не два легиона, а двенадцать? Или вообще всем, что у нас есть? - Я думал об этом, - ответил Стилгар и мысленно перевел дух - он ожидал худшего. - Это безумный риск. У нас нет авиации. Великие Дома не дадут нам ни крейсера, ни топтера. Транспортов у нас тоже нет, нет и пилотов. Кроме того, Феллах успел подготовиться. Я читал список их поставок - там сплошное горное оборудование. Они зарылись в землю, Узул, а их заводы прикрыты дисперсными полями. И доставили все это не корабли Гильдии. Ты понимаешь, что это значит. Нет, Узул, надо договариваться. Пока еще мы сильны, пока нас поддерживают Навигаторы - но дни Гильдии сочтены, и ты это знаешь, Узул. Как только цена спайса станет меньше пятисот солариев... - Нам конец, - насмешливо вставил император. - Нет, - спокойно возразил Стилгар, - мы сражались и при худшем раскладе. Но тогда любой сможет диктовать нам условия. Мы снова превратимся в партизан и контрабандистов. Время работает против нас. Откладывать нельзя. Пусть они забирают Юг - он и так у них - и дают нам пай в электронном производстве. Постараемся получить максимальные гарантии. Выхода у нас нет. Император ничего не ответил и вновь мрачно уставился на карту. Помолчав не менее двух минут, Муад'Диб, наконец, сказал: - Нет. Все переговоры бессмысленны. Сделаем иначе. Они укрепляют Хаммаду - мы укрепим Подкову. Там будет крепость - мы не пустим их на плоскогорья. Вот, смотри - с юга на восток и до самой Защитной Стены. Они хотят войны - будет им война. Стилгар с сомнением покачал головой: - Узул, такая стройка займет по крайней мере год. По крайней мере. Но есть ли у нас этот год? И скорее всего, именно этого они и ждут, мы проигрываем в любом случае... Но у Муад'Диба уже кончилось терпение: - Хватит. Я сказал.

Этот разговор, описанный Стилгаром в его мемуарах, в целом совпадает со стенограммой военного совета, состоявшегося на следующий день. Во время этого совета, решения которого были, естественно, уже предопределены, на Стилгара посыпались обвинения - как это часто бывало во все времена, дальновидность и преданность обозвали предательством. Начальника Генерального штаба коснулась тень опалы. Больше всех усердствовал Корба, кричавший, что Стилгар струсил, что им нечего бояться войны, они сильны как никогда, один смелый, решительный удар, они разобьют себе головы о наш броневой щит - и все в этом роде. Муад'Диб вычерчивал чудеса фортификации на голографическом макете Подковы и расписывал, какие небывалые хитрости он пустит в ход, чтобы уничтожить незваных гостей. Стилгар, несмотря ни на что, высказался даже еще жестче, чем накануне. - Нам навязывают эту войну, - сказал он. - Парламент отказывает нам в поддержке и дает деньги Эмиратам. Они хотят стравить нас, чтобы мы уничтожили друг друга. Нельзя начинать войну на навязанных условиях. Мы лезем в ловушку, устроенную ландсраатом и Сорока Домами. Это строительство отнимет наше время, наши силы, и ничего не решит. - Откуда это ты так хорошо знаешь планы Сорока Домов? - издевательски поинтересовался Корба. - Я хорошо знаю только одно, - равнодушно ответил Стилгар, - Враг подходит к нашим границам, а мы собираемся играть в детские игры.
Я так подробно остановился на этом эпизоде лишь потому, что в данном случае перед нами, несомненно, поворотный момент всей истории. В самом деле, почему император, имея тогда в своем распоряжении достаточно военной силы и политической власти, вдруг спустил соседям, которых считал подвластными, открытый вооруженный мятеж и откровенный сепаратизм? В свое время кара обрушивалась на непокорные головы за куда меньшие преступления, и Муад'Диб не считался ни с потерями, ни с расходами. Что, снова просчет неудачливого государственного деятеля? Снова Пол Атридес проглядел, не понял, поддался эмоциям? Нет. Думаю, что император Муад'Диб был весьма и весьма реалистично мыслящим политиком, умевшим далеко заглянуть в грядущие события, просто цели этой самой его политики находились очень далеко от той области, где мы склонны их искать, обвинять или оправдывать. Не более полутора лет отвели на правление Пола Атридеса лидеры парламента, и это с запасом, чтобы уж наверняка успеть принять нужные им законы и без лишних дрязг похоронить спайсовую эпоху. Муад'Диб продержался на императорском троне без малого двадцать лет - многие прославленные вожди и герои и близко не подходили к этому сроку. Но политическая мудрость Муад'Диба как раз и заключалась в безошибочном видении того пути, на котором он в любом случае сохранял для себя этот трон. Да, на этом пути он отрекался от всего, чему его учили и воспитывали, расплачивался головами друзей, жертвовал благосостоянием своего народа и самим этим народом, но, как и хотел, до последнего вздоха остался императором - когда уже не было ни Империи, ни царства, когда его прокляли подданные, а война погубила все, чему он должен был служить. История не терпит сослагательного наклонения, но жить без него не может. Если бы тогда, в ноябре двести девятого, Муад'Диб отдал приказ о превентивном ударе, он, несомненно, вынудил бы Кромвеля начать полномасштабную войну и стереть с лица земли Арракин вместе с безумным императором. Войска парламента вполне могли бы это сделать, но в планы маршала это не входило - Серебряному для его целей надо было выиграть время, и того же, как ни странно, более всего желал Муад'Диб, старавшийся любой ценой продлить собственное царствование. В первый, но не в последний раз противники мастерски подыграли друг другу, и вот этого-то как раз и не мог понять премудрый Стилгар. Впрочем, старый воин сделал свои, не менее любопытные выводы, но об этом рассказ чуть позже.
Укрепленный район Подковы, воздвигнутый усилиями императорских военных зодчих, вполне выдержал испытание временем, и ныне его бастионы, высящиеся среди горной пустыни, потрясают воображение туристов. Серьезные исследователи занимались им мало, поскольку война на Дюне всегда оставалась запретной темой, но те немногие, что уделили внимание этой архитектурной диковине, судя по имеющейся литературе, остались совершенно зачарованы как величественностью исполнения, так и полной необъяснимостью замысла. Действительно, на первый взгляд понять тут что-то довольно трудно. Если посмотреть на карту, то плоскогорья, поднятые над Западным Рифтом таинственными подземными силами, более всего напоминают три зубца на гребне исполинского дракона. Одно за другим они идут с севера на юг, все треугольной формы, все повышаются на юго-восток и понижаются к северу. Самый северный и высокий зубец - Арракинское нагорье, его вздыбленный над песками и собранный в складки край ответвляется от полярного высокогорья строго на юг, а затем под прямым углом сворачивает на запад, образуя ту самую Защитную Стену, что прикрывает от бурь столицу Арракин. Отроги Защитной Стены сбегают к Хорремшахской пустыне, которая переходит уже на самый большой зубец, плоскогорье Подковы - оно широким тупым клином врезается в песчаное море в направлении юго-востока, в откосах и обрывах Подковы затерялся Карамагский уступ, в расщелинах которого с бесчувственной Алией на плечах бежал Синельников. И наиболее скромное по размерам, ступенчато-расчлененное Бааль-Дахарское нагорье, развернуто к югу, куда протягиваются длинные пальцы прерывистых гряд. Полоса Муаддибовых фортов и бастионов протянулась невероятно длинной кишкой от южных предгорий Подковы до крайнего запада Арракинского нагорья - до самого Хорремшаха. Однако вся загадка ситуации в том, что эта новая Великая Стена в своем устремлении с юга на север проходит едва ли не в пятистах милях от стратегического рубежа - того самого скального обрыва, который и отделяет Подкову от Рифта, откуда и ожидалось нашествие кромвелевских армий. Выходила совершеннейшая чепуха: цепочка несокрушимых крепостей просто-напросто поделила пополам безлюдные каменистые нагорья, поскольку ни справа, ни слева от этих укреплений не было и не предвиделось ни врагов, ни друзей. Невольно возникает вопрос: какие сокровища собирались защищать в бесплодных западных пустошах имперские фортификаторы, разгородив их минными полями, дзотами и многоэтажными подземными казематами? Не иначе как в кошмарном сне им примерещились некие безумные полчища, которые, вдруг перемахнув через шестисотметровые базальтовые откосы, помчатся зачем-то на необитаемый высокогорный Запад. Таинственность усугубляется еще и тем, что, как и следовало ожидать, все эти колоссальные крепости в реальном бою никогда использованы не были - применение им, да и то уже в наше время, нашли всевозможные экстремалы, которые скачут по их стенам и бескрайним подземельям на байках, роликах, скейтбордах, крюках, присосках и еще бог знает на чем. Единственными фрагментами этой "Линии Муад'Диба", принявшими участие в боевых действиях, стали две довольно жидкие цепочки фортов, достаточно удаленные от основных сооружений. Первая - это система пограничных дотов, возведенных наспех, но зато на тех самых уступах Подковы, по которым и в самом деле пришелся удар эмиратских войск, когда южане двинулись на Арракин, и эти нехитрые бетонные колпаки оказали кромвелевским псам войны вполне достойное сопротивление. Вторая группа - более основательные укрепления уже на самом севере, за пределами главных стен, напротив входа в Панджшерское ущелье. Эти базы не были закончены и в таком незавершенном виде попали в руки Кромвеля практически без единого выстрела. Маршал достроил их по собственному проекту и весьма удачно использовал во время Хорремшахской битвы. Ключ к загадке императорской фортификации запрятан не так глубоко. Все в том же арракинском государственном архиве, что во Дворце Фенрингов, прямо на полках открытого хранения, поверх каких-то религиозных трактатов, я натолкнулся на пугающих размеров том со схемами, планами и разрезами "укрепрайона Подковы". Вывалившийся из вклеенного конверта диск в две минуты прояснил ситуацию. Оказывается, таких оборонительных линий должно было быть шесть! По замыслу авторов, они веерообразно расходились на юг от тех самых фортов Хорремшаха, и последняя, самая короткая и самая мощная полоса, разворачивалась уже строго с запада на восток и прикрывала Панджшер, соединяясь с Арракинской Защитной Стеной. В коридорах между полосами располагались минные поля, ядерные фугасы, хитроумные лазейки для отхода войск и прочие сюрпризы. Все это просто не успели построить: грянул кризис двести одиннадцатого года, мораторий и за ним - война. Время доказало правоту Стилгара, говорившего о политическом цейтноте и детских игрушках.

Разгром двух императорских легионов под Джайпуром получил совершенно неожиданный резонанс. Камешек, покатившийся с горы, порой вызывает лавину, политическая логика зачастую в корне отличается от общечеловеческой. Великие Дома, не первый год изнывавшие в предвкушении миллиардных прибылей, которые им должна была принести отмена монополии Космического Союза, восприняли расстрел у Двойного Клюва как сигнал к атаке. Хватит с них бесконечной свары с Гильдией, хватит позорных уступок, время настало, на Атридеса нашлась управа, пора начинать процедуру преодоления императорского "вето". Карл Валуа, никак не ожидавший от коллег подобной прыти, кинулся на Дюну выяснять ситуацию у Кромвеля. В качестве нейтральной территории для встречи, подальше от чужих глаз, была выбрана пещера Синельникова. Карл - широкий, массивный, в парламентской тоге, стоящей целое состояние, сидел на табурете Аристарха хмурый как туча и барабанил по столу холеными ногтями. - Да что вы там, в самом деле, - сказал Кромвель. - Рано. Карл, останавливай их как хочешь, у меня ни черта не готово. - Сам виноват, - проворчал спикер. - Ну что за побоище. Поделикатнее было нельзя? - Карл, как только рухнет спайс, здесь начнется светопреставление. Дай мне по крайней мере еще год. - Поди-ка, поруководи ими, - огрызнулся Валуа. - Был у тебя год. В эту сессию я еще потяну время, а осенью - уж извини. Кромвеля даже передернуло с досады. - Я подготовил легкое, красивое, точное решение. На него можно было бы поставить мое личное клеймо. А вы меня втравливаете в безобразную многолетнюю бойню. Я ювелир, а не мясник. Воцарилось молчание, только Валуа по-прежнему постукивал по столу. - Джон. Послушай. Контракт ты практически уже выполнил. Тобой все довольны. Теперь ты можешь, по крайней мере, не спешить. Ваша девушка очень хорошо выступает, на этой же сессии вы получите сертификат. Шестьдесят процентов годовых всегда твои. Полномочия у тебя неограниченные, поступай, как считаешь нужным... Первый раз в жизни Синельников видел Кромвеля в подобном состоянии. Лицо маршала одеревенело, глаза будто вывернулись зрачками внутрь, в них стояло бешенство, казалось, Дж. Дж. перестал замечать, что происходит вокруг. Посидев так с минуту, он сказал с отвращением: - Я хотел не такого. На сем переговоры завершились. Валуа отбыл в Арракин, а Кромвель, так и не сказавший больше ни слова, улетел в Джайпур. На сентябрьской сессии двести одиннадцатого года ландсраат отменил двухсотлетний запрет на применение в навигации искусственного интеллекта. Следствием этого стал немедленный обвал цен на спайс, за одни сутки котировки упали более чем на триста пунктов. Шестнадцатого сентября император Атридес в знак протеста и требуя отмены крамольного решения, объявил мораторий на добычу и продажу спайса по всей Дюне, сказав, что считает Арракин в состоянии войны со всеми неподчинившимися.
Документ, вернувший звездоплаванию компьютеры и перевернувший судьбы мира, акт, из-за которого много десятилетий лилась кровь, ломались человеческие жизни и тратились во всех смыслах слова астрономические деньги, был на самом деле чрезвычайно скромной бумажкой и ничем не походил ни на Хартию вольностей, ни на Декларацию независимости. Это была написанная суконным языком инструкция какого-то сенатского подкомитета по метеорологии о переходе на общий стандарт языка связи метеоспутников, входящих в международную систему оповещения САРТОРИУС. Только в силу его транснациональности это малозначащее распоряжение и подлежало утверждению парламентом. Смысл циркуляра предельно прост, и на первый взгляд никаких революционных нововведений не содержит. Со всей казенной занудностью он извещает службы ближнего и дальнего оповещения, что все спутники, станции и так далее, входящие в мировую систему, отныне должны оставить местную тарабарщину, упразднить службы перевода и перейти на язык БЭЙСИК ФИАМ кодирования ГЛОБАЛ, в противном случае прохождение сигнала... и тому подобное. Далее со всей унылой тщательностью расписывалось, из каких средств и по каким статьям бюджета все это должно оплачиваться, каков процент федерального взноса и прочее. Затем следовал технический раздел, читать который и вовсе невозможно, и вот там-то и шла внешне как будто неприметная, но страшная по смыслу строка, в которой и засело отравленное жало, разящее наповал существующий порядок вещей. Перечисляя всевозможные декодеры и транскодеры для нового языка, документ начальственно рекомендовал "использование вышеуказанных средств при обработке в системах типа ИНТЕРЛОДЖИК для связи со станциями, судами, иными движущимися средствами, а также базами слежения, оснащенными аналогичными системами". Это и было разрешение вводить компьютеры во все сферы жизни. Вспомним коварство экзаменационных программ: "...уравнения квадратные и сводящиеся к ним". Да какое же уравнение нельзя в конце концов свести к квадратному! Какую же летающую или стоящую машину, какой бы старой лоханью она ни была, или комнату в самой заброшенной хибаре нельзя выдать за чью-то базу связи? Сие был густой, ядовитый плевок в рожу Гильдии Навигаторов. Гильдия оказалась в положении, которое кроме как ужасным назвать невозможно. Фокус был в том, что всеми проклинаемые монополисты астронавигации на самом деле монополистами не были. Навигаторы Союза совершенно не контролировали планетарный флот, и теперь самый захудалый капитанишка, поставив на свое корыто электронного лоцмана, мог смело скалить зубы всемогущим когда-то гильдийцам; кроме того. Союз не владел ни судостроительными верфями, ни заводами двигателей. Даже те немыслимых размеров лихтеры, на которых до последних дней и осуществлялись перевозки, Навигаторам не принадлежали, поскольку практически ничего не стоили в сравнении с платой за перегон. Гильдия сидела на одном-единственном суку - на баснословных гонорарах своих Навигаторов, и вот этот сук согнулся и затрещал. Ситуация складывалась действительно гибельная - с введением электронных систем прокладки курса цены на услуги спайсовых ясновидцев катастрофически падали, а цены на фрахт, никак Гильдии не подвластный, подскочили, что называется, до Плеяд. Образовались страшные финансовые ножницы, и эти ножницы резали могущество Союза по живому. В этот отчаянный момент единственным союзником Гильдии и гарантом хоть какой-то стабильности становился, сколь ни удивительно, император. Как он ни враждовал, как ни скандалил с гильдийцами все эти одиннадцать лет, а все же и его и их власть, и даже само существование зиждилось на одном и том же фундаменте - на спайсе. Теперь, в смутное время кризиса, Гильдия не могла не обратиться к своему заклятому другу с напоминанием, что, как ни крути, а сидят они в одной лодке. Пожалуй, никогда еще все стороны конфликта - Гильдия, ландсраат, СНОАМ и прочие - так не нуждались во взвешенной и спокойной политике императора, и Гильдия больше других - Навигаторам дополнительные встряски были уж и совсем ни к чему. На некое историческое мгновение Муад'Диб получил как раз ту самую власть, которой у него не было за все его правление. Но увы. Пол Атридес использовал выпавший ему шанс для пустого позерства, для глупого каприза. Он объявил мораторий. Иначе как злобной ребяческой выходкой это назвать невозможно, так же как невозможно объяснить, чего, собственно, Атридес этим добивался. Времена революционно-театральных эффектов миновали, контроль над запасами меланжа императору разве что снится, и Муад'Диб не может не понимать, что своим безрассудным и бессильным жестом он лишь окончательно портит отношения с парламентом, подвергая себя немалому риску, и вдобавок подкладывает изрядную свинью Гильдии, и без того оказавшейся в бедственном положении. Ко всему прочему, мораторий - это неизбежная война с Эмиратами и Алией, которые, разумеется, и не подумают подчиниться монаршему приказу. Как всегда, для Муад'Диба королевская блажь оказалась важнее политического благоразумия. Навигаторы Гильдии, проклиная день и час, когда посадили на трон такого идиота, настаивали на немедленной встрече, и эта встреча состоялась. Стенограмма очень хорошо отражает воцарившуюся атмосферу сумятицы и неразберихи. У императора тянется долгоиграющая истерика, он топает ногами, грозит и кричит на послов Союза, требуя у них поддержки. Но у тех трезвые головы и ясный взгляд. В ситуации они разбираются получше взбалмошного арракинского владыки, воплям и руганью их не напугаешь - послы знают, что у их постаревшего мальчика за спиной ни денег, ни власти, ни достаточной военной силы, сколько бы он ни драл глотку. Навигаторы сразу ставят жесткие условия - радикальные скидки в ценах на спайс, перемирие с ландсраатом, отмена моратория и договор с Алией. Пол срывается на визг, он еще сопротивляется и барахтается, но выхода у него нет - через двенадцать часов переговоров, переступив через самолюбие, император соглашается на все условия в обмен на поддержку Союза. Однако в этой шулерской игре на краю экономической и политической пропасти смешно было бы надеяться на честное выполнение данных обещаний. Гильдия в жерновах спайсовой передряги вовсе спешит пролить золотой дождь на не оправдавшего ее надежд ставленника, император тоже больше склонен следовать не подписанным актам, а голосу собственных амбиций. В результате Атридес так и не договорился с парламентом, мораторий остался повисшим в воздухе политическим казусом, а война с Эмиратами началась через неделю после заключения сделки. Но безысходность положения все равно заставляла Гильдию так или иначе еще много лет поддерживать императора, ничего другого ей не оставалось - даже безумный и бесчестный, но зависимый властитель на троне был для Навигаторов предпочтительней беспощадной Алии и алчных Сорока Великих Домов.

Утром шестнадцатого сентября в пещере Синельникова появился Кромвель; - Эй, святое семейство, - позвал он, входя. - Пророки и пророчицы, пробудитесь. Вставайте, братцы, вставайте, пришла беда, откуда не ждали, срочно летим в Джайпур. Ответом ему было сонное мычание и неопределенная возня, потом Алия нетвердым со сна голосом спросила: "Это ты, Джон?", и послышался медвежий зевок Синельникова. - Это что же такое, - прохрипел пустынник. - Ни свет ни заря... Чтоб она сгорела, ваша политика... Поставь кофейку... Из-под одеял выбралась взлохмаченная Алия. - Джон, ты будешь кофе? Да отвернись ты, нахал... Что случилось? - Твой братец объявил мораторий на добычу и пошел на нас войной. Алия загремела какими-то плошками и кастрюльками и на минуту пропала за распахнутой дверью холодильника. - И как, мы готовы? Садись, что ты стоишь. Кромвель сел и бросил фуражку на пузатый антикварный буфет - рассохшийся раритет, доставленный из самого Джайпура. - Готовы? Нет, ваше почтенное высочество, мы ни черта не готовы. То есть да, мы можем через неделю занять Арракин и сделать из Пола кишмиш без косточек, но что в этом проку? Ухнем кучу денег, а у нас контрактов сорок процентов, и тех не осваиваем, две спецшколы за компьютерами сидят, мальчики и девочки по двенадцать лет, плачу им как взрослым, парламент вместо государственности кажет нам кукиш, а Муад'Диб скорее удавится, чем отречется, да и Конвенцию раньше марта не подпишем. Ну и Гильдия... И что его подмыло? Вот ведь чумовой... Навигаторы его по головке не погладят, но и нам на съедение не отдадут. Словом, придется тянуть время - благо, оно работает на нас, - пока не уладим своих дел. Короткая победоносная война отменяется, моя милая. Нас ждет волынка не на один год. - Но он нападет. - Обязательно нападет, прелесть ты наша, и на здоровье, милости просим, сыграем с ним в бирюльки. Правда, если сей герильер затеет достраивать Подкову, или приведет авиацию, игрушки выйдут похуже, но пока нам бояться нечего. Быстро что-нибудь ешьте - и на военный совет. Он уже выдвинул войска. - Ничего себе, - пробормотал Синельников, ворочаясь под мохнатым пледом. - Отмочил парень коленце... Это что же теперь будет? Опять мясорубка? Джон, тебе не надоело? - Садитесь за стол, - сказала Алия. - Володя, - ответил Кромвель, передвигая стул, - я бы с удовольствием занялся выращиванием помидоров. Но я этого не умею. Я умею совсем другое. Я бы мог, например, преподавать в Академии. Но в Академию меня не пускают. Я им чем-то не нравлюсь. - Так поезжай в Стимфал, - всклокоченный Синельников тоже перебрался за стол. - Там тебя и в Академию пустят, и воевать дадут, ты у них на сторублевке нарисован... - В Стимфале не осталось солдат. Некому там воевать. Знаешь, когда я это понял? Когда посмотрел стандартный походный рацион. Для пехоты. Веришь ли, там десять сортов взбитых сливок. Десять сортов. Я даже не говорю про кондиционеры... Это уже не армия. Фримены, конечно, дикари, и всякий там джихад, но сражаться они будут... Тут Дух Войны с загадочным выражением перевел взгляд на буфет. Алия перехватила этот взгляд и непреклонно сдвинула брови. - Джон, ни капли. - Алия, встреча друзей... - Встреча друзей! Вспомни, что было в прошлый раз! Воскресший Тамерлан несколько смутился. - В прошлый раз... конечно... было немножко... Да. - Ах, это называется немножко? Синельников скромно молчал. - Ладно, - предусмотрительный Кромвель вытащил из кармана куртки плоскую камуфлированную флягу. - Чуть-чуть текилы в кофе не повредит... Володь, ты... ага, понятно. Так вот, о Стимфале. Я же там начинал - ну, после смерти - просто как спортивный летчик. Потом началась политика, пригласили туда, пригласили сюда... Смотрю, а я уже снова армией командую. Так и пошло. Володя, ешь, ты летишь вместе с нами. - Здравствуйте, это еще зачем? - Хочу, чтобы на моем выступлении был человек, способный оценить мой юмор. Тонкие шутки, выдержанные в прекрасном вкусе, пропадают впустую, - маршал сокрушенно покачал головой. - Феллах, может быть, и понимает, но чувство королевского достоинства не позволяет ему это показать; Джерулла юноша неглупый, но как-то уж слишком ушел в свою святость; твоя жена все время читает сценарии и больше думает о тех украшениях, в которых будет давать следующее интервью, а Фейд-Раута... о Господи. Володя, возьми с собой те смешные пистолеты - ну, которые похожи на маузеры - и пристрели этого черта. До чего же он мне надоел... боюсь, кончится тем, что я посажу его на цепь. Кстати, где этот твой... писатель? - Уехал в Дахар. - Пошли людей, пусть заберут его оттуда. Атридес не упустит случая напакостить нам любым способом - как бы твоему другу вместе с рукой последнюю голову не оторвали... уж очень Алия нашего мальчика рассердила.

Враждебность Пола к Алие и в самом деле достигла устрашающих размеров. Невероятно успешное бегство сестры уже нанесло по его самолюбию до крайности болезненный удар, а первое же ее выступление по телевидению, когда она заговорила о тирании, геноциде и бездарном правлении, оставило в душе императора разверстую незаживающую рану. И каждая такая новая речь, или упоминание об эмигрантском правительстве Алии, сыпало на эту рану соль самого грубого помола. Муад'Диб, вероятно, очень бы удивился, если бы узнал, до какой степени разделяет его чувства нежданный, но вполне в ту пору законный родственник - на любое появление Алии на телеэкране Синельников реагировал всегда одними и теми же словами: "Аристарх, выключи". Что же касается Пола Атридеса, то само имя "Алия" решался произносить в его присутствии лишь Стилгар, да и то с опаской, ибо это слово делало императора невменяемым. Скорее всего именно чувствам Муад'Диба императорская армия была обязана той оперативностью, с какой войска, сбежав со ступеней Подковы, очутились у рубежей Центрального Рифта. План императора казался вершиной военной мысли: из защищенной глубины нагорья семь легионов, проскользнув между фортами Подковы, проходят пустыню, и далее три легиона атакуют укрепления южан с запада, а четыре легиона обрушиваются на противника в лоб. В случае необходимости все войско отходит и вновь исчезает в коридорах укрепленного района. Превосходный, блестящий план! Весь Генеральный штаб Муад'Диба, его карманный Совет наибов, был в полном восторге от этого замысла. Однако сохранилось особое мнение полковника Памбурга - будущего генерал-лейтенанта и командующего арракинской армией во время Хорремшахской битвы - а в ту пору бывшего сардукара и наемника на службе императора. Он представил доклад, о котором, судя по всему, тут же забыли и вспомнили не скоро, а очень и очень зря - изложенное там оказалось настоящим пророчеством. Полковник Памбург утверждал, что общевойсковая операция из глубины обороны хороша лишь в условиях непосредственного контакта с противником, а при наличии впереди обширных, никем не занятых пространств, удар придется по пустому месту и раньше времени раскроет направление и характер маневра. Кроме того, слабая дисциплина и недостаточная подготовка делают бесполезным самое эффективное современное оружие. И самое главное: как левый, так и правый фланги укреплений Южной Подковы ничем не прикрыты, сами сооружения не достроены, и прорыв неприятеля на северо-запад через Центральный Рифт и выход на арракинское плато чреват катастрофой - весь район Подковы окажется отрезан, форты потеряют всякий смысл и должны быть брошены, а находящиеся в них войска - эвакуированы. Но Атридеса тогда это ничуть не взволновало. Он с гордостью наблюдал, как шеренги его закаленных ветеранов уходят в пустыню мимо стен неприступного Панджшера - это было прекрасное и одновременно внушающее трепет зрелище, и Пол беззвучно шептал: "Алия", обратив лицо к югу.
Генеральный штаб собрался в Королевском дворце Джайпура, в громадном кабинете Алии, где всю стену занимала карта, на которой, похоже, было изображено пол-пустыни. Перед картой весело прохаживался Кромвель, вооруженный все той же деревянной указкой невероятной длины - где он такую взял? Открытие военных действий создало необычную, торжественную и одновременно оживленно-азартную атмосферу. Общее приподнятое настроение портил только все еще до конца не проснувшийся Синельников - он вяло со всеми поздоровался, сонно буркнул распаленному Фейду-Рауте: "Как у нашего барона на носу сидит ворона", после чего безучастно пристроился в углу с явным и преступным намерением при первой же возможности задремать. - Итак, - по обыкновению, светясь хищной радостью, заговорил маршал, - дорогой вундеркинд наконец раскачался. Наша стратегическая задача - удерживать его на коротком поводке как можно дольше. Поэтому пока что предоставим инициативу противнику. Что он предпримет? По нашим данным, подтвержденным спутниковой разведкой, очень простую вещь. Муад'Диб атакует нас двумя колоннами ориентировочно по три легиона. В первую очередь он зайдет с левого фланга, с Вулканической зоны, у нас там много незаконченных крепостей, и ему это прекрасно известно. Вторая колонна пожалует к нам с севера, вот так, и в случае прорыва соединится с первой в нашем тылу уже за Рифтом. Просто замечательно. Джерулла, ты у нас самый молодой и горячий, поэтому в воспитательных целях даю тебе левый фланг. Никаких генеральных сражений, никаких контратак. Скармливаешь ему крепости по одной. Держишь сколько можешь, потом отступаешь, опять держишь и опять отступаешь. Пусть думает, что берет нас в клещи. Уважаемый Феллах, ваше величество, вам, как старому и мудрому, доверяю центральный фронт. Здесь будет пожарче, здесь его надо будет остановить - нападайте, защищайтесь, городите любой огород, все средства хороши. И проследите, ради бога, за Джеруллой, чтобы не пошел громить супостата. Мне нужно, господа генералы, чтобы вы таким манером продержались пять дней, максимум неделю. Кто-нибудь, разбудите Синельникова. Володя, хоть ты и пророк, прояви уважение. Кромвель сделал паузу. - Ну, Фейд, теперь наша очередь. Предлагаю тебе прогулку за эту его дурацкую линию Мажино. Мы берем два корпуса, поднимаемся по Центральному Рифту вдоль наших гарнизонов и поворачиваем на запад. Через трое суток мы на Арракинском нагорье. Барон, желаете взглянуть на Арракин? На Фейда-Рауту было страшно смотреть. На выбритом черепе вздулась толстенная жила, глаза, как у рака на стебельках, полезли из орбит, пальцы, словно сведенные судорогой вцепились в столешницу. - Но-но, - грозно предостерег его маршал. - Ты не очень. Мы там долго не задержимся - немного покидаем бомбы и уйдем. Я тебе обещаю, устроишь ты с Атридесом свое канли, хрена ли горбатого, но не в этот раз. Дж. Дж. снова повернулся к карте. - Мы обстреляем Арракин, потом отойдем на юг и разнесем парочку фортов Подковы. Думаю, этого будет достаточно, чтобы Муад'Диб отозвал войска с юга на помощь метрополии. Когда они начнут отходить, у некоторых отчаянных голов наверняка возникнет соблазн отрезать, опрокинуть, ударить с фланга и прочая чушь. Так вот напоминаю - операцией командует Стилгар, он старый волк и уж точно подставит бок, чтобы мы клюнули на эту приманку. Поэтому - никаких наскоков. Дайте им спокойно уйти. Нет ничего проще, чем выманить вас на запад, там развернуться и зайти в тыл. И мне придется поднимать авиацию, месить песок и вызволять разных дураков - сейчас нам это совершенно ни к чему. У императорских войск на равнинах Магриба пятикратный численный перевес, и перемен по этой части мы дождемся не скоро Феллах, пожалуйста, присматривайте тут. Легионы Стилгара помчатся напрямик, через Западный Рифт, чтобы отрезать нас от баз и запереть на плоскогорье. Что ж, мы их подождем, пускай запирают... Кромвель даже засмеялся, глядя в основном на Фейда-Рауту, и тот тоже плотоядно захохотал, уставившись на маршала. Удивительное взаимопонимание было между этими столь разными людьми. Синельникову показалось, что перед ним два безумца - старый и молодой, и Пустынному Проповеднику на минуту даже стало жаль Муад'Диба. - Ваше величество, - вновь обратился Кромвель к Феллаху, - время отдавать приказ о расконсервации фондов. Эксперименты кончились, начинаем строить песчаные башни. Мы долго ждали этого дня, господа. Император прислал нам приглашение к танцу. Потанцуем.

Если бы Стилгара спросили, что он думает о гениальном плане штурма Джайпура - хитроумной операции с ударом из глубины обороны, - он вряд ли сумел бы ответить что-то связное. Ему в голову никогда не приходило анализировать этот план, а если бы эмир все-таки задумался, то уж точно сказал бы, что это полный вздор. Неожиданно перебросить такое скопище войск через горы и пустыни, за полторы тысячи километров, под объективами спутников, за которыми не видно звезд, - чушь; кроме того, чтобы без должной поддержки артиллерии и авиации выковырнуть кромвелевских киборгов из уходящих в горные толщи тоннелей и бункеров, нужно нечто большее, чем тьмы и тьмы даже самых неустрашимых фрименов. И все же Стилгар повел императорские войска на юг. Почему? Разгадку этой военной тайны он сам рассказывает в своих мемуарах, и я склонен ему верить, поскольку все приказы и хроники тех дней в точности соответствуют суховатой исповеди старого военачальника, лишний раз доказывая его искренность, а также ясность ума и цепкость памяти. Дело в том, что Стилгар вовсе и не собирался по-настоящему штурмовать Джайпур. Абу Резуни обманул Муад'Диба, и это лишний раз подтверждает, что трещина в их отношениях прошла задолго до Хорремшаха. К началу десятых годов Стилгару уже было очень хорошо известно, с кем он имеет дело. У него хватило времени и денег из императорской казны и на агентуру, и на аналитиков, и на специалистов в архивах, и на доброжелателей в ландсраате. Поэтому Абу Резуни знал, кто такой Серебряный Джон - имя, мгновенно разошедшееся среди фрименов, - каков его послужной список, какие цели он преследует и какими возможностями располагает. Тягаться с таким противником было страшно, но и лестно; Стилгар верил в поддержку родной земли и, здраво все взвесив, пришел к выводу, что шанс у него есть. Будь что будет, надо попытать счастья, тем более что ситуация подсказывала план если и не беспроигрышный, то несомненно сулящий удачу. Коль скоро император увел армии в Восточную песочницу и там плотно увяз в штурмах и осадах с более чем гадательным исходом, неумолимая логика войны заставляв Кромвеля ударить на север. Маршал, рассуждал Стилгар, доверяет своим фортециям и не может не воспользоваться открывшейся на северо-западе свободой маневра. Противник скован за тридевять земель от метрополии. Центральный Рифт практически полностью под контролем - путь на Арракин открыт. Перед таким соблазном не устоит ни один полководец. Этого-то и ждал фрименский стратег. Легионы у джайпурских стен, штурмы и атаки - все это дорогостоящий и эффектный блеф. Как только южане подойдут к горам Магриба, Стилгар предполагал развернуть войска и молниеносным броском отрезать Серебряного от Рифтовых баз, прижать к Арракинскому кольцевому хребту и повести войну по собственным правилам пустынного боя, где у врага нет решающего преимущества ни в технике, ни в численности, а фрименам с детства знаком каждый камень в округе. Этот план, кроме хитроумия, любопытен еще и тем, что Стилгар прекрасно понимал, а точнее сказать, даже чувствовал ход мыслей Кромвеля. Какая-то часть логики маршала непостижимо передалась старому воину в тот страшный час у Двойного Клюва. Ведь императорский главнокомандующий шел на риск, который иначе как безумным назвать нельзя. Что стоило маршалу, выйдя из Джайпура, двинуться не на север, а на юг, на неприкрытые тылы группировки Стилгара, или, что еще проще, перехватить колонну имперских армий в ущельях Центрального Рифта и учинить разгром не хуже, чем два года назад? Но Абу Резуни со спокойствием пророка вел людей через перевалы, нимало не беспокоясь ни о засадах, ни о контрманеврах противника. Он твердо знал: Серебряному Джону сто раз наплевать на фрименов и все их армии, ему нужен только император и его подпись на формальном отречении, а после этого Кромвель готов расцеловать каждого неприятельского солдата и платить им пожизненную пенсию, а посему, как ни удивительно, южанам осада Джайпура нужна не меньше, чем Муад'Дибу. Стилгар угадал, что называется, на все сто: армия подошла к Джайпуру, не потеряв ни одного человека. Начались осадные маневры, обустройства, прорывы, подкопы, а пуще того - война нервов. Как некогда Кутузов в безвестной Леташовке ждал известия о том, что Наполеон покинул Москву, так и Стилгар в Термезе с трудом заставлял себя спать и есть, ожидая сообщения о выходе кромвелевских войск из Джайпура. И вот он дождался - в ночь на первое ноября прилетела весть: армия южан под командованием Серебряного Джона и Фейда Харконенна при поддержке авиации форсированным маршем двинулась к Центральному Рифту. Стилгар почувствовал то, что чувствует охотник на огневом рубеже, заметив из своей засидки зверя. Верховный наиб немедленно отдал приказ, и специально подготовленный корпус, а практически - резервный фронт, бросив лагеря, уже через два дня был в Бааль-Дахаре. Здесь Стилгар притормозил: важно было, во-первых, не спугнуть противника, а во-вторых - понять, куда именно Дж. Дж. поведет войска. Кромвель мог ударить по Арракину с востока - через Хайдарабад и Отмельские ущелья, и тогда группировку Стилгара ждал долгий, тяжелый, а главное - рискованный переход вдоль Центрального Рифта, нашпигованного вражескими базами. Но маршал мог двинуться и на запад - пересечь Хорремшах и попытаться войти в Арракин через Панджшерское ущелье. Это был бы безусловно великолепный вариант, поскольку в таком случае Стилгар провел бы рейд по нейтральным и подконтрольным императору землям и почти без усилий захлопнул бы ловушку, перекрыв выход в пустыню между укреплениями Подковы и Арракинской Защитной Стеной. Первое же донесение подтвердило, что военное счастье наконец-то повернулось к императорскому стратегу лицом: кромвелевская колонна пересекла границу Хорремшаха. Стилгар подумал, что боги наконец услышали его молитвы. Цель встала под выстрел, теперь все зависит от него. Стратег сразу успокоился, отдал необходимые распоряжения, и уже через час его воинство углубилось в предгорья Подковы. Дело было нешуточное - у себя за спиной, в крепостях Вулканической зоны Стилгар оставлял красавца Джеруллу. скрыть от которого фрименский удалой марш-бросок не было никакой возможности. Императорский военачальник ни минуты не сомневался, что завидев столь спешный отход неприятельских сил, юный богатырь не утерпит и, выйдя в поле, непременно попробует соколом налететь на вражеские ряды. Не возражаю, думал Стилгар; он повел своих бойцов каменистыми пустошами западнее Стены и специально растянул арьергард, а особую ударную группу направил скрытым параллельным маршрутом по ходам и казематам укрепрайона, чтобы преподнести Джерулле по-настоящему искрометный сюрприз. В то же время Стилгар радировал в Арракин и объявил зеленый свет трем отборным дивизиям табровских горцев, ожидавших в Отмельских ущельях - по этой команде они должны были с максимальной быстротой выдвинуться на запад и окончательно перекрыть проход от Панджшера к Центральному Рифту. Тут же, кстати, пришла паническая радиограмма от императора: завидев на подходе к столице полчища Конфедерации, Муад'Диб срочно требовал возвращения армии. Стилгар лишь усмехнулся: "Смотри-ка, Узул, в кои-то веки раз наши желания совпадают". Утром девятого ноября на горизонте тонкой синей полосой проступил Хорремшах. Джерулла и носа не показал из Хаммады. Стилгар, естественно, не догадывался, каких усилий и уговоров это стоило Кромвелю, но насторожился. Все шло слишком гладко, а на войне это скверный признак. Абу Резуни почуял недоброе, приказал оставить всякую маскировку и взвинтил темп до предела. Но напрасно. Фримены опоздали. Кромвель зашел в Панджшерское ущелье, приблизился к Арракину на пистолетную дистанцию и дал по городу, к полному восторгу Харконнена-младшего, две дюжины ракетных залпов, в результате чего изуродовал фасад императорского дворца, поверг в шок самого императора, и потряс воображение журналистов, а в итоге - все мировое общественное мнение; после чего, разминувшись со Стилгаром всего на несколько часов, разгромил строившиеся бастионы северной части Подковы, руины заминировал и беспрепятственно ушел на восток. Так сбылись предсказания полковника Памбурга. Дивизии, вышедшие, по плану Стилгара, на перехват из Отмельского ущелья, были смешаны с песком и щебнем бомбовым ковром налетевших с Центрального Рифта бомбардировщиков. Первый и последний раз в жизни со Стилгаром приключился настоящий припадок бешенства. Военачальник завыл звериным воем, схватил наградной "дезерт игл", и в помрачении ума начал палить в поднятые над лагерем императорские гербы и значки Атридесов; на половине мишеней обойма кончилась, он запустил пистолетом в знамя и с яростью принялся бить и пинать сбежавшихся наибов и командиров, а затем упал на землю и, наверное, час лежал неподвижно, с головой закутавшись в плащ. И было от чего загрустить. Итоги операции из глубины обороны оказались донельзя плачевны. Не менее полутора легионов остались в песках под Джайпуром и в Вулканической зоне, осадные мероприятия рассыпались как карточный домик, три отборные дивизии обратились в пыль возле самого Арракина, и ближние бастионы Северной Подковы взлетели на воздух вместе с новоприбывшими гарнизонами и подоспевшим десантом. Противник же при этом всем потерь практически не понес и оставил архиопытного и многомудрого Абу Резуни в дураках, загнав его со всем войском в безлюдную глушь, где стратег был даже лишен возможности нанести ответный удар по какой-нибудь вражеской базе. Немного придя в себя, Стилгар - не зря, видимо, лежал целый час под водосборной хламидой - потребовал видеозаписи всего произошедшего. Ему принесли данные со спутников. - Не то, - прорычал еще неостывший командующий. - Это все я видел. Где боевые записи? Забыв про императорский прием и армейские дела, Абу Резуни за половину пути через Панджшер просмотрел все, что сняли нашлемные камеры спецназа, военные хроникеры и воздушный контроль. Вывод оказался самым неутешительным. Не было никаких несметных сил Конфедерации, Кромвель явился с точно таким же экспедиционным корпусом, как и у Стилгара - спутниковая система "Соллекс" врала как по-писаному, показывая то, что хотел Серебряный Джон. Южане полностью контролировали космическую связь. Поняв это, Стилгар призадумался крепко, как никогда в жизни. Ему припомнились башни, перегородившие Хаммаду, техника, летающая и ползающая, что теснила фрименов у Джайпурских стен; он представил себе, что теперь доложит политическая разведка, и много чего еще. С чувством, какое испытываешь порой во время неодолимого ночного кошмара, Стилгар признался себе, что война, несомненно, проиграна. Это было страшно, но гораздо страшнее была следующая мысль, порожденная первой. Но тут Абу Резуни, схватившись за лицо обеими руками, приказал себе остановиться, не думать дальше, и произнес вслух: - Я должен поговорить с Муад'Дибом.

В Арракине Стилгара встретили как триумфатора. Его объявили спасителем и героем, отогнавшим от столицы злых ворогов; до поздней ночи верховный наиб бесстрастно выслушивал официальные восторги, и лишь потом состоялся его известный разговор с Полом Атридесом в императорской спальне. Знаменит этот разговор даже не тем, что полностью сохранился в стенограмме - до нас дошло колоссальное количество записей бесед, выступлений и афоризмов Муад'Диба, - а тем, что это, пожалуй, единственный из громадного большинства документов военного времени, который был опубликован, причем неоднократно - в статьях и монографиях, посвященных так называемому "заговору наибов". Звучит это смешно, если учесть, что Стилгар ни в каком заговоре не участвовал и в данных расследования даже не упоминался. Памятный разговор состоялся как минимум за полтора года до того, как император начал конструировать вокруг себя измены и изобретать происки злодеев; кроме того, надо быть слепым и глухим, чтобы не увидеть, как той ночью командующий всеми возможными способами пытается предостеречь Муад'Диба, и не расслышать отчаяния в его обычно столь твердом и спокойном тоне. Но еще с библейских времен историки больше доверяют клею и ножницам, нежели голосу истины.
В полумраке императорской спальни смутно угадывались очертания необъятного ложа, чем-то заставленного столика в глубине и два светлых пятна - кремовый халат Муад'Диба и над ним белое лицо с черными тенями и каймой бороды. - Узул, - Стилгар назвал Пола тайным, давно позабытым именем, каким кроме него никто уже не называл императора, - Узул, надо поговорить. Пол даже не шевельнулся. - Узул, дела идут неважно. Не гони меня, дай сказать. Мы рассчитывали на флот Гильдии - его нет. Мы рассчитывали на Конвенцию - ее завтра не будет. Узул, Харконнен стоял у стен твоего дворца, и его не прогнали, захотел - пришел, захотел - ушел. Под Джайпуром и здесь, на нашей земле, мы потеряли очень много людей, а те, кто выжил, понимают - им просто дали уйти. Серебряный перегораживает пустыню башнями - юга у нас больше нет. Узул, пусть Алия заберет восток и все огненные земли. Я знаю, что говорю страшные вещи, но дальше воевать нельзя. Нужны переговоры. Отдадим Алие все, что она сможет забрать. Нам нужен мир с Великими Домами. Войну надо прекращать на любых условиях. Муад'Диб все еще сидел неподвижно, постепенно закипая, потом повернулся и изо всех сил ударил кулаком по резному столбику кровати; вскочил, подбежал к столику и что-то торопливо выпил. Постоял, переводя дыхание, словно после долгого бега, потер лицо и даже коротко засмеялся. - Ты наивен, мой друг Стилгар, - сказал он. - Нам не помогут никакие переговоры. Они хотят уничтожить меня. Ни Алия, ни Серебряный никогда не отступят. - Серебряный и Алия хотят государственного признания, - возразил Стилгар. - Нам нужна передышка, и им нужна передышка. Мы можем запросить хорошую долю в их новых заводах. Это почетные условия. - Они не остановятся, - угрюмо покачал головой Пол. - Ландсраат за них. На этих твоих переговорах мы только вытерпим унижение и ничего не получим. Серебряный и Харконнен жаждут моей крови. Им наплевать на спайс. - Узул, лучше торговаться сейчас, чем когда они будут стоять у стен Арракина. Сейчас еще Феллах станет нас слушать. Потом уже нет. Дальше воевать нельзя. Пол зашипел, как громадная кошка. - Можно! И я не буду торговаться! Я император, я Атридес! И хватит, старик! Если мы не сумели отстоять наш спайс, значит, мы обязаны умереть! И мы умрем, по крайней мере, сражаясь.
***
Дальше и в пересказе самого Стилгара, и по стенограмме разговор утрачивает связность. Муад'Диб не желает ничего слушать. Все разумные доводы вызывают у него только раздражение. Чувствуется, что он сам себе давно ответил на все возможные вопросы, и что-то теперь ему доказывать - пустая трата времени. Пол заявляет Стилгару, что любые переговоры бессмысленны, поскольку Алие и Кромвелю императорская корона нужна не иначе как с Муаддибовой головой, но это еще посмотрим, потому что у императора есть такие козыри, о которые многие еще сломают зубы, и он не тот человек, чтобы торговаться с каким-то пришлым ублюдком и предателями из родственников, а если фримены не сумеют защитить дарованное им Муад'Дибом счастье, то, значит, пробил их час. Пылкость императорской речи во многом химического происхождения, угрозы временами бессвязны, и Стилгар понимает, что приводить дальнейшие аргументы бесполезно. Он соглашается с высочайшей волей и по такому случаю заявляет о намерении готовить к бою укрепления северо-восточных баз, которые теперь могут приобрести важное оборонное значение. Муад'Диб милостиво кивает и отпускает своего главнокомандующего.

Так выглядела беседа Стилгара с Муад'Дибом в ноябре двести одиннадцатого года, и, несмотря на крайнюю сумбурность и отсутствие каких-либо решений, разговор этот имел очень далеко идущие последствия. Стилгар покинул императорские покои в редкостном, практически небывалом для себя состоянии полной растерянности. Он чувствовал себя человеком, которого шаг за шагом подталкивают к пропасти и при этом уверяют, что там-то как раз ему и будет хорошо. Его обуревал и гнев, и тоска от собственного бессилия, и еще бог знает что, но все же в первую очередь давило отсутствие всякого представления о том, что же теперь следует делать. И, однако, на дне этой пустоты все же шевелилась та ужасная, невозможная мысль, что явилась ему еще тогда, в пустыне. Но как и там, он не впустил ее в сознание, а сделал нечто совсем другое - поднял свою едва успевшую перевести дух замученную охрану во главе со старшим сыном, Фарухом, приказал приготовить топтер и уже через час вылетел на восток, к Центральному Рифту. Осенняя звездная ночь только-только опустилась на предгорья Центрального хребта, когда Стилгар, уже в одиночестве, принялся устраивать себе ночлег в каменной расщелине под сошедшимися козырьками двух нависающих скал. Кроме оружия и запаса воды, с ним был еще большой пустынный плащ, похожий на войлочную палатку, высокий кофейник с изогнутым носиком, чашки, решетка для древесных углей и пара пакетов этих самых углей, с ценой которых он, как верховный наиб, мог не считаться. Стилгар поставил кофейник на огонь и сел рядом, прислонившись к стене, закутавшись в толстую ткань и опустив капюшон. То, что он сейчас делал, было, разумеется, отчаянным риском: спутник, ракета теплового наведения, и Муад'Дибу придется искать себе другого командующего. Но Стилгару сейчас даже хотелось сыграть в орлянку с судьбой. Как никогда, он ощущал необходимость по старинному фрименскому обычаю собраться с мыслями наедине с пустыней; кроме того, стратег знал, что находится в никому не интересном и неведомом горном районе, где вряд ли кому придет в голову его искать, что каменный свод надежно прикрывает его от всевидящего неба, а расположившаяся в радиусе пятисот-шестисот метров гвардия, располагающая новейшей электроникой, успеет выставить заслон любому подлетевшему сюрпризу. Не знаю, можно ли назвать Стилгара ментатом - что это такое, я, признаться, так до конца и не понял, но очевидно, что в отличие от огромного большинства людей он обладал подлинным даром логического мышления, подкрепленным заложенной с детства привычкой к молитвенной медитации. Благодаря способности отрешаться от суеты, эмоций, интересов и прочего, благодаря изумительной, почти неподвластной времени памяти и таланту воспринимать чужие точки зрения, становясь на сторону противника, Стилгар был, возможно, величайшим фрименским аналитиком и с успехом заменял при необходимости целый Генеральный штаб. Глубока была в этот раз его дума. Эмир наливал себе кофе, пошевеливал угли и смотрел невидящим взглядом на плывущие над горным зубчатым горизонтом луны. Что же можно понять из произошедшего? Начнем с противника, сказал себе Стилгар. Южане, а проще говоря, Кромвель - так вот, Кромвель контролирует "Соллекс". У него хватило техники, чтобы в два дня перебросить экспедиционный корпус под Арракин. У него башни, весь юг и юго-восток. Политическая разведка докладывает о сумасшедших инвестициях в экономику Конфедерации. Спайс падает в цене, а биржевые индексы растут. Значит, у Серебряного хватит денег, влияния и поддержки парламента на какую угодно войну. И к тому же... Нет, стоп, приказал себе Стилгар, не будем забегать вперед. Он налил в чашку кипятку и привычным круговым движением выплеснул как можно дальше. Теперь Муад'Диб. Слова, поступки и настроения Пола Атридеса без всяких аналитических усилий укладывались в схему столь угрожающую и безысходную, что Стилгару, едва он разложил перед собой ситуацию, стало не по себе. Узул не пожалеет никого и ничего, лишь бы до последнего мгновения остаться императором. Он погонит на смерть всех фрименов, каких сумеет собрать, перестреляет всех, кто откажется, привезет на Дюну всех, каких сможет, фанатиков и даст им оружие, а когда все будет кончено и никого не останется в живых, со спокойной совестью застрелится сам. В своем дворце, сидя на троне. Тут Стилгар выпрямился так резко, что даже ударился годовой о скалу - спасибо складкам плотного капюшона. Нет, вот ведь горе какое - произойдет это все не во дворце и не в Арракине, финал этот будет куда хуже и страшнее. Старый фримен принялся мять жесткую пегую бороду. Да, Арракин - твердыня, и твердыня на редкость удачно расположенная - как будто специально для войны Бог создавал эти горы и ущелья, и Панджшер тоже крепость, но ведь нет вечных крепостей. Империи уже практически не существует, фримены уже в блокаде, и рано или поздно Кромвель войдет и в Панджшер, и в Арракин. Что тогда? Тогда Муад'Диб уйдет в Хайдарабад. И Кромвель Хайдарабад уничтожит. Не оставит там ни единого человека. И вот она, та самая страшная мысль - Кромвелю Хайдарабад не нужен. Ни стратегического, ни политического значения этот врезанный в скалы город не имеет. Если там не будет императора, если там не будет войск... Еще раз - Кромвелю (тут Стилгар наконец разрешил себе думать о своем главном противнике) нет ни малейшего смысла уничтожать всех фрименов. Даже наоборот - фримены ему нужны, ведь надо же будет после победы показывать по телевидению каких-то людей, благословляющих избавление от тирании Муад'Диба, надо из кого-то формировать новую администрацию, полицию, передавать власть гражданскому правительству... А контракты? А земельная собственность? Где, думал Стилгар, в каких древних книгах сказано, что все мы должны умереть по капризу герцога Атридеса? Только потому, что какой-то человек решил эффектно обставить собственную кончину? Нет, сказано совсем иное: эмир Хайдарабада должен защитить свой город. Как это сделал его отец. Как это сделал его дед. Стилгар по-прежнему сидел не шевелясь. Предательство, думал он. Сейчас я поднимусь, пойду отсюда и стану предателем. Старый воин не был религиозным поклонником святости Муад'Диба, как это позднее приписала ему официальная версия, он слишком хорошо знал, кто и как сделал из Атридеса вождя и пророка. Шейха даже не очень волновали те клятвы, которыми они когда-то обменялись с Полом - времена изменились, великая ставка в великой игре проиграна, спайс умирает, начался новый отсчет. Нет, дело в другом. Атридес был одним из них, он был боевым товарищем, другом, учеником. Стилгар помотал головой, словно отгоняя наваждение. На меня смотрят предки, подумал эмир, на меня смотрят еще не родившиеся дети. Если надо, я должен отдать жизнь. Если надо, я должен погубить свою совесть. Он встал и, беззвучно спустившись по камням, покинул убежище. - Фаруха ко мне, - сказал он в темноту, и через минуту перед ним стоял старший сын. - Я улетаю к Алие, на переговоры, - спокойно, почти равнодушно произнес стратег. - Мы переходим на сторону Серебряного и южан. Если я не вернусь завтра к полудню и Муад'Диб сразу не убьет тебя, измени ему так же, как я, уведи всех наших в Хайдарабад и шли гонцов к Алие. Позаботься о сестрах. Прощай. В пять утра три кромвелевских истребителя посадили топтер Стилгара у самой Джайпурской стены. Императорский главнокомандующий вышел и невозмутимо дождался набежавшей стражи. - Я Хафизулла Абу Резуни Стилгар. Мне надо говорить с Серебряным. Через подземные укрепления и тоннели Стилгара везли на открытой платформе, не завязав ему глаз - его даже не обыскали. Наметанным взглядом профессионала отмечая детали подготовки техники, видя мощь военных приготовлений, он лишь усмехнулся, оценив этот маневр Кромвеля и поблагодарив небо за ниспосланное в трудную минуту мудрое решение. В маленькой, ослепительно белой комнатке ему предложили стол и кофе, и менее чем через пять минут дверь отворилась, и вошли трое. Первая - Алия, заметно раздавшаяся вширь, что добавило величественности ее облику, вторым - Фейд Раута, сияюще-лысый, в каком-то немыслимом мундире с ремнями и кинжалами, и третий - высокий старик с копной белых волос и простой черной куртке с незнакомыми погонами. Ощупывая Стилгара взглядом веселого сумасшедшего, он подошел почти вплотную и сказал: - Я Джон Кромвель, командующий. Слушаю тебя, Стилгар, - и сел, жестом предлагая гостю сделать то же самое. Фримен тоже посмотрел в глаза маршалу и сразу понял, что нет никакого смысла что-то предлагать, ставить условия или торговаться. У этого человека можно только просить. - Я хочу, - твердо и без предисловий заговорил Стилгар, - мой родной город Хайдарабад. Я хочу остаться эмиром и хочу, чтобы после меня им стал мой сын. Чтобы на Хайдарабад не упало ни одной бомбы и ни одной ракеты, жители не пострадали, а находящиеся в городе солдаты получили после войны такие же права, как и солдаты Конфедерации. Это все. Стилгар замолчал, ожидая ответа. Он был готов к любому исходу, в том числе к самому худшему - как-никак, он в руках заклятых врагов, и Кромвелю стоит лишь кивнуть Харконнену - тот уже заранее ощерился. Но чутье не подвело старого воина - он выбрал верный тон и снова угадал ход кромвелевских мыслей. Маршал внимательно выслушал шейха, не находя решительно ничего удивительного в том, что тот сказал, и в том, что прозвучало без слов, на краткий миг призадумался, словно прикидывая, не много ли с него запросили, и затем добродушно покивал стратегу, признавая справедливость его требований. - Хорошо, - сказал Кромвель, пожал Стилгару руку, в сопровождении все так же хранящих молчание Фейда-Рауты и Алии проводил Стилгара до платформы и, уже усадив гостя на сидение, добавил еще два слова, совершенно сразившие фримена: "Я позвоню". На этом переговоры завершились. И далее на этой войне начались события, которые ныне даже трудно представить. Более всего восхищает легкость, с которой происходило общение враждующих сторон. Мало того, что переговоры между Стилгаром и Кромвелем шли по практически открытому каналу, курьеры пересекали линию фронта с почтовой регулярностью, а Фарух, случалось, дневал и ночевал в Генеральном штабе конфедератов - это все забавные мелочи. Согласно имеющимся документам, только за последующие полтора года Кромвель и Стилгар встречались по крайней мере четырнадцать раз и проводили совместные военные советы. Читая стенограммы этих заседаний, можно лишь восхищаться тем единодушием, с каким маршал и императорский стратег с воспитательными целями орут сначала на Фейда-Рауту, а затем - на Джеруллу, а младшее и среднее поколение, преисполняясь друг к другу лучшими чувствами, дружно отругивается от начальственных стариков. К маю сложилась ситуация столь же простая, сколь и непостижимая, и таковой она оставалась еще долгие годы Обеими враждебными армиями фактически командовал Кромвель, отдавая приказы как своему штабу, так и неприятельскому. Война приобрела некий образцово-показательный характер и стала похожа на учения - с той лишь разницей, что людей и вправду убивали. Впрочем, хайдарабадским горцам, землякам Стилгара, удивительным образом везло - соединения северных кланов маневрировали настолько удачно, так грамотно наносили удары и уходили из-под обстрелов, а вражеская авиация и артиллерия с таким постоянством промахивалась по ним, что их потери по сравнению с другими частями выглядели пренебрежительно малыми. Наступления, отступления, охваты и отходы чередовались в почти парадном ритме, а взаимодействие родов войск иначе как блестящим назвать нельзя. Дело неоднократно доходило до абсурда: например, на деньги Конфедерации Кромвель оснастил два полка императорских войск вертолетами Ми-2026 и устроил экспериментальное сражение с собственными Ка-152. Для той же цели на заводах Эмиратов было изготовлено двести Т-180 в их изначально древнем варианте. Кромвель и Стилгар лично наблюдали за ходом боя и затем обсуждали результаты, просматривая многочисленные видеозаписи. Судя по высказываниям, маршал остался недоволен. Таким образом, военные действия развивались необычайно успешно - битва следовала за битвой, бои дневные, ночные, переходы, броски следовали один за другим без малейшей заминки. В прессе все это освещалось чрезвычайно подробно, арракинская война усилиями обоих военачальников стала подлинным раем для журналистов - бывало, репортеров привозили на место за полчаса до начала операции и открывали огонь лишь после того, как операторы сообщали, что у них все готово. Напомню, однако, что кровь лилась самая настоящая.

Кромвель, похоже, не шутя взял курс на преподавательскую карьеру в некой, пока что ему одному известной Академии. Держа слово, данное на военном совете, и демонстрируя лояльность к Конвенции, он привез на Дюну немеренное количество старинного оружия, заказывая его чуть ли не по музейным образцам, и примерно с марта двести двенадцатого года его странноватые военные эксперименты покинули испытательные стенды и полигоны, выйдя на поля реальных сражений. Результаты маршал подробно описывал в статьях, из которых впоследствии намеревался составить учебник - эту книгу Синельников предлагал назвать "Сборником убийственных курьезов". Изобретательность маршала и впрямь во многом носила парадоксальный характер. Накупив холодильных камер, Дж. Дж. снабдил каждую сферическим аккумулятором "быстрой накачки", неконтактным детонатором, и в таком виде разбросал по пустыне перед позициями Конфедерации. Экипажи имперских танков-антигравов эти холодильники даже не заметили, но изоляция силовых контуров, не вынеся молниеносного скачка температуры и давления, тут же приказала долго жить. Обнажившаяся горячая электроника в несколько секунд наглоталась песка, и треть двигателей немедленно разнесло, остальные же просто захлебнулись, а вслед за ними захлебнулась и атака - через сто метров машины на всем ходу беспомощно зарылись носовыми отсеками в землю и тут же были сожжены. Моторы вертолетов, уже озадачившие Стилгара у Двойного Клюва, не обратили ни малейшего внимания на массированные заграждения сарговых глушителей, способных развалить любую современную биомехнику, и в результате сотня кромвелевских "камовых", увешанных ракетами (излюбленный прием маршала - невообразимый численный перевес), оставив хрустящую корочку от дивизии охраны, сравняли с землей арракинский космопорт. И уж откровенно несерьезное, на первый взгляд, устройство - обрез противотанкового ружья, стреляющий так называемой ОТБ (фольклорная расшифровка "односекционная теплонаводящаяся болванка" достаточно близка к истине) - в две недели поставило под вопрос само существование федеральной авиации. Кромвелевское остроумие оказалось неистощимым на выдумки подобного рода, и как бы ни издевался Синельников - "Джон, а был еще такой отличный танк, Т-34, крутишь ручку - и он едет, ты попробуй" - маршальские монстры и монстрики обладали потрясающей эффективностью. Справедливости ради надо признать, что климат Арракиса действительно в огромной степени затруднял применение оружия последних поколений. В частности, жара и природные электростатические поля очень быстро выводили из строя грозные скорчеры, сплошь и рядом давая преимущество древним МГ-42, модернизированным ухищрениями чудодея-маршала под использование ортопириксилинового пороха и рассыпных лент. Муад'Диб же, в свою очередь, нимало не озаботился ни адаптацией техники к экстремальным условиям пустыни, ни о должном обучении солдат владению этой техникой.
И здесь, для очистки совести, я должен сделать еще одно отступление. Пожалуй, самой вопиющей военной ошибкой Муад'Диба стало необъяснимое пренебрежение к авиации. Лишившись флота и, соответственно, всякой поддержки из космоса, Атридес занял странную позицию - что-то вроде "Ну и не надо, обойдусь". И действительно обошелся - вплоть до конца двести восемнадцатого года имперская авиация умудрилась просуществовать в традиционно-партизанских формах: необъятный парк орнитоптеров-легковесов, от новеньких до латаных-перлатаных ветеранов - "Хью", "Ирокезов", "Кобр", "Апачей", пара "трехсотпятидесяток" в качестве "летающих крепостей", да еще почти полное отсутствие каких-либо специальных командно-координационных структур. С силами ПВО и того хуже - сплошь переносные зенитно-ракетные комплексы и ни одного самолета вообще. Гильдийцы, зимой двести восемнадцатого года фактически забравшие в руки рычаги военной машины Империи, за оставленные им полгода толком даже не успели заткнуть основные дыры, а Муад'Диб искренне полагал, что если у него теперь много дорогих самолетов и высокооплачиваемых летчиков, то волноваться больше не о чем. До приемлемого состояния удалось довести лишь систему арракинской противовоздушной обороны, где гильдийские умельцы даже понаставили на плосокогорье антигравитационные колонны, на которых, кстати, построены все ловушки-сюрпризы на трассе заключительного этапа мемориала Дж. Дж. Кромвеля. К сожалению, мобильность этих установок очень невелика, и перетащить их к каким-то полям сражений было делом во всех смыслах неподъемным. В итоге авиация северян предстала образованием дорогостоящим, объемным, но рыхлым, скверно организованным и малоуправляемым. Я не хочу превращать эти страницы ни в диссертацию, ни в военную летопись и лишь замечу, что Кромвелю в данной ситуации было достаточно лишь правильно воспользоваться ошибками противника. Маршал, при всей любви к авангардистским изыскам, оставался еще и грамотным ремесленником, твердо держа в памяти азы своей профессии, некогда крепко вколоченные Стимфальской Военной Академией. Он знал, что на войне действуют законы и формулы, которые не обманешь, и что глупо ликовать по поводу двухсот новеньких "фантомов", если тебе нужно две тысячи. Для победы равно важны все рода авиации - космического базирования, стратегической, тактической, ПВО и так далее; никто не отменял зон, коридоров и эшелонов. И хотя в этот раз у маршала не было столь любезного его сердцу технического изобилия и ему приходилось экономить и маневрировать, но все направления были прикрыты, резервы подготовлены к переброске, и командующий ВВС Эмиратов Гэбриэль Хендс, угрюмый и хладнокровный педант, дело знал и верил в Кромвеля с непоколебимостью фанатика. "Командир, - говорил Хендс, - как сантехник. Ему платят за то, что нет происшествий". Муад'Дибу масштабность финансовых вливаний не добавила соответствующего образования, и не доставила полководцев, хоть сколько-нибудь близких по уровню к Кромвелю и Хендсу. Поэтому не спрашивайте меня, как и почему федеральная авиация с таким позором уступила небо конфедератам.

Естественно, что вокруг всех этих проблем неистово крутилась карусель прессы. Алия выступала с заявлениями, в которых горько сожалела о необходимости должным образом отвечать на агрессию со стороны оголтелой тирании, и всячески упирала на то, что Конфедерация свято соблюдает Конвенцию о запрете на современное оружие. Журналистов и инспекторов непрерывно возили по местам боев. Алия с праведным гневом отвергала все предложения о незаконной поставке оборонных систем, подпадающих под статьи о нераспространении, и неустанно требовала у парламента признания государственности и официальной отмены оружейного эмбарго в отношении Эмиратов. Великие Дома нехотя призадумались, и дело все же сдвинулось с мертвой точки, потому что практически сразу были введены ограничения по применению технических средств для императорской армии. Муад'Диб и не подумал подчиниться, Алия же стояла насмерть: "Тысячи людей, - взывала она с телевизионных экранов, - гибнут лишь оттого, что бюрократические препоны не позволяют им защитить свою жизнь, и жизнь своих детей". И ландсраат сдался. Теперь Кромвель мог обрушить на Атридеса всю мощь новомодных арсеналов.
Однако эта победа имела и отрицательную сторону. После того как Великие Дома получили от Кромвеля, Алии и Феллах-эт-Дина что было нужно, их интерес к войне в пустыне изрядно поостыл. Утративший ключевые позиции императорский трон на Дюне становится все более картонным, все более бутафорским, угрозы Муад'Диба больше никого не пугают, и, даровав Эмиратам насущные права и свободы, парламентские лидеры предоставили арракинскому конфликту спокойно идти своим чередом, что тут же самым печальным образом сказалось на финансировании армии Конфедерации. В то же время Гильдия, для которой император ныне был единственным выходом к рычагам законодательной власти, вовсе не собиралась сокращать масштабы своей поддержки Атридесу. Изо всех уголков Вселенной на Дюну стекались фанатики и наемники, закупалось вооружение и снаряжение, шел поток продовольствия и медикаментов. Навигаторы и не думали сдавать без боя последний оплот своего тающего могущества. Такая перемена политических ветров заставляет и Кромвеля пересмотреть тактику. Маршал не из тех людей, которых легко застать врасплох или смутить нежданным поворотом судьбы. Если от него не требуют выполнения сроков, значит, он и в самом деле не станет спешить; Дж. Дж. сбавил обороты маховика военной машины и с еще большей увлеченностью погрузился в свои эксперименты, подняв их, благодаря Конвенции, на новый технологический уровень. Недостаток средств он компенсировал из собственных доходов от бурно развивавшейся джайпурской электронной промышленности; к этому моменту Кромвель решил приложить свои силы на ниве архитектуры и зодчества.
Пустыню охватила строительная лихорадка. Ряды песчаных башен начали наступление на север. Башня - это весьма и весьма впечатляющее сооружение - громадная платформа на шести или восьми бетонных колоннах, поднимающих ее на высоту восьмидесяти - ста метров, основной заряд увлекаемых ветрами песчаных зерен проходил много ниже, не наметая барханов. На платформе размещался артиллерийский форт, способный действовать в автономных условиях круговой обороны, оснащенный, кроме пушек, ракет, пулеметов и еще бог знает чего, еще посадочной площадкой, средствами спутниковой связи, очистки воздуха, и так далее. Имелись солидные запасы провианта и воды, по возможности бурили артезинскую скважину или подводили трубу из ближайшего подземного резервуара. Как правило, у башни были еще обширные подземные помещения, сообщающиеся с верхними при помощи лифтов в колоннах, и нередко - системы подземных ходов, уходивших к соседним башням, расположенным в пределах прямой видимости. Индустрия строительства башен стала одним из приоритетов экономики южан. Кромвель взялся опробовать действенность методики Ермолова - постепенного выдавливания противника, и, перегораживая пустыню, бетонные чудища начали подступать к крепостям Подковы. Практически неприступные, со всевидящей электроникой и огромной огневой мощью, они перекрыли все тайные и явные пути и тропы, и первая же попытка императорских ударных групп проскочить между ними привела к самым грустным результатам и подтвердила мрачные опасения Стилгара.
Война, не потеряв ни крупицы своей жестокости и бессмысленности, сменила аллюр, перешла с галопа на шаг. Башни шли по пустыне, на земле и в воздухе неугомонный маршал бил и жег прототипы, бесплатно предоставленные восторженными фирмами, Конфедерация заняла Подкову, сражения поднялись из пустынь в горы, далеко позади остались Центральный Рифт и Бааль-Дахар, старшему сыну Алии и Синельникова, Василию, исполнилось шесть лет, его сестре Дарье - четыре года; эмигрантское правительство перестало быть эмигрантским и уже полновластно распоряжалось на землях Западного Рифта, и вот в мае двести девятнадцатого года перед армией конфедератов показались каменные лбы Хорремшаха.

Семь лет, следуя скрытым от мира сценариям, война расползалась по Дюне, линия фронта уверенно продвигалась на север, и тут возникает естественный вопрос: а что же император? Как смотрел на все эти избиения по уговору ясновидящий Муад'Диб? Невероятная военная ситуация, возникшая в результате предательского сговора Стилгара с Кромвелем, устраивала очень и очень многих. Лидеры ландсраата, загребая жар чужими руками, были весьма довольны темпами наступления торговой свободы и вперед подсчитывали финансовую и политическую прибыль. Старина Феллах-эт-Дин, сидя в Джайпуре, радовался золотому дождю инвестиций, превращавших его в богатейшего монарха Арракиса, и тому, что владения его неуклонно расширяются - такой власти не было ни у его отца, ни у деда. Наследник Джерулла, командующий правым флангом, со своими "бешеными львами" громил проклятых язычников по скалистым рубежам Западного Рифта и был в полном восторге оттого, что стяжал славу и почет, занимаясь любимым делом. В центре и на левом фланге Кромвель, обмениваясь любезностями со Стилгаром, с не меньшей увлеченностью выстраивал тактические эксперименты один диковинней другого, а очумелый Фейд-Раута, что носился по всем фронтам без руля и без ветрил со своим спецназом, ликовал по той причине, что наступает на любимые мозоли окаянному Атридесу, и просто визжал от счастья, видя растущие на горизонте стены Панджшера, заранее смакуя грядущую расправу с врагом. Что касается Алии, то она с удовольствием вошла в роль дипломата и телезвезды и перед камерами прессы призывала к справедливости все артистичней и артистичней. Сам же главный автор всего этого спектакля, Стилгар, тоже был вполне счастлив, глядя, как война уходит все дальше и дальше от Хайдарабада, вновь чувствовал почву под ногами и верил в благосклонность небес. Но император? В это трудно поверить, но и Муад'Диба, похоже, устраивало это фантасмагорическое положение вещей. Личина владыки, который, не взирая на злобу и коварство внешних и внутренних врагов, героически сражается на глазах всего мира, пришлась нашему великому артисту очень впору. В этот последний год светская жизнь в Арракине, как никогда, била ключом. Двор расширялся, кипели страсти, заворачивались интриги, карманный Совет наибов принимал постановление за постановлением, император лично вникал во все дела. Именно к этому времени относится вся мешанина историй о гнусностях, творимых лицеделом Скайтейлом и карликом Биджазом, заговоре принцессы Ирулэн и таинственным образом оживившихся агентах Бене Гессерит. Муад'Диб мечется по окрестным съетчам, разыгрывая всевозможные сценки перед журналистами, в который раз вызывает из политического небытия давно ушедшую на покой долгожительницу Хелен Моахим (бедняге дорого обойдется эта реанимация), и с прежним пылом начинает нагонять на нее страху; он ведет какие-то многозначительные переговоры со случайно подвернувшимися и ничего не решающими людьми - словом, имитирует бурную деятельность. Эти суетливые потуги поддержать авторитет императорской власти тянутся до мая. В мае в дело вмешивается Гильдия Навигаторов. Этого участника арракинских игр авторы мифа о Муад'Дибе совершенно забыли, и очень напрасно. В то время сбрасывать гильдийцев со счетов было бы большой ошибкой - в начале двести девятнадцатого года они все еще представляли собой реальную силу. Вспомним, даже после того, как корабль спайсовой экономики пошел ко дну, а императора не стало, у Гильдии еще хватило резервов, чтобы одолеть конкурентов в борьбе за Всемирную Летную Ассоциацию и навигационные школы, так что за полгода до Хорремшахской битвы гильдийцы и подавно могли очень многое себе позволить. Как только фронт вышел за пределы Хаммады, Навигаторы нажали на все рычаги, чтобы вразумить императора и побудить его к действию. Собственно, давление на Муад'Диба не прекращалось никогда - еще до войны и все время войны полномочный представитель Союза безвылазно сидел в Арракине, и, не разбирая подходящих и не подходящих моментов, а также не гнушаясь никакими средствами, пытался направить имперскую политику в нужное Гильдии русло. Но появление противника в трех днях пути от Панджшера, последнего бастиона Империи, заставило Гильдию ударить в набат. В Арракин прибыл сам Верховный Навигатор и почти неделю, не жалея сил, вправлял Атридесу мозги. До нас не дошел текст какого-то конкретного совещания, на котором было принято решение о вербовке наемников, но сразу же после отбытия главы Гильдии Пол обратился к единоверцам по всему миру, призывая защитить законную власть императора и мессии. Все мероприятие было проведено, разумеется, исключительно на средства Союза - арракинский режим уже давным-давно не сводил концы с концами - военные расходы вчистую сожрали когда-то, казалось, бездонную императорскую казну. В какие миллиарды затея обошлась Навигаторам, подсчитать довольно трудно - слишком много было каналов, скрытых и явных, по которым шли деньги, - да это сейчас и не столь важно. Для нас гораздо интереснее, сколько наемников доставили на Дюну по военно-религиозному мандату императора, и эти цифры можно назвать с известной точностью - пятьсот восемнадцать тысяч человек. Правда, и тут нет окончательной ясности, поскольку последний лихтер с людьми и вооружением был обстрелян и сожжен во время достопамятного штурма арракинского космодрома, и сколько человек спаслось, сколько было убито и ранено, сейчас узнать вряд ли возможно. Однако на сегодняшний день число, упомянутое в транспортных списках Гильдии - единственный островок определенности в полной статистической неразберихе последнего года Империи. Дело в том, что до сих пор доподлинно неизвестно, сколько же народу и в каком составе участвовало в Хорремшахской битве. Даже сведения Гильдии тут мало могут помочь, поскольку в них никак не указаны те, кто прилетел на Дюну стихийно, без официального контракта - так называемые "самопалы", - зачастую полулегальным путем, по подложным документам или вообще без документов; кроме того, очень трудно сказать, кто из уже присутствовавших в те дни на Арракисе паломников тоже получил оружие - по самым первичным прикидкам из этих людей можно было составить отдельную армию. Но самое главное, что ни один историк доселе не выяснил, сколько же коренных фрименов, тех, кого можно с той или иной степенью уверенности назвать солдатами императора, Муад'Диб вывел на Хорремшахское плоскогорье. Здесь уж не помогут никакие сводки и расчеты. Еще за много месяцев до сражения Арракин был переполнен потрепанными остатками частей, разбитых по всем фронтам и стекавшимся в столицу через Панджшерское и Отмельское ущелья. Сюда входили и группировки мелких кланов, примкнувших к федералам уже в процессе боев, и так называемые ополченцы, и еще самый пестрый люд. Снабжение всей этой публики провиантом, оружием, боеприпасами проходило по батальонным и полковым спискам, достаточно маловнятным самим по себе, и к тому же, в горячке и хаосе тех дней, значительная часть этих списков была потеряна, так что большая часть Муаддибова воинства легла в камни и песок Хорремшаха несчитанной и безымянной. Поэтому, исходя из всех имеющихся данных, очень примерно и с большой осторожностью, численность императорских войск можно определить в семьсот пятьдесят - восемьсот тысяч человек.

Подобно многим и многим сражениям во многих и многих войнах, Хорремшахская битва произошла вовсе не потому, что этого требовала, скажем, стратегическая необходимость, или была завершена подготовка и перегруппировка войск, или найдена какая-то чрезвычайно удобная позиция. Ничего этого не было и в помине. Просто инерция военного мышления огромных масс людей, от рядового до полководца. накал страстей, дошедший до пика за годы войны, перешел тот рубеж, за которым, как говорят, пушки начинают стрелять сами собой. Армии сошлись лоб в лоб, и чего-то ждать и откладывать никто уже не мог и не хотел. Для северян хорремшахская позиция не имела ни малейшего смысла даже в случае самого благоприятного исхода - она гарантировала, во-первых, огромные и малооправданные потери, а во-вторых - невыполнение основной стратегической задачи - выбить кромвелевские войска из главных фортов и укреплений Подковы. Для императора было бы куда разумнее не спешить, закончить переформирование армии и затем, выйдя на равнину, ударить строго на юг, вдоль перешейка Защитной Стены. Никакие маршальские ухищрения не остановили бы тут имперские армады, и Подкова, скорее всего, еще раз сменила бы владельцев - но Муад'Диб, завидев в поле силы злейшего врага, не справился с эмоциями. Была и еще одна, довольно весомая причина. Фанатики-добровольцы, привезенные в Арракин Гильдией, представляли собой немалую проблему - у императора не было другого выхода, кроме как немедленно бросить в бой эту шальную ораву, набранную с бору по сосенке, поскольку ни создать из нее нормальные вооруженные формирования, ни поддерживать там должный боевой дух и дисциплину, ни даже толком прокормить не было уже никакой возможности. Кромвеля, безоговорочного победителя в хорремшахской битве, эта победа поставила в положение тоже не слишком выигрышное. Да, маршал ушел от разгрома и, что называется, уравнял шансы, но естественное и вполне предсказуемое отступление остатков войск Муад'Диба на север через Панджшерское ущелье загадало южанам одну из самых неприятных загадок за все время войны и поставило перед необходимостью следующей битвы - Арракинского сражения. Окажись на месте Муад'Диба человек с более крепкими нервами, решись он на контратаку - и, возможно, Кромвель в несколько часов лишился бы всех плодов столь страшной ценой купленной победы и очутился бы на пороге стратегической катастрофы.
Очень трудно без подробной карты представить себе сложившееся положение вещей, однако попытаюсь обрисовать ситуацию хотя бы в самом грубом и упрощенном виде. На севере, в кольце гор, имперская столица Арракин, где Муад'Диб стараниями Гильдии собрал легионы наемников и религиозных фанатиков. Оттуда через горы на юго-запад выходит длинная крученая прорезь Панджшерского ущелья. Южнее, то есть ниже по карте - первые северные форты укрепрайона Подковы, где сгруппировались основные силы южан. И Подкова, и Арракин с востока обрезаны шестисотметровым обрывом Защитной Стены, за которым начинаются бескрайние пески Большого Рифта. А на запад от этой линии противостояния простирается каменистое, безжизненное Хорремшахское нагорье, где пока что не было ни своих, ни чужих. Все это подробно было изображено на карте, которая висела в бункере Кромвеля, где маршал, узнав о том, что Муад'Диб отвел войска от разгромленного космопорта, спешно собрал военный совет. Из других полководческих атрибутов там присутствовала все та же исполинских размеров деревянная указка, которую Дж. Дж. неизменно возил с собой. - Наш мальчик начал концентрацию войск, - такими словами маршал открыл совещание, - Значит, надо ждать событий. Хочу услышать ваше мнение. Мнения, хотя и разделились, но особым разнообразием не отличались. К тому же за всю военную семилетку почтенные наибы так и не уразумели нехитрой истины: Кромвелю на самом деле плевать на чужие мнения, просто, как хорошему артисту, ему нужна увертюра перед собственным выступлением. И пустынные лидеры заговорили на полном серьезе. Удалец Джерулла предлагал, используя преимущество в авиации, разнести Арракин с воздуха. Кромвель с сомнением покачал головой. - Сложный горный рельеф - это раз. Два - распыленность войск и обилие подземных укрытий. Очень мощная система ПВО - это три. Нет, Джерулла, выигрыш будет копеечным, а потери - значительными. Фейд-Раута, набычив сверкающую лысину, заявил, что он в гробу видал весь этот численный обвес и перевес и его люди готовы когтями выковырнуть Атридеса из Панджшера, после чего продемонстрировал эти самые когти и уставился на Кромвеля безумными глазами. Кромвель тоже уставился на него безумными глазами и закричал страшным шепотом: - Молчи, проклятый враг! Я тебе покажу Панджшер! Рехнулся совсем. Там стоят четыре армии, каждый дюйм простреливается, и рота может остановить дивизию. Лучше не зли меня... Будет, будет тебе Атридес, если только до той поры не спятишь. Кромвель выдержал паузу. - Вижу, господа, что вы надеетесь увильнуть от генерального сражения, и в чем-то вас даже понимаю. Но не выйдет. Сражение будет дано, и сейчас весь вопрос в том, что именно предпримет Муад'Диб. Тут Дж. Дж. взял указку и вышел к карте. Прелюдия закончилась, вступала главная тема. - А предпримет он очень простую вещь. Выведет свои армии - то ли из Панджшерских ворот, то ли через Стеновые хребты, сейчас роли не играет - и пойдет на юг. Пойдет "свиньей", "клином", просто толпой - его чумовая орава маневра не понимает - короче, повалит напрямую к нашим базам. - Там мы их и закопаем, - не удержался Джерулла. - А вот это, мой дорогой, полная чушь. Их чуть не миллион, нас - едва ли двести тысяч, если учесть, что мы не можем снять гарнизоны с башен. Две трети расстояния - в радиусе действия арракинской ПВО, плюс каждому уроду Муад'Диб даст по "стингеру", плюс танки, артиллерия и черта в ступе только нет. Нам их не остановить. Вот в этом коридоре, между Хорремшахом и Стеной, Муад'Диб запросто положит четыреста тысяч, чтобы загнать нас в Подкову, и у него останется еще четыреста, чтобы сбросить нас обратно в Хаммаду. - Но у башен в пустыне мы их все равно остановим? - несколько смутился Джерулла. - Да, и семь лет войны псу под хвост. Все наши усилия, все жертвы - все напрасно, мы снова в пустыне. А ему Гильдия еще психов навезет. Вот это ты здорово придумал - хорошо, покойные предки тебя не слышат. - Джон, Джон, - не унимался Джерулла, - так если они пойдут клином, их можно взять в клещи с флангов, это же старинный прием! Тут Кромвель откровенно восхитился. - Молодец, Джерулла, просто молодец! Смотрите-ка, у нас молодежь читает книги и творчески мыслит! Джерулла, как только все закончится, обязательно пошлем тебя учиться в настоящую военную академию, у тебя талант! Вот только фланговых ударов нанести мы не можем - нет у нас флангов, Джерулла. С востока - обрыв в полкилометра, с запада - пустыня, ни баз, ни коммуникаций, и забрасывать туда войска - это просто отправить их под нож Муад'Дибу. Скажет он тебе за это большое человеческое "спасибо". Кромвель сделал паузу. - Неоспоримый факт - у противника колоссальный, неимоверный численный перевес. Если мы позволим Муад'Дибу пойти на юг и атаковать в лоб - все, нам крышка. Нас сметут, и никакая авиация нас не спасет. Выход только один - заставить его развернуть армию на запад, вот сюда, в Хорремшах. Увидев наши войска напротив Панджшерских ворот, Муад'Диб раздумывать не станет. - Это самоубийство, - тихо сказал Феллах-эт-Дин. - Или, во всяком случае, сумасшедший риск. - Это наша единственная надежда, - возразил Кромвель. - А рисковать нам придется в любом случае, так что лучше рискованная надежда, чем безнадежный риск. Здесь нет ничего нового. Этот фокус уже проделал в древности знаменитый полководец Кутузов и назвал его "Тарутинским маневром". При помощи этого маневра он разгромил величайшего завоевателя - Наполеона. Смотрите. Мы выводим седьмую, двенадцатую и шестнадцатую армии на запад - вот сюда. Императорские войска атакуют, они не сомневаются в своей мощи, их пятеро против одного. Но Муаддибова орда практически неуправляема, там нет опытных командиров, они понимают только одно слово - вперед. И помчатся вперед, как ненормальные. А мы начнем отступать на восток, обратно к Подкове. Указка описала по карте пологую дугу. - Они идут за нами, и к вечеру первого дня все должно переместиться к северным фортам. Муад'Диб будет в восторге - он загнал нас в угол. Чудесно. За ночь мы делаем второй переход - между фортами снова на запад. Указка изобразила полукруг в противоположную сторону. - Видите? Мы оказались у Муад'Диба на правом фланге. Его войска стоят в голой пустыне, у наших стен, и вместо ПВО - сито. Крупноячеистое. Раздолье для авиации! На второй день, утром, накрываем все северные тылы его армии бомбовым ковром и начинаем штурмовку в южном направлении. Одновременно силами шестой и одиннадцатой армий, - указка перескочила на восток, - атакуем их левый фланг. Джерулла, вот твои клещи! На третий день группировки востока и запада должны соединиться здесь, в центральном Хорремшахе. Муад'Диб в кольце и прижат к нашим фортам, которые он считает недостроенными.... нам придется его разочаровать. Гэйб, на твоих летчиков особая надежда. Я приказываю расстрелять весь боезапас, сжечь все наличное горючее. И избави бог, если на аэродромах останутся самолеты с ракетами, но без топлива, или в воздухе, но без патронов. Мы нуждаемся в дьявольском рационализме. Кромвель положил указку и сел. - Господа, у Кутузова во время его Тарутинского маневра была старинная ненадежная техника, допотопная ламповая связь и, насколько я могу судить, какая-то совершенно никудышняя авиация. Однако он победил. У нас первоклассная техника, великолепная связь и аваиация, которая не снилась ни Кутузову, ни Муад'Дибу. Мы побеждали семь лет. Победим и сейчас.

Кромвелевские рискованные надежды полностью оправдались. Муад'Диб, ослепленный яростью, не внимая добрым советам, вывел свои рати из-за спасительных неприступных стен. Обманутый маршалом, он действительно повел легионы на запад и в самом деле возликовал, завидев впереди отроги Подковы. Ему казалось, что вот, еще немного, еще один решающий удар - и война выиграна; даже исчезновение Стилгара, который согласно своей приватной сделке с маршалом увел гвардию в Хайдарабад, императора не смутило. Но дальше... Дальше небо смешалось с землей, и невольно шла на ум шекспировская фраза: "Ад опустел. Все черти здесь". Единственным отклонением от сценария, не предусмотренным Кромвелем, оказалось то, что натиск "Муаддибовых орд" оказался и впрямь слишком силен, и группировка Фейда-Рауты на левом, самом западном фланге, была отрезана и отброшена, и даже не на юг, как можно было предположить, а в прямо противоположном направлении - на север, в предгорья Бааль-Бека. Однако Харконнен, который при всей своей одержимости и жестокости отнюдь не был ни дураком, ни трусом, не растерялся, а даже обрадовался возможности избавиться от опеки и поиграть в великого стратега. В голове барона диким коктейлем перемешалась бешеная злоба на Атридеса, жажда славы, Кромвель и Тарутинский маневр. Отойдя в горы и на некоторое время оторвавшись от преследователей, он собрал командиров и обратился к ним с такими словами: - Слушайте меня, волчьи дети, - сказал он, сжимая кулаки и озираясь воспаленным взглядом. - Этот дерьмовый ублюдок Атридес думает, что припер нас к горам, но мы впиндюрим ему Тарутинский маневр, о котором его вонючие козлы слыхом не слыхали. Этот маневр изобрел древнегреческий полководец Кутузов, и ни одна, вы слышите? - ни одна сволочь не могла его одолеть. Так же сделаем и мы, и свернем их поганые шеи. У Кутузова в его хреновой античности всего и было, что дюжина каких-то там расшлепанных грузовиков, а у нас в руках классное оружие, и ни один говнюк от нас не уйдет! Оратор из Харконнена был хуже некуда, и кромвелевскую речь пересказал из рук вон плохо, но дело свое он знал. Отряд в основном состоял из бангалурских горцев, подданных его тестя шейха Бен-Ассадра, бойцов умелых и так же, как и их предводитель, ненавидящих северных язычников. Две дивизии арракинских наемников так навсегда и остались в баальбекских ущельях. Совершив по горам круг, и вновь увидев перед собой равнину - всю в черных дымах, но свободную от войск - Фейд зарычал, захохотал и потом приказал: - А вот теперь соедините меня с Главным.
Итак, утром восемнадцатого августа армия Муад'Диба тремя колоннами вышла из Панджшерских ворот. Видеозаписи со спутников, дошедшие до нас в немалом количестве, позволяют ясно судить, что эти три колонны, распределяясь по нагорью, должны были образовать два фланга и центр - правое крыло уходило на запад, вдоль предгорий, вероятно, с целью обогнуть укрепления "линии Муад'Диба", центр двинулся прямо на форты Подковы, а левый фланг пошел вдоль Защитной Стены, поворачивая к югу - по всей видимости, с целью замкнуть кольцо окружения с востока, то есть со стороны Хайдарабада. Можно лишь догадываться (никто из оставивших какие-либо воспоминания военачальников ни словом ни обмолвился об этом), какие же конкретно задачи ставил стратегический план Муад'Диба. Очевидно, что император рассчитывал лобовым ударом выбить противника из недостроенных, как полагал Атридес, северных фортов и охватить всю группировку конфедератов с запада и с востока. Корпус Стилгара должен был пройти еще восточнее, на Бааль-Дахар, и отрезать войска Алии от Центрального Рифта, а также, видимо, в случае необходимости, поддержать ушедший в прорыв левый фланг. Ничего, кроме сумбура и по-детски нетерпеливого стремления как можно быстрее напасть на ненавистного врага, в этом замысле найти невозможно. Вывести толпу людей, пусть даже и очень большую, на голый каменный стол Хорремшаха, где без взрывчатки нечего и думать о мало-мальски пригодном окопе, без должного прикрытия авиации и ПВО, с минимумом артиллерии и танков, со скверно налаженной связью и снабжением, практически без резервов - и все это под бомбы и ракеты куда более технически оснащенного неприятеля, имеющего поблизости хорошо укрепленные опорные базы - подобная тактика отдает чистым безумием. До самого конца сражения император не знал об измене Стилгара, и на протяжении трех суток непрерывно пытался связаться с его группировкой. Между тем фрименский стратег еще пятнадцатого числа, выведя свои войска через Отмели на восток, обратился к солдатам с речью, объявив, что переходит на сторону Алии и Конфедерации, после чего затворился в Хайдарабаде, готовясь к возможной обороне. Готовя различные варианты, Стилгар проделал что-то наподобие инспекционного рейда по окрестным съетчам - впоследствии это небольшая поездка вошла в официальный миф как легенда об оппозиции старого военачальника и его скитаниям по заброшенным пещерам.

Несогласованность в командовании и плохая организация, помноженные на колоссальную численность наспех собранного имперского воинства, незамедлительно породили массу нестыковок и неурядиц в духе бессмертного Гашека. Например, на видеозаписи из космоса отлично видно, как легион Салема, составлявший едва ли не треть центральной колонны, едва успев отойти на десять миль от Панджшерских ворот, по каким-то загадочным причинам неожиданно вновь повернул на север и затем, ломая строй, взял курс на запад. Дальнейшая судьба этих частей не менее своеобразна - двигаясь вдоль предгорий Гиндукуша, они как раз и столкнулись с авангардом левого фланга конфедератов под командованием Фейда Харконнена, и в итоге завязавшегося боя оба соединения очутились глубоко в северных ущельях, так и не добравшись до поля генерального сражения.
Императорскими силами в отсутствие Стилгара командовал генерал-лейтенант Памбург - тот самый Памбург, который, будучи полковником, так невежливо раскритиковал план первого Муаддибова рейда через южные отроги Центрального Рифта. Видимо, несмотря на раздражение, император признал правоту непочтительного офицера и, скрепя сердце, от великой нужды в грамотных командирах, сделал его заместителем Стилгара. Памбург, невольник контракта, отказаться не мог, и вот теперь перед ним встала неблагодарная задача вести императорскую армию на форты Конфедерации. Имеющиеся записи и стенограммы показывают, что генерал-наемник прекрасно осознавал всю отчаянность затеи, во главе которой находился, и ясно отдавал себе отчет, что у него в распоряжении только одна попытка. Если пятикратное численное превосходство - единственный козырь федералов - сразу, с первого же захода не даст нужного эффекта, если стратегическое преимущество не будет завоевано в первые же часы, на всех имперских замыслах можно ставить жирный кровавый крест. И Памбург не пожалел сил, и в какой-то момент он был так близок к заветной цели, что, казалось, еще немного - и чаша весов военной удачи бесповоротно склонится на сторону северян. Под шквальным огнем, выстилая пустыню трупами, фримены ухитрились подобраться к вожделенным фортам почти вплотную. Памбургу не хватило буквально ста метров, чтобы по горам убитых и развороченным чревам самоходных "мамонтов" ворваться в первые капониры. Если бы федеральным войскам это удалось, участь кромвелевской армии была бы самая незавидная - в таком случае уже сами южане оказались бы в чистом поле без прикрытия, фронт был бы неизбежно прорван, маршалу пришлось бы раньше времени бросать в бой всю авиацию и резервы, что автоматически хоронило любые надежды на контрнаступление, и дальше трудно даже вообразить, чем все могло кончиться. Но "линия Муад'Диба" устояла под натиском собственного создателя. Потери оказались таковы, что Памбургу было страшно слушать доклады. К девяти вечера темп атаки резко упал, штурм выдохся и угас. Памбург приказал прекратить огонь и отойти. В свете ламп штабного танка он хмуро уставился на карту. Здесь нет связи, там пропала целая дивизия, тут кончились боеприпасы. Заместители и адъютанты тоже настороженно замолкли - даже самому одурелому фанатику было понятно, что сражение проиграно. Но как сказать об этом императору, сидящему здесь же, рядом, в полушаге от командующего? Муад'Диб был единственным, кто сохранял оптимизм. - Поздравляю вас, генерал, - сказал он. - Вы слышите? Они молчат. Все. Завтра мы войдем в их казематы, и потом будем оплакивать наших братьев. Да, скорбь наша безмерна. Но великое дело сделано. Мы снова хозяева нашей земли... Памбург действительно не знал, на что решиться. По всем законам следовало немедленно начинать отвод войск. Но фронт превратился в кашу, управляемость армии упала до нуля, надо восстанавливать коммуникации, иначе отступление обернется хаосом и крахом. А вдруг и в самом деле нанесенный удар оказался смертельным? Вдруг этот буйнопомешанный прав, и завтра будет достаточно небольшого усилия, чтобы занять проклятые бетонные гнезда? Провести хоть сколько-нибудь серьезную разведку Памбург не мог: у него не было ни времени, ни нужных людей, а то, что спутниковому наблюдению верить нельзя, он уже понял. Что ж, в худшем случае ему суждено умереть в этих чертовых песках. Генерал угрюмо повернулся к императору. - Ваше величество, если завтра мы сумеем поднять солдат в атаку, то предпримем еще одну попытку. Муад'Диб засмеялся, похлопал его по плечу и пошел подышать вольным воздухом пустыни. Словно в наполеоновские времена, в войне наступил ночной перерыв. Но напрасно императорский стратег доверился ночной тишине. В пустынном безмолвии бурлили события. Кромвель перегруппировал силы, и войска Конфедерации, ушедшие в проходы между фортами, соединились с дождавшимися своего часа резервами и спешным порядком направились на запад. Чтобы не выдать себя противнику, они описали почти двухсоткилометровую дугу, и уже к двум часам ночи оказались у переднего края правого фланга императорской армии, где перед началом наступления их даже успели накормить. По некоторым данным как раз на правый фланг генерал Памбург собирался с утра пораньше перенести главное направление атаки, и даже отдал на этот счет какие-то распоряжения. Однако очень скоро эти замыслы оказались безжалостно развеяны. При первых лучах рассвета, совсем недалеко от Памбурга, Дж. Дж. надел наушники, поправил переговорник и произнес кодовую фразу, мрачный юмор которой, как всегда, сумел оценить один Синельников. - Артиллеристы, - вкрадчиво проворковал маршал, - Кромвель дал приказ... Сразу после этих слов земля дрогнула. Сначала заревела артиллерия, затем небо потемнело от "милей" и "акул"; оставляя дымные хвосты, полетели ракеты, завыли волчьим воем электронные пулеметы, и конфедераты перешли в наступление. На левый фланг Муад'Диба, нацеленный на самое опасное с точки зрения Кромвеля, южное направление, маршал обрушил практически всю авиацию - бомбардировщики стратегические, фронтовые, штурмовики и истребители всех классов. Главный компьютер распределял их по секторам, эшелонам, бомбовым квадратам, они поднимались с восточных баз, шли по траверзу Северной Защитной Стены и над целями, освобождая кассеты от смертоносного груза, встречались с другой волной, взлетевшей с западных аэродромов. Приземлившись на противоположных базах, самолеты с максимальной быстротой заправлялись горючим, загружали боезапас, и вновь уходили в небо, сменяя возвращавшихся товарищей и укладывая бомбы в оставленные предыдущей волной промежутки. Одновременно проснулись и форты Подковы, упершись в которые все еще стоял центр императорской армии. Памбург срочно приказал поднять сдвоенный разведывательный зонд-робот. Высота для детального анализа была маловата, но картина не нуждалась в комментариях: на западе поднималась черная стена - это горела техника правого фланга, на востоке - коричнево-рыжая стена, буря, поднятая непрерывной бомбежкой левого фланга. Памбург повернулся к императору: - Ваше величество, велите командовать отступление. Правый фланг разгромлен и бежит, через два часа противник займет Киликату. С левым флангом нет связи, меньше чем через час бомбардировщики будут здесь. Конфедерация полностью контролирует "Соллекс"... - Стилгар... - Стилгар или предал нас, или уничтожен. В любом случае ему к нам не успеть. Если не отступить немедленно, самое позднее, через четыре часа мы будем отрезаны. И... тогда все. Надо попытаться спасти то, что осталось. Сколько раз за последнее время Муад'Диб слышал эту фразу - "спасти то, что осталось"! Сначала - власть в Империи, потом - саму Империю, потом - Арракин и, наконец, горстку самых верных соратников и собственную голову. - Отступаем, - шепотом сказал Муад'Диб. Атридесу, как всегда, повезло. Он успел со своими людьми добежать до Панджшера, прежде чем огненные челюсти окружения окончательно сомкнулись. Какая часть имперского воинства вернулась в Арракин, опять-таки сказать очень трудно. На совещании в знаменитой палатке Кромвель называет цифры в двадцать тысяч, ничем, однако, эти данные не подкрепляя. По сведениям представителей Красного Креста, вернувшихся в Арракин с гуманитарной помощью сразу после взятия столицы, уцелевших участников сражения было никак не менее сорока, а может быть, даже шестидесяти тысяч. В списках же Комиссии по эвакуации можно найти указания примерно на сто тысяч. Все здесь неопределенно, отрывочно, все сообщения противоречат друг другу, и тем не менее эти цифры со всей беспощадностью приводят нас к единственному выводу: Хорремшахская битва унесла жизни по крайней мере пятисот тысяч человек. По самым скромным оценкам.

После бегства императора сражение не завершилось. К вечеру второго дня левый фланг под командованием Кромвеля, правый фланг Джеруллы и выдвинувшийся из фортов центр Феллах-эт-Дина, как и предсказывал Памбург, соединились у Панджшерских ворот. Всю ночь и третий день шла настоящая бойня. Ни о каком организованном сопротивлении северян речи уже не было. Кромвель собирал разрозненные группы войск - в том числе и неожиданно выпутавшегося из своих ущелий закопченного Харконнена - еще сутки, и помчался в Хайдарабад, где, обуреваемый сомнениями, его ожидал Стилгар.
Шейх переживал, наверное, одну из самых тяжелых недель в своей жизни. Он сделал ставку, и теперь ему оставалось только наблюдать, как решается его судьба. Перед началом сражения стратег связался с Кромвелем и сказал: - Дай на Хайдарабад реальную картинку. Маршал не возражал, север Центрального Рифта отгородили экранирующим полем, чтобы никто в припадке патриотизма не надумал просветить императора о настоящем положении вещей, и "Соллекс" направленным лучом погнал в горную столицу отчет в реальном масштабе времени. Город припал к телевизорам. Ни один чемпионат мира, никакой финал нигде и никогда не смотрели с таким неотрывным вниманием. Последняя впавшая в маразм старуха понимала: если Конфедерация проиграет сражение, мстительный император, в назидание прочим, вырежет Хайдарабад до последнего младенца. К вечеру первого дня атмосфера накалилась до предела. Армия Муад'Диба затопила равнину, как море, и грозила вот-вот захлестнуть хрупкий пунктир укреплений конфедератов. Перед громадным экраном у дома Стилгара стояла в угрюмом безмолвии целая толпа, и лишь изредка кто-то вполголоса, словно на похоронах, произносил какое-нибудь замечание. Напротив, на крыше, старший сын Стилгара - будущий король Фарух Первый - дремал у пулемета. Никто еще не предложил принести Муад'Дибу голову Стилгара на палке и пасть императору в ноги, моля о прощении, но напряжение росло с каждым часом. Наступившая ночь прибавила Стилгару немало седых волос, но утром по городу прокатился единый не то вздох, не то стон. Императорская армия начала таять на глазах. Ее скрывали облака дыма и пыли, а потом из этих облаков никто уже не выходил. К полудню Хайдарабад охватило настоящее ликование - с песнями, плясками, стрельбой в воздух и восторженными воплями: "Стилгар, Стилгар!" Ко всему прочему, каждый невольно думал о том, что сейчас он сам, его отец, сын, брат мог бы запросто быть там, где земля и камень кипели, как масло на сковородке, и не оставалось места ничему живому. Стилгар первый раз за все время перевел дух и тут только почувствовал, как у него над бровью бьется мускул. Эмир понял, что победил. Он спас Хайдарабад, спас своих людей, и на его руках нет братской крови. Он чист. Теперь надо ждать, что скажут Кромвель и Алия.
Через три дня объявился и Кромвель. Послав Фейда-Рауту на перехват возможного прорыва остатков федеральных войск на восток, через Отмельские ущелья, маршал вскоре пожаловал сам, так что под стенами Хайдарабада в одночасье вырос Целый военный лагерь. Стилгару вдруг вновь стало страшно. Кто теперь помешает Серебряному вспомнить, что здесь, за стенами - вражеское гнездо и главнокомандующий вражеской армии, второй человек в Империи? Кромвель больше не нуждается в услугах сановного предателя, тот выполнил свое предназначение. Поэтому, отправляясь с первым визитом к новоявленным союзникам, эмир принял все меры предосторожности - Фарух, наследник, остался дома, готовый в случае неблагоприятного развития событий бежать в горы в сопровождении верных людей, а с собой к Кромвелю Стилгар захватил младшего - Нияза. Впрочем, быстро выяснилось, что почтенный шейх и тут волновался напрасно. Пробравшись на джипе через муравейник походной суеты лагеря к маршальской палатке, Стилгар был встречен Кромвелем так, словно они расстались полчаса назад, в самый разгар хотя и деловой, но чрезвычайно интересной беседы. Первым делом, вместе с напитками и закусками, Дж. Дж. вывалил на стол перед стратегом кучу бумаг, и Стилгар убедился, что по той, первоначальной сделке, условия которой он когда-то сам назвал в подземельях Джайпура, ему заплачено сполна и даже с лихвой. Перед ним лежали проекты указов, впрочем, уже подписанных Алией и, следовательно, имеющие статус закона. Эти бумаги делали Стилгара полновластным правителем Хайдарабада с правом наследственной передачи власти, даровали всем его солдатам пенсию, компенсацию и много еще чего, а кроме того, хайдарабадские кланы получали в бессрочное владение огромный кусок земли на севере Центрального Рифта, что, учитывая многосложное, веками установленное размежевание пустыни, звучало несколько загадочно. Вдобавок, Стилгар, в награду за свое двурушничество, получал пакет акций всевозможных компаний, инвестировавших деньги в промышленность Дюны, дьявольски сложные права арендодателя на девяносто девять лет, пост премьер-министра в новом правительстве, должность начальника неких туманных сил самообороны, и так далее. Ни о чем подобном Абу Резуни не думал и не гадал, и беглые пояснения Кромвеля - тот как раз находил положение вполне закономерным и естественным - слушал с плохо скрытой оторопью. Покончив со всеми этими "пустяками и формальностями", маршал в быстром темпе перешел к делу. Постукивая карандашом по списку лидеров и авторитетных людей из различных родов и кланов, Дж. Дж. стал расспрашивать, кто есть кто и кого для какой должности Стилгар мог бы рекомендовать. Стратег, собираясь с мыслями, начал осторожно отвечать, и тут поймал восторженный взгляд Нияза. Мальчишка смотрел на родителя в полном восхищении - еще бы, его родной отец вместе с самым страшным воином мира, вышедшим из преисподней, решает судьбы главных людей планеты! Вскоре появилась Алия, и разговор принял другое направление - компания с живостью принялась обсуждать подробности назначенной на завтра церемонии официального прибытия Алии в Хайдарабад, подписания договора и последующих торжеств. Они говорят о построении гвардии, о банкете, даже о цвете платья госпожи президента, а в это время Фейд Харконнен в Отмельском ущелье, втиснувшись лицом в резину дальномера, хищным взором пожирает императорский дворец и почти слышит тот звук, с которым всадит кинжал в глотку ныне еще живому и царствующему Полу Атридесу.

На следующий день ворота Хайдарабада распахнулись, и на вычищенный камень главной улицы, в белом, до пят, одеянии, вступила Алия. Вступила одна, без всякого сопровождения - вся ее армия стояла в ста шагах за спиной новой властительницы Дюны. Навстречу ей, тоже один, вышел Стилгар и величественно поклонился, затем одну руку приложил к груди, а вторую простер куда-то неопределенно к центру города. Тут-то и грянуло. Заревела, загомонила толпа, разделенная надвое цепочками стражи, в воздух поднялись тысячи рук, задудели дудки, загремели бубны... всего и не различишь. Вслед за Алией в Хайдарабад вошла гвардия, за ней - депутация старейшин, а дальше толпа вдруг начала затихать и очень скоро замолчала совсем - странным, затаенным молчанием, и даже слегка подалась назад и в стороны. По пустому проходу, заложив руки за спину, неторопливо шел Кромвель. Он равнодушно посматривал перед собой и вокруг, было ясно, что мысли его витают где-то далеко, и все происходящее занимает маршала в чрезвычайно малой степени. Но люди, глазевшие на него отовсюду, видели совсем иное. Перед ними был сам дьявол, воскресший Тамерлан, показавший нации, рожденной и жившей для войны, что она ничего о войне не знает. Этот высокий седой старик был некой страшной силой, сокрушившей непобедимого Муад'Диба и опрокинувшей весь известный этим людям мир. Теперь этот демон проходил от них в пяти шагах, они смотрели, не могли насмотреться, и в их головах уже клубились фантастические подробности будущих легенд.
После кошмарной хорремшахской бойни, перешедшей потом в столь же кошмарную резню, в Арракин с Муад'Дибом вернулось не более двадцати тысяч человек - покалеченных, оглушенных и полностью деморализованных. Раскаленные ветра Хорремшаха без остатка развеяли боевой дух. Все понимали, что Муад'Диб из благословения превратился в проклятие. До нас не дошло упоминаний или слухов об антиимператорском заговоре в среде высшего офицерства, но всякое управление было утеряно, войска больше никому и ничему не подчинялись. Страх и смятение рождали невероятные идеи - сдаться на милость Алии, обратиться к посредничеству Гильдии, и так далее. Сам Муад'Диб пребывал в таком состоянии, что ближайшее окружение даже не решалось показать его командирам. Самое смешное, однако, заключалось в том, что положение вовсе не было таким уж безнадежным. Арракин, защищенный кольцевой цепью гор, оставался городом, практически нетронутым войной. Система противовоздушной обороны, которой справедливо опасался Кромвель, сохраняла боеспособность буквально до последнего часа. Провианта, боеприпасов и ГСМ защитникам столицы хватило бы как минимум на год самой отчаянной осады, то же относится к госпиталям, лекарствам и прочему. Более того. Еще три дня после Хорремшаха оставалась открытой дорога на Хайдарабад, на которой вообще не было никаких войск. У Атридеса были все возможности, дав войскам несколько дней на отдых, пополнение и переформирование, нанести ответный удар через никем не занятый Панджшер Кромвелевские армии, в полном беспорядке раскиданные по пустыне - без припасов, зачастую без патронов, без поддержки с воздуха, - эти армии представляли собой легкую добычу, и будь на месте Муад'Диба все тот же Дж. Дж., он не упустил бы подобного шанса и сравнял счет. Этот стиль мышления и сыграл с маршалом скверную шутку. Не в силах представить себе, как можно все бросить и не воспользоваться преимуществами такой великолепной позиции, как Арракин и Панджшер, Кромвель принял коматозное состояние Муад'Диба за некое изощренное коварство, а развал армии северян - за военную хитрость. После Хорремшаха маршал мог войти в Арракин в сопровождении одного ординарца и спокойно забрать все, что там было, включая императора - но Кромвелю это просто не пришло в голову, и война продолжалась, хотя противника как такового уже не существовало.
После битвы на всем пространстве пустыни творилось нечто невообразимое; не будет большим преувеличением сказать, что в образовавшемся хаосе вообще было непросто разобрать, кто же победил. Множество подразделений в трехсуточной горячке боя оказалось бог знает где без горючего, провианта, воды, и, что хуже всего, без связи. Войска Фейда-Рауты, прорвавшиеся на северо-запад, застряли в ущельях Хасан-Дага и, несмотря на свирепые приказы Кромвеля, никак не могли повернуть на восток, к Арракину; авиация, спалив в воздухе основные, резервные и аварийные запасы горючего и расстреляв "до железки" боеприпасы, временно перестала существовать как род войск, будучи в полном беспорядке рассеяна по периметру и самим полям сражений. Кромвель сутки отсидел в операторской, не снимая наушников, и пытаясь даже не столько навести порядок, сколько понять положение вещей - кто, где и как, и еще сутки мотался на гравицикле по оказавшимся в отрыве от основных сил частям. Лишь через два дня в армии началось какое-то согласованное движение - убитых и раненых повезли на юг, топливо, запчасти и боеприпасы - на север, а поредевшие разрозненные войска потянулись туда, куда их направляли приказы. Двадцать пятого августа командиры собрались на совещание в самом Хорремшахе, в неказистой залатанной палатке, где и находилась ставка главнокомандующего. Стали выясняться интересные вещи. Муад'Диб со своей гвардией - не то десять, не то двадцать тысяч человек - сумел-таки вырваться из огненного кольца, и, поднявшись по Панджшерскому ущелью, ушел в защищенный горами Арракин, где и засел с неясными пока намерениями. Зато Беназиз аль-Рахим, фанатичный глава фрименской диаспоры на Караим-Тетра, попал в плен со всей своей четырехтысячной группировкой. Его краткие теледебаты с Кромвелем впоследствии имел удовольствие наблюдать весь мир. - Чего ты хочешь, Серебряный? - с достоинством спросил Беназиз - видимо, он надеялся, что Кромвель собирается как-то его использовать для переговоров с фрименскими общинами за пределами Дюны. - Мы в твоих руках. - Как чего? - наивно удивился маршал. - Того же, чего и вы. Вы ведь пришли сюда умереть за Муад'Диба? - Мы пришли сюда сражаться за Муад'Диба, - с гордым спокойствием отвечал Беназиз. - Нет-нет-нет, - радостно воскликнул Кромвель и даже с отеческим добродушием погрозил собеседнику пальцем. - Ты просто позабыл. Дайте запись. Маршал подготовился к разговору. На кассете Беназиз аль-Рахим неистово раздирал горло криком: "Умрем за Лисан аль-Гаиба! Умрем за Муад'Диба!" - Вот видишь, - добродушно попенял ему Дж. Дж. - Нехорошо иметь такую короткую память. Горделивое спокойствие слетело с Беназиза одним махом. Он мгновенно сделался покорным и раболепным, и завилял с некой ласковой хитрецой, но перехитрить и перелукавить маршала бело делом нелегким. - Беназиз, что же ты не был таким вежливым раньше? Не надо, не надо, не огорчай меня. Ты хотел умереть, и те, кого ты привел с собой, тоже хотели умереть. Вот вы и умрете. - и обратился уже к кому-то в сторону. - Убейте их.

Южане, чьи потери тоже были немалыми, переживали небывалый подъем. "Зверь в берлоге!" - говорили все, в том числе и командиры, собравшиеся на совет в потрепанной па латке с земляным полом. Кромвель первым делом охладил их пыл. - Не вижу особых поводов для восторга, - сухо произнес он. - Да, мы держим Муад'Диба за горло - но и он держит нас. Мальчик оказался умнее, чем я думал... его отступление в Арракин - сильный ход, очень сильный. - Мы ударим через Панджшер, и будем в Арракине через два дня, - сказал кто-то. - На том свете вы будете через два дня, - с душевной теплотой возразил Кромвель. - Такой бросок имел бы смысл, если бы мы ворвались в Арракин на плечах противника - но мы упустили время. Суньтесь-ка теперь в этот проход, там под каждым камнем - мина, а за каждым кустом - снайпер. Муад'Диб не дурак и, разумеется, успел подготовиться. С ним не то двадцать, не то тридцать тысяч лучших солдат Империи, у которых было время прийти в себя. Космодрома у них, правда, больше нет, зато есть практически неприступная позиция в горах и сколько угодно оружия. А у нас нет авиации, зато есть толпы полуживых людей. Попробуем угадать, что этот шальной парень предпримет... Знаменитая указка прошлась по карте. - Он может спуститься через Панджшер и атаковать части Феллах-эт-Дина. Они на марше, растянуты, боеприпасы на нуле - бери голыми руками. Дальше - смотрите - он повернет на юг и упрется в левый фланг Джеруллы. Простите, ваше высочество, но в такой ситуации он ваших горцев опрокинет. А там перед ним уже ни одного солдата, Муад'Диб перевалит Саланг и послезавтра будет в Хайдарабаде. Начинай все сначала! Указка встала вертикально. - То же самое, если он спустится с Защитной Стены и зайдет в лоб - хрен редьки не слаще, мы опять-таки не успеваем помочь Джерулле. И вариант последний. Атридес вообще не затевает никакого сражения, а машет нам ручкой и уходит на восток через Отмельские ущелья. Мы мчимся вдогонку, а именно эта ситуация и назвается "ищи ветра в поле". Тут маршал указку отложил. - Фейд, барон ты наш дорогой, на тебя возлагается самая сложная задача. Знаю, что замучены, знаю, что мало людей, но выхода нет. Обойдешь весь этот южный клин и займешь Отмели. Играй там в какие хочешь игры, но на восток они пройти не должны. Постараюсь как можно быстрее организовать тебе прикрытие с воздуха. Но смотри - в Арракин ни ногой. Я тебя, черта, знаю. По ущельям лазай как угодно, но западнее - ни шагу. Потерпи, Фейд, осталось чуть-чуть. Муад'Диб нужен живой и невредимый, потом живьем его ешь, но до этого - гляди у меня. Дальше. На север он точно не двинет, там непроходимое высокогорье, и эта дорога никуда не ведет. Но на юг он пойти может. Джерулла. Поднимай своих егерей. Лезете на южную Защитную Стену. Встаньте там и стойте. Воздушный мост наладим дня через три-четыре. Знаю, что если до этого вы там с ним встретитесь, ни один из вас не вернется. Да, посылаю вас на смерть, и ничего поделать не могу. Джерулла лишь презрительно фыркнул. - Теперь мы с вами, Феллах. Западный Панджшер штурмовать все-таки придется. Если Муад'Диб выскочит на равнину - пиши пропало. Посмотрим на эти скалы - так ли уж хорошо он там все укрепил... И делать все надо, к сожалению, немедленно, пока юноша нас не опередил. Перекроем ему путь на запад, и начнем потихонечку, без спешки, шаг за шагом двигаться к Арракину.
Дело довольно споро пошло на лад: Фейд-Раута в два дня перебросил своих живорезов-огнеедов в Отмели, поиграл там в казаки-разбойники с какими-то случайными отрядами, и еще через сутки вышел едва ли не на окраину Арракина; приникнув к дальномеру, он никак не мог насытить взор видом императорского дворца. Искушение было велико, но все же страх перед Кромвелем перевесил честолюбие барона - Фейд очень хорошо знал, что в случае невыполнения приказа маршал без церемоний отправит ослушника составить компанию покойному дяде. Горные егеря Джеруллы, отправившиеся по воле главнокомандующего на смерть, попали отнюдь не в пекло, а на курорт. Не встретив в горах никакого противника, они со вкусом устроились в недавно образовавшихся альпийских лугах над Арракином, и в свое удовольствие отсыпались и отъедались благодаря воздушному мосту, который Дж. Дж. действительно устроил для них, причем даже раньше срока. Даже ужасный Панджшер не преподнес особенных сюрпризов. Нижнюю часть ущелья разминировали, выставили посты и дозоры, и занялись размещением войск в ожидании супостата. Но супостат не подавал признаков жизни. Ко второму сентября перегруппировка войск и переброска авиации была завершена. Кромвель снова собрал всех в той же палатке. - Итак, господа, - сказал он, - баки заправлены, бомбовые кассеты заряжены. Начинаем веселье. Первой, в четыре утра, идет эскадрилья "Мираж", за ней - "Тени". Они проходят через Панджшер и зажигают Нижний город. Мне надо, чтобы к рассвету он уже догорел, потому что бомбить в дыму и прыгать среди пожаров нам совершенно ни к чему. В семь над Арракином - три волны челночников, двадцать минут, и побежали. Барон, входите в город с востока и сразу поворачиваете на юг, в обход императорского дворца. Джерулла, твоя задача - как можно быстрее спуститься со стен и вот тут встретиться с Фейдом. Здесь-то Муад'Диб наверняка и собрал всех своих горлохватов. Сколько? Кто их считал... Завязываете бой по меридиану и не рветесь в западный сектор - это наша с Феллахом забота. Соединяемся здесь и блокируем дворец. Дальше в игру вступает артиллерия, и там видно будет... Открытым остается юго-восток, главный обрыв Стены... очень мне это не нравится, но послать туда некого, а близко подтягивать второй эшелон нельзя - слишком велик риск. Фейд, еще раз - Атридес должен выглядеть так, чтобы его не стыдно было показать репортерам. Потом - твоя воля, но до подписания чтоб он мне был как картинка. Я не приму никаких извинений. Увы, всем этим многообещающим планам не было дано осуществиться. Обе эскадрильи, успешно миновав Панджшерское ущелье, расстреляли город ракетами, учинив страшнейший переполох, и сообщили по радио, что кроме отдельных выстрелов переносных комплексов, активности ПВО не отмечено. - Атридес умнеет на глазах, - проворчал Кромвель. - Н-да, мальчик не спешит демонстрировать мне свои зенитные ухищрения, бережет их для дела. Молодец, молодец... Дай-ка мне наших челноков. Танго-три, я Чарли-один, пятиминутная готовность. Запускайте моторы, парни, ждать больше нечего. Но бомбардировщики в тот день так и не поднялись в воздух. Буквально через три минуты пришло сообщение. - Чарли-один, я Фокстрот-пять, на юго-восточном уступе группа людей с белым флагом. - Это что за чудеса, - пробормотал Дж. Дж. - Прорыв? Рехнулись они, что ли? Фокстрот-пять, я Чарли-один, сколько их? - Я Фокстрот-пять, их четверо, один из них - император. - Что? Фокстрот, повторите еще раз, не понял! - Повторяю - с ними император. Тут Кромвель вымолвил горячее словцо, каркнул: "Спасибо, Фокстрот-пять, продолжайте наблюдение", и перешел на другую волну. - Кавалерия, планы меняются, "Мираж", как меня слышите? Срочно изолировать юго-восточный уступ, захватите оборудование для экспресс-анализа ДНК. Фейд, барон чертов, Атридес выскочил на восточный уступ - перехвати его немедленно, и живым, слышишь ты, живым! Я сейчас вылетаю! - и, бросив наушники, заорал. - "Харриер" мне, живо! Отменить атаку! Ждать указаний!

Очевидцы рассказывают, что Фейд Харконнен как ошпаренный кинулся к гравициклу и взмыл в небо, не обращая внимания на крики и панику охраны; через две минуты стартовал и маршал, едва не спалив вошедшую в историю командирскую палатку - но оба опоздали. Пол Атридес успел доиграть последнюю театральную сцену в своей жизни. В полной парадной форме, с тремя золотыми валиками на погонах и переговорником за ухом, он подошел к краю уступа и произнес трагическим шепотом: "У меня одна просьба - не убивайте их. Здесь нет их вины", после чего шагнул вниз с четырехсотметрового обрыва. Через минуту из-за скал вылетел Фейд-Раута, заложил сумасшедший вираж, словно вознамерившись разбить машину о базальтовые стены, и без малого грохнулся о камни рядом с императором. Соскочив с сидения, барон подбежал к трупу и стал его лихорадочно ощупывать и тормошить. Поздно, поздно. Муад'Диб был явно и безнадежно мертв, затылок размозжен, позвоночник переломан, тело сплющено ударом. - Мразь! - в бешенстве закричал Харконнен, пиная безжизненную плоть. - Ублюдок! Он чувствовал себя ограбленным. Фейд выхватил фрименский вакидзаси и в бессильной ярости полоснул Атридеса по лицу. Кровь потекла, но императору уже было все равно. Барон с силой швырнул меч о камни. С громовым ревом, вздымая тучи песка, в двух шагах от него сел маршальский "Харриер". Подняв фонарь, Кромвель сказал: "Эй, кто-нибудь" - и спрыгнул на чьи-то подставленные руки и плечи. - А, дьявол, - сказал он, приблизившись. - Все-таки эта скотина сумела испортить нам праздник... Клеопатра хренова... Ну как же так... Ну не доглядели... Фейд лишь по-звериному заворчал от злости и издалека замахнулся на поверженного врага. - Прекратите, барон, что за ребячество, - вяло пожурил его Кромвель. - Ну что же... да. Примите мои глубочайшие извинения за несдержанное обещание, боюсь, поединок не состоится, потрясен, каюсь, форс-мажорные обстоятельства. Кстати, поздравляю с возвращением ваших законных владений на Арракисе, в городе вовсю сдаются. Фейд в ответ лишь еще раз непристойно выругался, поднял далеко отлетевший кинжал и зашагал прочь. Кромвель удрученно покачал головой, глядя на тело. - Дженкинс, привезли аппаратуру? Проведите идентификацию, и отвезите его на базу, в Хорремшах, в холодильник. А вы, господа, не стойте тут как истуканы... достоитесь до червя... У нас сегодня много дел.
Такая мистическая личность, как Муад'Диб, не могла не оставить после себя положенного количества легенд и преданий. И действительно, императора после смерти сопровождает целый шлейф различных невероятных историй - на двух из них придется остановиться, ибо они поистине выдержали испытание временем. Первая совершенно очевидна и неизменно сопутствует всем почившим тиранам, властителям, вождям, царькам, а также пиратским капитанам. Она гласит, что незадолго до кончины император в каком-то укромном месте спрятал какие-то несметные сокровища. Правда, любители поисков таинственных сундуков в романтических пещерах сразу попадают в довольно затруднительное положение. Дело в том, что за все время правления Муад'Диба никто и нигде на Дюне не видел ни единой пригоршни алмазов, рубинов или, скажем, штабеля золотых слитков. Пол Атридес любил власть и ее атрибуты великой любовью, но к материальным символам богатства был абсолютно равнодушен; он обожал помпезную архитектуру и тяжелые дорогие ткани, в которых являлся толпам фанатиков, однако едва ли кто-то может припомнить хоть один перстень у него на руке. Он был артистом, но никак не накопителем. Единственная коллекция драгоценных украшений в Арракине, принадлежавшая императрице Ирулэн, была осмотрительно вывезена еще до войны; все деньги на императорских счетах присутствовали в чисто виртуальном виде, а все вещественное золото-валютное обеспечение хранилось в иностранных банках очень далеко от Дюны, и неудобство подобной системы Муад'Диб ощутил в полной мере, столкнувшись с противодействием ландсраата. К тому же к концу войны дом Атридесов был практически банкротом, и даже легендарный трон из хагальского кварца был заложен и перезаложен. Но мало кто всерьез надеется раскопать в пустыне некие груды золота. Нет, наши кладоискатели жаждут богатства иного рода - того, что и составило славу императора. Естественно, это спайс - смысл существования и единственное сокровище Дюны, и неудивительно, что первое, что приходит в голову, - это мысль о том, что владыка спайса успел захоронить в секретном подземелье безмерные запасы бесценного зелья - чтобы потом, вернувшись, вновь обеспечить себе силу и власть. Нечего и говорить, что эту же выигрышную для себя линию гнут и авторы официальных мифов, причем их герои умудряются заветную сокровищницу находить - забавно, что ее часто изображают в виде стеллажей с бочками - можно подумать, что Пол Муад'Диб был любителем засолки огурчиков. А поскольку единственным известным публике местом на Арракисе является съетч Табр, то, разумеется, все чудеса спайсового изобилия туда и помещают.

Напомню, что съетч Табр - это два очень скромных по масштабам коридора (один около восьмидесяти метров, второй - около ста), прорубленные в скалах южнее Защитной Стены. Туристический автобус идет туда из Арракина чуть больше часа. Эта близость к столице сыграла в судьбе съетча весьма печальную роль - перфораторы кандидатов на роль новых монте-кристо превратили его когда-то аккуратные стены в сплошные дыры и провалы, и ямы эти, как правило, доверху забиты пустыми пластиковыми бутылками и обертками от гамбургеров, которые многие привозят с собой из города, а многие покупают здесь же, у входа. Увы, мусор - единственное, что можно отыскать в табровских скалах, и не только там. Весь фокус в том, что спайс - вещество, практически не поддающееся хранению. Природный необработанный спайс, извлеченный из песчаного ложа - так называемая "смолка" - сохраняет свойства примерно полторы недели, в зависимости от качества партии, что и определяет графики всех добывающих маршрутов. Первично обогащенный спайс - знаменитые брикеты - держится несколько дольше, при благоприятных условиях - около месяца, после чего годится разве что на удобрения. Даже глубоко переработанный спайс, уже в кристаллическом виде, при самом оптимальном режиме способен пролежать лишь полгода - и то к концу этого срока его цена падает на порядок. Но спайс никто и никогда не хранил, тем более так долго - подобно электроэнергии в древности, он незамедлительно потреблялся в тех же количествах, что и производился. Конвейер добычи и поставок - как официальных, так и контрабандных - был отлажен настолько, что никаких задержек и необходимости хоть в сколько-нибудь длительном хранении просто не возникало - именно эта практика и порождала панику при малейших перебоях в поступлениях. Самое же главное, что никаких предприятий по переработке спайса или неких спайсовых закромов на Дюне никогда не было, и никому не приходило в голову их строить. Едва ли кто из фрименов вообще хоть раз в жизни видел порошковый дозированный меланж. Единственные потребители готового зелья на Арракисе - Навигаторы Союза - на поверхность планеты даже не спускались, а население, этот удивительный народ наркоманов и воинов, для своих нужд - ежедневной "подкачки" и наркотических оргий - вполне обходился так называемой "водой жизни" - раствором метаболитов эмбриона Червя, специально утопленного в воде. Культура разведения крошечных Шай-Хулудов у всех племен Арракиса возведена в ранг вековой традиции и, кстати, не требует каких-то особенных усилий, так что свежая специя в идеальном для использования виде у пустынного жителя всегда под рукой. В этом смысле фримены поступают подобно тому практичному фермеру, который доил свою скотину по мере надобности, здраво рассуждая, что внутри коровы молоко не прокиснет. Но даже если представить себе, что пророк Муад'Диб, заранее предвидя все бедствия и потрясения военного времени, каким-то неясным путем, на неведомо откуда взявшиеся деньги все же завез на Дюну кем-то произведенную многотонную массу спайса, то что же дальше? Для хранения любой значительной партии наркотика необходим целый хладокомбинат - с криостатами, компьютерами, штатом персонала, и главное - мощным энергетическим оборудованием. Когда, где, в каких глубинах ухитрился император скрыть махину такого технического комплекса? Да и зачем? Максимум через семь-восемь месяцев стратегический запас пусть даже очень дорогого меланжа превращается в бесполезный минерал, и уже во времена Муад'Диба самая удачливая добыча на Арракисе утратила рентабельность. Посему возможность через многие столетия отыскать в пустыне заветный клад арракинского владыки остается только у чудаковатых героев дюнной саги, рожденных прихотливым воображением сценаристов.
***
Вторая легенда - а точнее, целый букет легенд - тоже не блещет оригинальностью, но, во-первых, гораздо лиричнее, а во-вторых, отыскать в ней концы и начала намного труднее. Если отбросить откровенный вздор и чепуху в разноголосице рассказчиков, то можно вычленить примерно следующую историю: двадцать первого августа, как раз на второй день Хорремшахской битвы, любимая наложница императора Чани Кайнз родила двух близнецов, мальчика и девочку, после чего умерла. Детей назвали соответственно Лето (в честь покойного деда) и Ганима. Эта версия (повторю еще раз - одна из многих) тоже, естественно, успела обрасти невероятными подробностями. Дело происходит, само собой, в съетче Табр - ну не знают наши сочинители никакого другого места на Дюне! При родах будто бы присутствовали оба любимца авторов официального мифа - карлик Биджаз и тлелаксианец Скайтейл, с ними - клон-гхола Дункана Айдахо, позже вдруг присоединяется и начинает исступленно стонать таинственным образом помолодевшая Алия, и в конце концов - сам император, который вступает в телепатический контакт с новорожденным сыном и, немного поразмыслив, проделывает свой коронный трюк - метание ножа - и убивает Скайтейла. Бог знает почему, но наши писатели очень любят, чтобы Муад'Диб бросал нож, заставляют его блистать этим искусством при всяком удобном и не слишком удобном случае и настаивают, что едва ли не в этом-то и состоял главный талант императора. То, что Атридес находился в это время за сотни километров от возлюбленной, на поле Хорремшахской битвы, наших сочинителей не смущает. Вероятно, они полагают, что для хорошего метателя ножа это не препятствие. А уж откуда взялась Алия, лучше вообще не спрашивать. Напомню читателю, что ни во время войны, ни после нее, никто и нигде на Дюне ничего не видел и не слышал о детях Муад'Диба, и лишь четверть века спустя по разным уголкам Вселенной стали время от времени появляться разного рода таинственные личности, именовавшие себя Лето-Вторым и Ганимой, и рассказывавшие всевозможные удивительные истории о собственном рождении, детстве и дальнейшей судьбе. Никто из них, однако, так и не сумел привести сколько-нибудь убедительных доказательств в подтверждение своих слов, в том числе и доказательств генетических. Тем не менее версия с близнецами долгое время имела хождение и впоследствии перекочевала на страницы книг и сценариев по одной причине - она единственная имела под собой документальное основание. Таких документов два. Это свидетельства двух людей, зафиксированные журналистами канала ТВС ровно через неделю после взятия Арракина. Придворная повивальная бабка Фарида и телохранитель - не то Мурад, не то Муртаза аль-Сайялык, в на удивление схожих выражениях утверждают одно и то же: да, Чани родила двух детей и скончалась во время родов. Само собой, ни о каких карликах и гхолах не упоминается. Что ж, рассмотрим эти странности поближе. Последние четыре года лечащим врачом Чани был Фил Коллинз из Медицинского университета Массачусетса - ученый с именем и репутацией, не вызывающими в мире никаких сомнений, автор более ста научных работ. Его ассистентами в это время были доктор медицины Сьюзен Шейдеманн, гинеколог, и гематолог Бозо Баррет, тоже достаточно известный специалист. Чани была безнадежно больна редкой формой лейкемии, и Муад'Диб, надо отдать ему должное, не жалел для нее средств ни на светил мирового уровня, ни на лекарства, ни на лечебное оборудование. Прямо скажем, бабка Фарида плохо вписывается в эту картину. Насколько можно судить по истории болезни, врачи сделали все, что было в их силах, но второго августа (т. е. более чем за две недели до Хорремшаха) Чани умерла. Этот печальный исход был предрешен давно и, думаю, медики были бы изрядно озадачены, узнай они, что, оказывается, внучка Пардота Кайнза, уже много месяцев подключенная в своих арракинских апартаментах к приборам искусственного дыхания и кровезамещения, вдруг очутилась в какой-то глухой пещере и перед смертью разродилась двойней. Вообще людей, близко окружавших императора и его подругу в последний год, было на удивление немного - даже включая поваров, охрану и трех названных врачей, никак не более восьмидесяти человек. О них известно практически все: имена прошлые и настоящие, прозвища, возраст, происхождение, родственники и так далее, и тому подобное. Данные приходов, уходов, стенограммы разговоров, протоколы - многотомные досье, жизнь "ближнего круга" расписана буквально по часам. Там нет только одного человека (и, боюсь, искать его бесполезно) - как легко догадаться, нет повивальной бабки Фариды. Сопоставив все доныне известные факты, беру на себя смелость утверждать, что ее никогда и не было. А вот Муртаза аль-Сайялык действительно был, это не фантом и не выдумка, а вполне реальная личность. Был он начальником, как теперь сказали бы, императорской фельдегерской службы, командиром особо доверенных военных курьеров, и по всем свидетельствам - фанатиком, безгранично преданным Муад'Дибу. Его заявлению, казалось бы, можно верить, если бы не одно "но". Весь месяц до Хорремшахской битвы Муртаза был прикомандирован к Стилгару и провел это время - т. е. отрезок, включающий как официальную смерть Чани, так и загадочные роды - в Хайдарабаде, где наложница императора была всего раз в жизни, и то ребенком. Уже во время сражения (тут множество свидетелей называют время, и довольно точно) Муртаза, бежав от изменника Стилгара, пытался добраться до императора и даже успел организовать небольшой отряд из каких-то групп, отступавших на восток вдоль уступа Защитной Стены. Менее чем через час этот отряд попал под артобстрел идущих к Панджшеру частей Джеруллы, и храбрец Муртаза был убит. После битвы он был найден одним из первых, опознан и отправлен для захоронения на родину. Согласитесь, что даже для самого закаленного воина довольно сложно наблюдать за рождением наследников престола в съетче Табр, находясь за пятьсот миль от этого места и будучи бесспорным трупом, располосованным осколками. Еще труднее давать на эту тему интервью в Арракине, в то время как твое тело уже две недели как лежит в каменной могиле на родовом кладбище под Бааль-Дахаром. Нет. Не будем строить иллюзий. Не было никаких детей. Пол Муад'Диб оставил после себя лишь ворох плоских претенциозных афоризмов да бесконечно лживую легенду о себе самом.

***
В июне двести девятнадцатого года по существовавшему законодательству на Дюне был введен двухлетний карантин, и затем, на так называемых "императорских владениях" - то есть на землях Арракина - был введен режим парламентского протектората. Как и следовало ожидать, главой карантинной администрации, а затем и протектором была назначена Алия - и в дальнейшем, подобно леди Джессике на Каладане, сестра Муад'Диба в той или иной форме сохраняла власть над арракинским Магрибом до глубокой старости. Удача сопутствовала ей и в семейной жизни - у нее было четверо детей, одиннадцать внуков, и она еще успела понянчить трех правнуков. Что же касается самих императорских земель, плоскогорий Западного Рифта, то они после войны окончательно обезлюдели, и большую их часть скупил Фейд Харконнен под успешно разрастающиеся производства - барон вознамерился сделать свое имя символом лучшей в мире электроники. Впрочем, на Дюне он бывал редко. Согласно легенде, до глубины души уязвленный тем, что Атридес ускользнул от праведного возмездия, Фейд-Раута все же попытался отыграться и получить от смерти врага хоть какое-то удовлетворение. То ли договорившись с Кромвелем, то ли заплатив кому-то громадные деньги, Фейд выкрал голову Муад'Диба и самолично выварил из нее череп. Этот череп он якобы вмонтировал в изготовленный по специальному заказу унитаз, сконструированный таким образом, что нечистоты стекали прямо через останки императора. Правда это, или злая сказка, достоверно не известно, поскольку Фейд предпочитал наслаждаться своим запоздалым мщением втайне от мира. Сам Кромвель тоже вскоре покинул Дюну, отбыв в неизвестном направлении так же скрытно, как и появился, не оставив никаких документальных свидетельств своего пребывания на Арракисе. Незадолго до отъезда маршала Синельников поинтересовался, не собирается ли тот и впрямь сменить рискованное военное ремесло на преподавательскую карьеру. Дж. Дж., привычно оскалившись, посмотрел на него с тем неизменным весельем во взоре, которое заставляло задуматься о вирусной природе шизофрении. - Нет... мне кажется, я еще не готов уйти на покой. У меня вот тут контракт - флот, много авиации, силовые коридоры... надоели мне карбюраторы и танки, где надо крутить ручку. Я еще немножко повоюю. С тем Кромвель исчез и, возможно, воюет где-то до сих пор - спрос на его таланты не снижается ни в какие времена. Кто действительно покинул поля сражений ради учебной кафедры - это противник маршала в Хорремшахской битве, генерал-лейтетнант Памбург. Отпущенный Кромвелем после взятия Арракина под честное слово, генерал отправился на Землю, ни в каких войнах больше не участвовал, а преподавал военную топографию в Бостонском высшем военном училище, написав, в отличие от легкомысленного маршала, несколько учебников и пособий, и сейчас еще пользующихся заслуженным уважением. По словам коллег и учеников, Памбург очень не любил вспоминать ни саму Дюну, ни Арракинскую кампанию девятнадцатого года. Гильдия Навигаторов, как ни удивительно, смогла пережить крушение спайсового мира и даже удержала многие позиции в летном деле, но, увы, безвозвратно лишившись как былого могущества, так и магического ореола. Если не считать стандартного политического закулисья, где правят бал исключительно деньги, Гильдия превратилась во вполне обычный профсоюз пилотов и объединенную администрацию летных школ. Судьбы же мутантов-навигаторов сложились куда печальней - компьютерное переоснащение флотов оставило их без работы и, выбитые из привычной жизненной колеи, они начали чахнуть и умирать, несмотря на тот достаток и даже роскошь, которыми были обеспечены до конца дней. Уцелели и прожили свой век с избытком лишь те, кто остался верен навигаторскому делу - группа Навигаторов высших ступеней посвящения во главе с командором Эдриком. Махнув рукой - точнее, ластом - на самолюбие, они согласились водить корабли по новым тарифам, выкупили у судовладельцев хорошо знакомые лихтеры и стали независимыми шкиперами, бороздящими космос по фрахту. Эти старички-капитаны едва ли не вдвое пережили своих ушедших в отставку коллег, и уже более полувека спустя после смерти императора Муад'Диба, дедушка Эдрик, ввалившись на заседание ландсраата в своем хрустальном, похожем на трамвайный вагон, саркофаге, за версту разящим спайсом, закатил Валуа-младшему страшнейший скандал из-за новой сетки портовых сборов. Владимир Синельников, до конца дней не покинув Дюны. дожил до преклонных лет. В сопровождении верного Аристарха и не расставаясь с записной книжкой, он до последних дней путешествовал по пустыне, пользуясь непререкаемым авторитетом среди всех без исключения родов и племен; до сих пор на Арракисе существует свод легенд и преданий с мудрости и подвигах Пустынного Проповедника. И сегодня по всему Восточному Рифту фримены, некогда обученные Владимиром "вестсайдскому шагу", с жаром отплясывают лайн-данс, а в Хайдарабаде можно услышать старинную русскую песню "Вот "боинг" с горочки спустился". В Хаммаде Синельников организовал единственный на планете биосферный заповедник, сотрудники которого уверяют, что сумели сохранить хотя и очень разреженную, но воспроизводящуюся популяцию песчаного червя, и что меж безжизненных остовов кромвелевских башен некоторым посчастливилось видеть след Шай-Хулуда. Если это и в самом деле так, то менее чем через тысячу лет, когда утратившие ледовые доспехи полюса Арракиса вновь отправятся навстречу оси вращения и пустыня вернется в свои права и пределы, а черви опять двинутся в путь на север, изрыгая кислород и рождая спайс, можно будет вновь поменять законы звездоплавания, основать новую Империю с новым императором, начать новую войну и пригласить для этого нового маршала. Вероятно, все так и произойдет - разве что маршал, скорее всего, будет прежним.

Апрель 2005 г.
[Image007]

Воспоминания государственного преступника доктора искусствоведения Хедли Холла во время его путешествия на автомобиле по секретному поручению маршала Кромвеля через Центральную Европу
В НАПРАВЛЕНИИ ОКНА
В тексте использованы термины из произведений И. Ефремова, А. и Б. Стругацких, И. Варшавского.
Бартон. Вы пишете, что во время вашего пребывания на Территории были знакомы с полковником Холлом, по прозвищу Тигр. Что вы можете о нем рассказать? Салах-эт-Дин (смеется). Ну, Тигр... Что о нем можно рассказать... Тигр - это легендарная личность, живой миф... О нем только сказки можно рассказывать. Таких командиров на всю Территорию было двое или трое... четверых уже не наберешь... Бартон. Хорошо, я поставлю вопрос по-другому. Чем Тигр отличался от других командиров спецназа? В чем заключался его, ну, что ли, индивидуальный почерк? Салах-эт-Дин. Дайте закурить. (Закуривает.) Почерк... Ну, во-первых, он был дьявольски везучим. Невероятно везучим. Сколько раз его посылали на верную смерть, сколько народу вокруг него полегло - страх, а ему хоть бы что, как с гуся вода. Заговоренный. Потом с начальством - жетон ему вроде особый дали, ПКП - право корректировать приказ. Ни у кого такого не было. Бартон. Что это значит? Салах-эт-Дин. Ну, к примеру, забросили его на точку - перестрелять или взорвать что, - а там пусто или что-то не то. Напутала разведка. Тигр никому не докладывает, со штабом не советуется, а ведет своих людей куда считает нужным, по обстановке, и делает что хочет. Знаете, победителей не судят. Его и гоняли на самые темные, неподъемные дела - мол, он там, на месте, разберется. Рудель, губернатор покойный, очень его любил. Когда Ромодановский пришел, все думали - ну, кончилось для Тигра житье. Крышка. А Ромодановский ему еще больше воли дал. Бахтияр за голову Тигра, помню, сначала сто тысяч назначил, потом пятьсот, потом миллион, потом уж не знаю сколько. Бартон. Три миллиона. Салах-эт-Дин. Верно, верно. Перед всей армией объявил его личным врагом... во как. Еще вот что - он изобретатель был. Бартон. Как это? Салах-эт-Дин. Ну, в нашем деле что-то новое придумать трудно. Все спецназовские штучки, в общем, давно известны. А Тигр изобретал, умудрялся. Например, "циркачка". Это же он ввел. Бартон. Что это такое? Салах-эт-Дин. Это рисовать надо. Короче, трос такой, и по нему другим тросом тротиловый заряд тащат - вверх, вниз, под углом, часто в дыру какую-нибудь... Все потом эту "циркачку" запускали, но придумал-то ее Тигр. Еще узловой заряд - штука вроде и нехитрая, а нарвешься... Какой ты там ни на есть крутой, а после "узла" можно брать голыми руками. Да все не вспомнишь. Профессор... Что еще... Псих у него был. Везде он его за собой таскал. Бартон. Что еще за псих? Салах-эт-Дин. Ну, шизофреник, больной человек... француз, имени не помню. Снайпер, редкого таланта мастер... из "стейра" лупил. За Тигра - в огонь и в воду, любому глотку перервет. Все приговоры он исполнял. Тигр был, как бы это сказать, барин. Форму шил на заказ, и не только себе, а всем своим людям, за собственные деньги, покупал разные диковины - куртки, сапоги какие-то новомодные, винтовки достал им небывалые... то же и с едой. Короче, со вкусом воевал человек. Профессионал, кадровый военный. Бартон. Ваш Тигр до войны был гражданским ссыльнопоселенцем. Салах-эт-Дин. Тигр? Гражданским? Вы меня уж извините, господин следователь, но, наверное, не в ту папку посмотрели. Тигр - военная кость, он на войне родился, его в камеру запри, он из мышей батальон сформирует, и они у него будут воевать и друг друга резать. Бартон. Давайте поменьше лирики, Салах. Салах-эт-Дин. Да хоть и без лирики. Тигру в мирной жизни делать нечего, погибнет - или с ума сойдет, или застрелится... а скорее всего, убежит на войну, и еще выберет какую покруче да пострашнее. Ну вот, если не секрет, что он делал после Территории? Бартон. Воевал на Валентине. Салах-эт-Дин (смеется). Ну, а я что говорю?

Из беседы Ричарда Бартона-младшего с Насируллой Салах-эт-Дином в Межрегиональном управлении национальной безопасности 5 июля 483 года.
В Бреслау прилетели ночью. Накрапывал дождь, черное покрытие взлетного поля тускло блестело, в вышине, посреди мрака, огненно сияла вывеска аэропорта; пахло сыростью и чем-то съестным. Холл спустился по трапу, поднял воротник и пошел к вестибюлю. Вещей у него с собой не было, даже авторучки, поэтому контроль его не волновал, да и вообще ничего не волновало, хотя он не имел ни малейшего представления о том, кто должен его встречать и должен ли кто-то его встречать. Механизм, в шестерни которого он попал по собственной доброй воле, сам всегда все учитывал и заботился обо всех мелочах. За первой же загородкой к Холлу подошел прекрасно одетый молодой человек и сказал: - Добрый вечер, доктор Холл, прошу вас. Они поднялись на четвертый этаж, подошли к двери, отделанной под дерево, и молодой человек еще раз произнес: "Прошу вас". В небольшой комнате стоял стол с лампой и несколько кресел, окно открывало панораму на дождь и ночь. Холл уселся и вытянул ноги. - Рад приветствовать вас на Земле, доктор Холл. К этому типу молодежи Холл медленно, но все же начинал привыкать. Они всегда безукоризненно выглядят, мышцы лица у них всегда расслаблены, отчего веет божественным спокойствием, и слышат они только то, что впрямую касается их работы, а всего остального великолепно не замечают, так что задавать какие-нибудь провокационные вопросы и ехидничать совершенно бессмысленно. Они неизменно равнодушно-вежливы - это что-то вроде униформы, с которой они никогда не расстаются - наверное, даже тогда, когда убивают своих подопечных. Или не убивают - в зависимости от приказа, и потом вечером, как представлялось Холлу, так же спокойно едут играть в кегельбан. Или куда они там ездят. - Дайте сигарету, - сказал Холл. Молодой человек открыл пачку, собственноручно поднес зажигалку, затем спросил: - Вы хотите выехать немедленно? - Да. Молодой человек кивнул и, подойдя к столу, выдвинул верхний ящик. - Вот ваши документы. Паспорт, удостоверение, - он с хрустом развернул коричнево-золотые корочки, - права, виза - это на всякий случай, скорее всего она вам не понадобится, деньги - здесь тысяча долларов, этого должно хватить; часы и кольцо вам вернули? - Да, - подтвердил Холл, хотя и то, и другое было видно невооруженным глазом. Что-то здесь мелькнуло, какая-то интонация, он не сразу сообразил - вот оно что, у него сменилось ведомство, Гератская крепость официально считалась пограничным гарнизоном - трудно представить, какая и с кем граница могла проходить в этой глуши, но тем не менее весь состав был в пограничной форме. Он раскрыл удостоверение. Вот теперь как - Главное разведуправление, Стимфал. Доверие обрушивалось как лавина на голову, можно было подумать, будто и в самом деле кто-то вот из таких ясноглазых парней, просматривая свои папки, на минуту отвлекся от логики биоэлектронных мозгов и сообразил, что двадцать лет назад вгорячах приписали доктору чуть лишнего. - Остальные вещи, согласно составленному вами списку, в машине. Вот ключи. Подойдите к окну, доктор Холл. Белая, крайняя слева. Видите? Вы поедете через Прагу? - Да. - Схема маршрута на сидении. Вы помните - шестнадцатого, в двадцать один ноль-ноль, вы должны быть в Варне и входить в аэровокзал. Может быть, вы хотели бы с кем-нибудь встретиться или связаться прямо отсюда? - Нет. - В случае какого-либо значительного отклонения от маршрута обязательно позвоните. Телефон вы знаете. В общем, по моей линии все. Разрешите пожелать вам счастливого пути. Холл сгреб со стола ключи с брелком в форме козлиной головы. Юноша протянул ему совершенно твердокаменную на вид руку. Холл посмотрел на нее пустыми глазами и вышел. Дождь продолжал идти. Холл обошел белый "датсун", нависший бампером над тротуаром, влез внутрь и, опустившись на сидение, захлопнул дверцу. Что ж, вот он и дома. Такой у него теперь дом. Сам во всем виноват, сказала бы Анна. Хотя нет, может, и не сказала бы. Просто он привык говорить за нее слова, которые хотел бы услышать. Возможно, сейчас она говорила бы их ему чаще, кто знает. Он чувствовал усталость. Странно, с чего бы ему уставать. Весь этот год он только и делал, что отдыхал - насколько сидение в тюрьме можно назвать отдыхом. Но, конечно, для него это был самый настоящий отдых, да и какая же Герат тюрьма - ни камер, ни решеток, можно спокойно разгуливать по всей крепости, выходить в сад - даже ночью. Библиотека, спортивный зал и сколько угодно разговаривай по спецканалу. За восемь месяцев у него вышли три статьи - никогда Холл так продуктивно не работал. Ведь он упоминал сигареты в этом своем гератском списке. Повернувшись, Холл вначале стукнулся о мягкий потолок, потом опустил кресло и полез назад - и правда, большой чемодан, тисненая кожа. Он раздернул молнию - так, вельветовые брюки, видимо бритва, еще что-то, ага. Портсигар, и как будто серебряный, с монограммой. Что такое? Лапидарный крест, "Союз спасенных". Союз спасенных. Он закурил. Хорошо. Что еще должен испытывать человек на его месте кроме усталости? Во-первых, и во-вторых, и в остальных - благодарность. За то, что остался жив. За этот странный и утративший всякую реальность факт. Здесь дала сбой даже теория вероятности. Похоже, что им погнушалась смерть. За что? За конформизм, - ответила бы Анна. Может быть. Погибли все, кого он знал за эти годы. Он вернулся один. Зачем? Ни за чем. Случайность. Шанс. Еще, подумал Холл, он должен быть благодарен за то, что у него снова есть правая рука и правый глаз, что ему вернули лицо, так что можно сфотографировать и вклеить в дурацкое разведудостоверение. За то, что припадки стали реже и в голове все так не плывет, хотя по-прежнему снятся колодцы на Валентине... Стоп, сказал он себе. Валентину вспоминать не будем. Может схватить. Что это он сидит в темноте с выключенными кондиционерами? Холл вставил ключ, приборная доска осветилась, заурчал двигатель, сервомоторы втянули стекла. Пахнуло свежестью, дождем, ранней зеленью. Где у них этот аэропорт? Ни огонька вокруг. Холл машинально переключил скорость и тронул машину с места. Площадь, бледные рекламные транспаранты, шоссе. Прочертив красными габаритными факелами, проскочил высокий, как дом, тягач. Что ж, поедем. Еще он должен быть благодарен - кому? - за то, что судьба его, наконец, определилась и он на свободе - или почти на свободе. Конечно, каждый его шаг фиксируется на всевозможные пленки и кристаллы, давешний разговор уже точно успели прогнать через ячейки очередного карлойда и даже в серебряный союз спасенных наверняка подсадили какую-нибудь пакость, но это нечто само собой разумеющееся - как воздух, как свет. Дело не в этом. Дело в том, что он сейчас спокойно может выйти из машины, позвонить - например, Гюнтеру - и встретиться с ним. Вот только для чего. Удивить тем, что жив? Ни ему, ни им этого удивления не нужно. Рассказать, что произошло с ним за эти двадцать лет? Этого нельзя рассказать, да он и не сможет об этом рассказывать, чисто физически не сможет, на каком-нибудь месте обязательно сдадут нервы, и он сорвется на припадок. Прошлым не поделишься. Оно должно остаться только с ним, и никакой Гюнтер тут ни при чем. Университетские друзья, коллеги... Сгорело и быльем поросло.

***
Кому и правда можно позвонить - так это матери Кантора. Вон где огни города показались - далеко справа. Здесь, наверное, поля. Нет, даже ей звонить бессмысленно. Что сказать? "Я видел, как был убит ваш сын?" Радость невелика, да это и неправда, он не видел этого. "Ваш сын погиб, спасая меня?" Это все равно, что "вашего сына убили вместо меня". Или - "я друг вашего сына, он был героем". Да, Кантор был героем. Каждый, кто воевал на Валентине, - герой, но зачем это его матери? Нет, Хед Холл, в этом мире все устроилось без тебя, и ничего ни для кого не изменят твои свидетельства с того света. Сказано - пусть мертвые сами хоронят своих мертвецов, сказано обо мне, подумал Холл, вот я и буду хоронить своих мертвецов, у меня их достаточно. Собственно, он так решил еще в Герате. Майор Абрахам, двухметровый красавец-негр, свежеиспеченный поклонник Витрувия и Брейгеля, спрашивал: "Ну что, профессор, как вернетесь, всех соберете - и учителей, и учеников?" И Холл отвечал: "Никого собирать не буду". Кончился тот срок, когда им еще было что друг другу сказать. Кстати, вот она, схема маршрута.. Холл развернул сложенный вчетверо лист и пристроил на руле, кося в карту одним глазом. Зачем-то ему придумали крюк через Вроцлав, Густу, потом Прага, потом Брно - господи, когда-то в Брно они с Гюнтером умоляли Анну выпить с ними хоть полстакана пива, - затем Нитра, а оттуда, по пути дунайского тракта, прямая автострада до Варны. В его распоряжении трое с лишним суток. Ни много, ни мало. А сколько продержат до перехода через Окно? Тоже будет, наверное, разговоров. Что, интересно, станет с этой машиной? Кто следующий и куда поедет на ней? Да, Окно. Впору усмехнуться, но он что-то разучился усмехаться, получается только носом дунуть. Все возвращается на круги своя. Забавная цепочка. Если бы не было открыто Окно, не было бы криптонского инцидента - кстати, его так и не решились назвать войной, - он бы не попал на эту войну и не познакомился с Овчинниковым и, значит, не был бы сослан на Территорию, а с Территории Звонарь не увез бы его на Валентину, и не было бы Герата и этого автомобиля, который везет его, как ни странно, вновь к Окну. Сидел бы он сейчас в Утрехте со своими малыми голландцами. Или в Лондоне. Или поехал бы в Кенносо, посмотреть на могилу матери. Он никогда не видел этой могилы. Да, молоточки бы не стучали - колокольчики бы не звонили. Одна только Анна сама по себе и ни от чего не зависит. Двадцать лет, как ее нет на свете, и, однако, это отнюдь не убавляет того влияния, которое она имеет на его жизнь. До Вроцлава Холл уже больше ни о чем не думал; приехав в город, он ел и пил, а после отогнал машину на безвестную узкую мощеную улочку, затемнил окна и уснул. Спать Холл мог в любое время суток - в память о Валентине, где вспоминать о том, что существуют какие-то сутки, приходилось раз в неделю, а то и реже. Утром он был уже в Праге.
Прага была вовсе не золотая, а мокрая и нахохлившаяся, в черных деревьях и фигурных потеках по стенам соборов; по ней гуляли весенние ветры, и в желобах рельсов романтического древнего трамвая бежали холодные, но бурлящие оптимизмом ручьи. Здесь воспоминания так плотно обступили Холла, что у него перехватило горло и даже позабылся мерзостный сорок второй колодец, который снова мучал его во сне и ухитрялся пробиваться в сознание наяву. Любопытно, что, если не считать грязевых водопадов, как раз в сорок втором ничего страшного не происходило, лишь однажды очень аккуратно пришкварило к борту бронетранспортера - на плече до сих пор оставался треугольный белый рубец - вздор. И вот надо же. Но Прага... Он въехал в город со стороны Жижкова, тут все перестроили, Холл долго не мог сориентироваться, и в растерянности катил по безлюдным утренним улицам, пока, наконец, не выскочил к Университетскому городку, а от него - к Старому Рынку. Отсюда он мог бы добраться хоть с закрытыми глазами, и через три минуты был уже возле дома Анны - одного из трех пастельно-белых небоскребов, составленных в традиционную фигуру банкетного стола. У Холла внутри все сжалось, стало и больно, и одновременно светло, и нехорошо, и еще бог знает как. Он вышел из машины напротив ее подъезда, где стоял, наверное, сто и больше раз, и вот теперь стоял снова, даже забыв про сигареты, засунув руки в карманы и упираясь в асфальт длинными худыми ногами, и неизвестно почему волновался так, словно сейчас, как тогда, откроется стеклянная дверь и выйдет Анна с неизменным конским хвостом на затылке и в чудной желтой куртке, наводящей на мысль о спасении на водах. Никто не выйдет, и ему скоро стукнет пятьдесят, и он седой и весь в морщинах. Но опять весна, и здесь почти ничего не изменилось - разве что исчез поломанный забор, который он считал вечным, как Китайская стена, и на этом месте высится еще один небоскреб, а так все та же детская площадка, те же качели, газон с тропинками и заросший сад напротив. Холл вернулся к машине и оперся о капот. Наверное, ее родители все еще живут там, можно подняться и позвонить в дверь. Но он знал, что не сделает этого. Здравствуйте, я бывший муж вашей покойной дочери? Пусть они еще живы, здесь не было войны, здесь живут долго, но и в те времена, когда они жили одним домом и Анна была если и не жива-здорова, то, несомненно, жива - а здорова она не была никогда - даже в те времена он почти не разговаривал с ее родителями. И с ее сестрой, и с мужем ее сестры. Эта семья так и не приняла его в свои члены - несмотря на то, что они год прожили бок о бок. Холлу всегда казалось, что они ему в чем-то не доверяют, что по каким-то меркам он не тот человек, которого они ждали, а кроме того им, разумеется, было известно, что Анна не любила его, и их внутренняя общность так и осталась на много порядков выше, чем его. Холла, общность с Анной. Когда-то он честно пытался наладить отношения... Лишь в тот последний день, когда, вернувшись с кладбища, они все вместе сидели за столом, что-то возникло; ее мать (как же ее зовут?) посмотрела на него не просто с необходимым для совместного жития дружелюбием, а с чем-то... Как-то иначе. Когда в незакрытую дверь (кто-то курил на лестнице) вошли те двое и сказали: "Доктор Холл? Мы за вами", и он поднялся, он давно их ждал, она спросила, почувствовав беду: "Что случилось, Хедли?" - таким голосом... считанные разы за все это время она назвала его по имени. И тогда еще, уходя навстречу годам похоронившим его во вселенском забвении, он пожалел, стоя в кабине лифта, что ничего не рассказал этой женщине и, возможно, по глупости считал, что ей безразлична его судьба. Холл отряхнул с пальцев росу, солнце еще не показалось из-за крыш. Здесь мог быть его дом - запах теплой пыли, старые фотографии...

Он открыл дверцу, сел. Холодно, даже зубы постукивают. Все-таки достал сигарету. Что же, ничего не было до Анны? Хедли Томас Холл, Кенносо, Невада, доктор искусствоведения. В пятьдесят втором вышли его первые работы - "Живопись старых мастеров и лазерная фотография" и "Кракелюры в европейской живописи 13-15 веков". В пятьдесят четвертом окончил Лейденский университет и одновременно выпустил монографию "Определение естественного свинцового альфа-распада в картинах голландских мастеров конца 18 века". Да, тогда он ходко шел в гору. Голова была ясная, память - бездонная. Он без труда держал в уме все даты и детали, вдохновенно экстраполировал и с лета угадывал суть дела. Он переписывался со всем миром, с архивами всего света. Тысячи и тысячи анонимных картин, картин забытых мастеров, картин заведомо неверно атрибутированных. Подлинный Кранах или кто-то из учеников? Ян Фейт или очередная подделка? Говорят, доктор Холл не ошибается... Он дорожил своей репутацией, и у него было чутье. Прочитав отказ какого-нибудь хранилища, Холл сразу знал - бросить ли бланк с директорской подписью в корзину или ехать искать самому. Он ехал, находил, вызывал специалистов, демонстрировал рентгеновские и инфракрасные снимки, и столь же быстро, сколь и незаметно приобрел прозвище Счастливчик Холл. Спустя некоторое время его мертвой хваткой взяли аукционные жуки. Волей-неволей он очутился в курсе дел, и денежная интуиция оказалась у него не хуже, чем художественная; как-то однажды, рассказывая о расчистке старого лака на картине Яна ван Эйка, он машинально закончил свою речь словами: "Таким образом, цена полотна поднимается от миллиона двухсот тысяч долларов до миллиона восьмисот", и общество бескорыстных жрецов искусства было шокировано. В двадцать восемь лет, после выхода его "Восемнадцати Джоконд", его пригласили прочитать курс лекций в Пражском университете. В ту пору он мало о чем задумывался и охотнее всего валял с людьми дурака, не особенно задаваясь мыслью, к чему это приведет. Однажды привело к Елене. Она была студенткой, увлекалась легкой атлетикой, он читал им теорию живописи и был одним из самых молодых преподавателей в университете, а также, по слухам, одним из самых обаятельных. Прага, пятьдесят восьмой. Что ж, за многие свои глупости он расплатился. Елена была выше его сантиметра на три и вообще сложением напоминала Афину Палладу, а Холл был втайне страшно ленив и легкомысленен во всем, что не касалось живописи. Короче, она написала ему письмо, в котором говорилось, что если ей и дальше жить без него, то она предпочтет самоубийство. Холл развеселился. Встретившись с Еленой с глазу на глаз, он объявил, что кодекс чести запрещает ему жить с собственной студенткой. Она посмотрела на него с высоты своего роста то ли с уважением, то ли даже с восхищением, и он понял, что совершил ошибку, а потом она обрадовалась и спросила: "Только эта причина?" - и стало ясно, что он совершил не одну ошибку, а две. Вот он, тот самый конформизм, который так возмущал Анну - он не умел говорить "нет". Холл улетел в Лондон, на аукционы, и задержался там на полтора месяца; выложил, не колеблясь, безвестным старикам две тысячи фунтов и был допущен к архивам Бредиуса. Фантастическое везение, он наткнулся на подлинного Ченнини и работал по восемнадцать часов в сутки, отлично понимая, что второго такого случая может не быть. В это время, слегка одурев от недосыпания, он совершил третью и, видимо, заключительную ошибку. Он позвонил Елене в Прагу. Она была потрясена до глубины души, но через некоторое время оправилась, и началось. "Доктор Холл, вам звонила дама". А ведь по ней сходил с ума Арвидас Жебраускас, баскетболист Европы номер один. В конце концов она прислала Холлу по почте свой диплом. Он посмотрел в него, как в приговор. Заглянув вперед, через головы грядущих размышлений и оправданий, он почувствовал, что ему не уйти. Набрав номер, со злой свободой обреченного он спросил: "Ты, чудо, ты готовить-то умеешь?" Конечно, она умела. "Переезжай", - сказал он и бросил трубку. Нет, как бы там ни было, как он ни виноват перед ней, он не хочет сейчас думать о Елене - ее-то судьба сложилась вполне удачно. Мимо его машины уже шли деловым шагом люди с сумками и портфелями; ноги начали подмерзать, никуда подниматься и ни с кем разговаривать он не станет. И все-таки почему-то страшно отсюда уезжать - будто он что-то здесь оставляет.
На кладбище Холл по-настоящему заблудился. Смутно помнилась только сторона, с которой они когда-то подъехали к черной щели в белой земле, да еще то, что вокруг было странно пустынно и лишь где-то вдалеке стояло непонятное приземистое строение. Здесь? Или не здесь? Пробродив меж густо росших из земли памятников час с лишним, Холл отчаялся и пошел на выход. Даже неизвестно, что спрашивать, потому что он не знал, чью фамилию - его или ее - написали на плите. Но едва отъехав и оглянувшись, он по таинственному капризу памяти вдруг ясно вспомнил тот зимний день, дорогу и низкую стену колумбария. Боясь упустить наитие, Холл развернулся, съехал с шоссе и по грязи, по бурым, уцелевшим с лета будыльям дудника добрался и почти уперся радиатором в кладбищенскую ограду. Было тихо, лишь позади изредка проезжали грузовики. Холл оттолкнулся от капота и, хлопнув ладонями о ноздреватый искусственный камень, с неожиданно проснувшейся тигриной легкостью перемахнул через стену. Он очутился на дорожке, за ближайшей витой решеткой копалась старуха в черном платке, она подняла голову, посмотрела на Холла, но ничего не сказала. Но он уже узнал место, быстро зашагал вперед и затем свернул налево. Один ряд, второй... Вот оно. Светлый мраморный квадрат, золотые буквы. На стандартной овальной фотографии Анна вышла очень темноволосой и с незнакомой челкой, сгинувшей, видимо, еще до их знакомства с Холлом. Почему они взяли именно этот портрет? Здесь она выглядела даже старше, чем тогда, двадцать лет назад. Анну привел Гюнтер. Его, неудавшегося актера, неудавшегося режиссера, музыканта и так далее, до бесконечности - похоже, он собирался искать себя в искусстве до ста лет, - его постоянно носило по всевозможным студиям, концертам авангардных групп, каким-то немыслимым фестивалям; на очередном подобном сборище он и познакомился с Анной, позвонил поздно вечером: "Старик, я сейчас зайду с одной довольно страшной девицей, ты уж не падай в обморок..." Холл присел на скамейку напротив могилы. Нет, так нельзя. Что, пришла Анна - и мир перевернулся? Мир-то перевернулся, но началось это не в тот вечер, а гораздо раньше. Когда? Сами события помнятся хорошо, а вот их хронология - куда хуже. Теперь ему кажется, что все произошло одновременно - его душевный разлад, появление Анны и война. Так ли это было на самом деле? Была ли, например, еще тогда Елена, или она к тому моменту уже укатила в Тарту? Когда на протяжении двадцати лет только и делаешь, что воскрешаешь и реконструируешь старую-старую историю, то нет ничего удивительного в том, что в конце концов факты у тебя в голове заменяются образами, а домыслы и догадки приобретают отчетливость факта. Да, но так ли это важно? У моей исторической версии, подумал Холл, не будет ни критиков, ни оппонентов.

Нелады начались года за два до появления Анны. Холл постепенно начал терять интерес к своей профессии, а вместе с интересом - и значительную долю жизнерадостности. Поначалу ему казалось, что попросту утомила бесконечная гонка за удачей, экспертная суета, кочевой уклад; бездумно выбранная маска непогрешимости стала тяжела, и временами даже отвратительна. Исподволь в нем возник и принялся мучать странный вопрос: кто я такой? Он не художник и ничего не создавал, хотя знал о живописи, наверное, больше, чем Брейгель и Кром вместе взятые, он много лет не притрагивался к кистям. Что же получалось? Оценщик на аукционах, ходячий справочник, вот и все. Он вяло пытался сам себе возражать. А реставрация? А рембрандтовские пигменты? Да, он указывал реставраторам, где счищать, а где нет, вот и вся заслуга; правда, он придумал эту голографию, и теперь в книгах пишут: "Проведя лазерную съемку по Холлу...". Но когда это было, он изобрел эту штуку зеленым юнцом, и после этого - ничего серьезного. Куда как развеселый жизненный итог. Да, жизненный итог. Что совершенно точно, так именно то, что в ту пору он всерьез испугался смерти. Неотвратимость финала встала перед ним с такой очевидностью, что в холловском душевном равновесии произошел основательный сдвиг. Представив себя на смертном одре перед вопросом - что ты сумел сделать за свою жизнь? - и не видя хоть сколько-нибудь внятного ответа, Холл ужаснулся. Выходила совершеннейшая чепуха:
У райских золотых ворот торжественно представ, Сказал он так: "Я Кейси Джон. Товарный вел состав".
Необратимо, вот какой кошмар. Не повернешь и не исправишь. А между тем ничего не менялось. Он ездил, писал, смотрел рентгенограммы, называл цены, заглядывая или не заглядывая в объемистую записную книжку, и волновался одновременно из-за того, что его сомнения мешают работе, и из-за того, что вынужден тратить время на эту работу. Впрочем, он был уверен, что главное - это дела, а рассуждения - четвертый план. А теперь от тех дел даже в памяти ничего не осталось, зато сомнения живы и по сию пору. Но тогда он чувствовал, что сильно выбит из колеи, советоваться было не с кем, и на каком-то этапе Холл окончательно растерялся; этап этот все тянулся и тянулся, и куда бы он вывернул - угадать трудно, и вот среди таких непонятных тревог появилась Анна. Весенним вечером они сидели втроем - вместе с Гюнтером - в квартире у Холла, где окна выходили на маленькую площадь Академии, парк и башни дома-замка напротив, и говорили бог знает о чем - о судьбе, о буддизме, о роли экстрасенсов в современном обществе. Шел второй год криптонской агрессии, и все трое, как и большинство в то время, над этой темой не задумывались, полагая по принципу, что это где-то далеко, авось до нас не доползет... Что ж, правда, в тот раз не доползло, и у Холла не сохранилось никакого ощущения предчувствия - помнился лишь поздний вечер, лампа на заваленном бумагами столе, тонкая фигура Анны в полутемной комнате. Он часто потом вспоминал эту их первую встречу - в бесконечных лесах Территории, в кротовых норах Валентины, в эдмонтоновской глуши; как-то - бог знает, в каком это было году - он вышел с группой на границу Озерного Края, к Шамплейну. Видимо, где-то шестьдесят третий. Холл поднялся на гребень холма и увидел далеко внизу вытянутый овал озера с зелеными шапками островков. Вокруг стояла уходящая в безнадежные дали тайга, где сотни и сотни лет никого не было и еще многие сотни не будет. Картина была так дика и прекрасна, что Холла на минуту покинули мысли о ночном переходе, о провизии и патронах; положив руки на винтовку и привалившись плечом к горбатому стволу лиственницы, он подумал о том, что Анна всегда мечтала выехать и пожить на природе, и по всем человеческим законам в эту вот красоту и следовало ее отвезти, и прожить здесь спокойно хотя бы полгода. Тогда, может быть... Может быть. Он нехотя качнулся вперед и пошел к озеру, перешагивая через поваленные деревья.
На Валентине она явилась ему сама. Холл вздрогнул на своей скамейке. Валентина была запретной темой. Поздно. Сюда, на окраину Праги, к его душе дотянулась огненная нить.. Идоставизо, Сухой Сектор, семьдесят девятый год. Он вылез на Бараний Лоб и бежал по песчаным грядкам. Солнце. Температура песка - восемьдесят градусов. Кончается четвертый год оккупации. Полтора года, как убит Кантор. Полтора года, как у него самого нет правой руки и правого глаза, от лица остались обрывки губ, левый глаз и неведомо как уцелевший кусочек брови, все прочее - красно-черная корка с отверстиями ноздрей. Все его люди полегли у входа в долину, он оторвался и уходил в одиночку, третьи сутки не спал, вторые не ел и первые - не пил. Тиханцы, мастера сводить с ума на расстоянии, бросили психологические фокусы и шли за ним настырно и вплотную, очевидно, сообразив, с кем имеют дело. С этого Бараньего Лба должен быть виден шестнадцатый колодец - последняя надежда скрыться в подземелье. Трудно представить себе, как однорукий может лазить по горам, но еще труднее вообразить, как много, оказывается, можно суметь, опираясь о скалы головой и оставшейся в распоряжении рукой. Он был ранен, обожжен и хрипел как удавленник; песок то скрипел на камне, то затягивал ногу по щиколотку. Холл добежал до края и тут же упал на бок. Все. Там, внизу, в километре от него, за каменным хаосом обрыва, окружая провал входа, белела цепочка фигур. Без веревки, без ничего преодолеть у них на глазах сто с лишним метров спуска - бред. Кончено, доктор Холл. Теперь, кажется, кончено. Песок жег его, как грешника сковородка. Холл перекатился на правый бок, положил руку со скорчером на бедро и стал смотреть на противоположный край выступа, над которым вот-вот должны были показаться белесые купола черепов его преследователей. Он поерзал, нащупал ногой кромку обрыва и придвинулся вплотную, зависнув лопатками над пропастью, чтобы, как только иссякнет обойма, сразу оттолкнуться посильней, и привет - не дать тиханцам и шанса раззвонить по своей трижды проклятой Системе, что демон подземелий, легендарный Кривой Левша живым попался к ним в руки. Сердце все никак не могло успокоиться, билось в голове, билось в горле. Холл взглянул вправо, вдоль срезанного каменного горба, и тут увидел Анну. Она стояла над обрывом, в воздухе, в двух шагах от края. в девяти - от Холла, и смотрела спокойно и внимательно. - Что ты здесь делаешь? - спросил Холл, а может, и не спросил, а только в глотке густая слюна с песком пропустила какой-то рокочущий звук. Анна в ответ перевела взгляд на другую, противоположную сторону Лба, откуда подходили тиханцы. Холл видел ее совершенно отчетливо, на ней был тот самый коричневый комбинезон, в котором он увидел ее тогда весной, та же слабая завивка и родинка над верхней губой. Он бросил взгляд в ту же сторону, что и она. - А, ты пришла посмотреть, как меня убьют? Это недолго. Он не мог придумать, что сказать, и вовсе не из-за того, что был потрясен ситуацией - он был почти спокоен, - просто так всегда было в первые минуты их свиданий. - Анна, ведь ты меня слышишь? Она чуть приметно опустила веки. - Анна, мне сейчас конец, не знаю, как там, встретимся ли мы с тобой, но вот что хочу сказать - ты ведь не верила, что я тебя люблю. Напрасно не верила, я любил тебя, и до сих пор люблю. Он покосился влево. Пока тихо. - Спасибо, Что пришла. Ты знаешь, я не ангел, я много лгал, мне, наверное, вообще грош цена, и в том, как у нас все вышло, я тоже виноват, но совесть моя чиста, я старался как мог... прости меня. Холл перевел дух. - Сейчас полезут. Представь себе, я рад, я покажу тебе кое-что стоящее из того, что успел в жизни. Анна теперь смотрела строго и вдруг отрицательно покачала головой; приподняв руку, она указала на обрыв, туда, где громоздились слоистые столбы. Холл повернулся, пытаясь сообразить, что она имеет в виду, а затем - он не разобрал, что произошло. То ли неосторожно пошевелился, то ли еще что - как теперь узнаешь - но зубчатый край выскользнул из-под него, и на какой-то момент Холл в воздухе встал вниз головой, так что небо и солнце стремительно провалились под ноги, а изрытые трещинами канделябры понеслись на него сверху; он задел за стену, и сыпец обжег его, словно дробовым зарядом; перевернуло, руку, все еще цеплявшуюся за рукоять скорчера, швырнуло вбок, и потом удар вытряхнул из него все ощущения окружающей действительности. Холл очнулся ночью - от холода и сильной боли в ребрах. Над ним в темной синеве пролома горели сразу четыре звезды. Он лежал на дне трещины, в щели скального лабиринта, в зарослях розовой камнеломки и плыл в дурманящем аромате ее раскрывшихся к вечеру цветов. Тогда ему показалось - а может быть, так оно и было на самом деле, - что вот так же пахли когда-то волосы Анны. Его, по-видимому, просто не стали искать. Потом он шел, спотыкаясь и отталкиваясь рукой от шершавых, схваченных инеем глыб; звезды тянулись к нему своими голубыми иглами, огненный коготь рвал бок в такт пульсу, клешня протеза моталась из стороны в сторону, ударялась о бедро и волочила за собой оторвавшийся силовой шнур. Холла трясло в ознобе, он был безоружен, чуть жив и ругался во всю силу оставшегося голоса. - Видали? - сипел он, обращаясь неизвестно к кому, - Появилась... Слова доброго сказать не могла... Выполнила долг, проявила проклятую вежливость... На кой черт она мне? Нет уж, хрен... Вот я, нате, убивайте, с десяти точек... Как ни парадоксально, вместо благодарности его переполняли тоска и бессильная злоба. Холл тащился по пустыне не скрываясь, видимый всему миру в свете звезд, ясно чувствуя, что его горестное везение не изменило себе, и он в очередной раз безнадежно уцелел.

Надо признать, что у Холла были причины обижаться на Анну. Еще в самом начале их невеселого романа ему было известно, что у Анны до него был возлюбленный - кажется, архитектор, или что-то в этом роде, - который очень мало нуждался в ее внимании. Но она, по редкому свойству цельных натур, не ведающих середины, сожгла себя в этом чувстве, и когда тот неизвестный Холлу парень устал демонстрировать хорошее отношение даже в виде редких подачек - его привлекали более великосветские круги - и все было кончено, Анна на год слегла, и след того психического слома не зажил до конца ее дней. Беда, однако, заключалась не в этом, а в том, что его Анне заменить никто не мог, и Холл прекрасно понимал, что появись тот снова хоть на минуту, Анна пойдет за ним босиком на край света в одной рубашке и ни про каких докторов искусствоведения даже не вспомнит. Поэтому ее доброжелательность, ее забота часто внутренне бесили Холла - даже, как ни удивительно, после смерти Анны, на Валентине, в печальной памяти Сухом Секторе.
Холл затряс головой и тихонько замычал; сжал ладонями влажное железо ограды и мучительным усилием выгнал из себя жар и смерть Валентины. Прага, ветер, весна, фотография на белом мраморе, надпись - Анна Вольцова. Здесь нет его имени, оно на другой плите, в каменистых землях по другую сторону океана, там неизвестно какими буквами должно быть написано - "Постумия Холл". Есть ли какой-нибудь прок в надгробиях? У Кантора в той шахте нет ни камня, ни надписи, только гора расплавившегося металла. Холл поднялся и зашагал ко входу на кладбище - там он видел цветочный магазин. Здесь вышла небольшая заминка, потому что Холл начисто перезабыл весь чешский, и в уме вертелось лишь описание какой-то спектрограммы, сохранившееся в памяти лишь благодаря обилию латинизмов. Но девушка за прилавком - очень молоденькая и симпатичная - с грехом пополам знала английский, и они вполне сносно договорились; в обмен за пять гвоздичек Холл дал ей серебряный доллар, и с тем они расстались, вполне довольные друг другом. Положив цветы на узкий прямоугольник земли в бетонной раме. Холл закурил и постоял еще некоторое время, подняв воротник и спрятав руки в карманы своего длинного пальто. Что ж, Анна, думал он, во мне все успокоилось, а про тебя и речи нет, ты теперь для меня легенда, сон, но легенда добрая и сон хороший. Он снова перебрался через стенку, недавней старухи уже не было, и Холла вообще никто не видел. Ладонью он стер с капота отставшую с каблуков грязь, сел за руль и вновь почувствовал, как на него наваливается прежняя многолетняя усталость. Указатели долго вели его по незнакомым объездам, и только снова оказавшись на автостраде. Холл смог вернуться к своим мыслям. Загадка загадок - чем же покорила его тогда эта юная темноволосая девушка, когда, казалось, его уже ничем нельзя было удивить? В ней была чистота, в ней была необыкновенная ясность, но что можно понять из этих слов? Ничего. Она была откровенным и прямым человеком, для него это похоже на то, как если бы посреди городской свалки - а именно такой свалкой он и считал тогда свою жизнь - вдруг забил бы родник. Она была доброй - но и это слово сейчас звук пустой. Холл попытался припомнить хотя бы один из их разговоров, но память не могла остановиться ни на чем мало-мальски значительном. Анна всегда говорила вещи простые и определенные, абсолютно без того суперзаумного сленга, который Холлу и ему подобным был привычен и необходим как воздух. Она говорила, что хотела бы изучать языки и воспитывать детей, что ей нравится старинная музыка и старинные танцы, и радовалась разным пустякам с искренностью, которую холловский цивилизованный мир давно забыл. Какая-нибудь нью-йоркская стерва назвала бы это провинциальностью. Но к черту нью-йоркскую стерву. Да, к черту. Стрелка спидометра мелко подрагивала. Пожалуй, думал Холл, в этом есть часть разгадки. В Анне было что-то от забытой атмосферы детства, которая окружала его в родительском доме, от тех сказок, что читала ему мать, от всех тех вещей, воспоминание о которых теперь непонятно почему сжимает горло, стоит лишь пробраться через неровный и долгий строй лет, отделивших его от него же самого шестилетнего и восьмилетнего, от тех пингвинов и белок, что он когда-то рисовал и лепил из пластилина. Может быть, поэтому из всех женщин, которых он знал, только Анну Холл мог представить матерью своих детей. Ей, кстати, вполне хватало и твердости, и даже ортодоксальности, она всегда знала, чего хотела и чего не хотела. Например, она не хотела мучать Холла, и как-то однажды, после ее очередного "у нас ничего не получится", у него сдали нервы.

За рулем своего "датсуна" Холл покачал головой. Да, пятьдесят девятый год. Он даже не написал ей прощального письма, написал только матери, оставил доверенности Гюнтеру и вылетел в Берлин. Теперь, пожалуй, в его поступке можно проследить какую-то логику, но в ту пору он с мазохистским удовлетворением считал, что действует в совершенном бреду. Но что верно, то верно - вряд ли бы он сейчас сидел в этой машине, если бы тогда остался дома.. В Берлине Холл явился на вербовочный пункт, прихватив с собой лишь паспорт да выданное еще в школе удостоверение о том, что он может работать слесарем-механиком-сцепщиком, или, может, смазчиком-водителем. Бумага смехотворная, Холл чувствовал себя идиотом и боялся, что с ним вообще не станут разговаривать. В комнате сидели двое мужчин, за их спинами была стеклянная стена, а за ней - зал-аквариум, там стояли телетайпы и ходили операторы в форме войск связи. Кругом, прихваченные клейкой лентой, висели плакаты с портретами Кромвеля в полном маршальском облачении. С Холлом разговаривали очень доброжелательно, права смазчика изучили со всей серьезностью, спросили, не работал ли он шофером, и нет ли его карточки в каком-нибудь американском отделении, и уже через двое суток Холл прибыл на базовую станцию Ригль-18 в качестве топливного техника.
"В те поры война была...". Да, начинался третий год Криптонской войны, и к тому времени из никому не ведомого вселенского далека она вдруг грозно придвинулась к земным пределам. Холл слабо разбирался в международной политике и даже едва ли смог бы вразумительно объяснить, чем конгресс отличается от сената; как и у всех, у него дома стоял телевизор, и благодаря этому Холлу было известно, что есть такой Стимфал, что там сидит Кромвель со своей администрацией и решает все проблемы. Хорошо ли, плохо ли, что вопросы жизни и смерти землян решают где-то на краю Вселенной люди, некоторые из которых на Земле и вовсе не бывали, Холл не задумывался. О Кромвеле он мог бы, покопавшись в памяти, сказать, что тот, кажется, был в прошлом вроде бы летчиком, а президент ли он Стимфала, или там есть еще какой-то президент, и в чем разница между президентом и премьер-министром - Холл не знал. Точно так же, если бы Холла спросили, что там происходит на фронтах, он бы ответил, что идет отражение агрессии планеты под названием Криптон. А почему этот Криптон напал на нас? Тут Холл, вероятно, пожал бы плечами и сказал, что уж вот такой там коварный народ - улучили момент и напали. Смешно, но как-то так он и рассуждал на рубеже своего тридцатилетия.
История Криптонского конфликта (кстати, до сих пор неизвестно, кто и когда назвал эту злосчастную и, собственно, уже тогда обреченную планету Криптоном), подобно любому политическому детективу, хранит немало темных и противоречивых моментов, откровенной лжи и скрытых от мира дипломатических хитросплетений. Однако сама логика событий очевидна, весьма незамысловата и напрямую связана с Окном, куда сейчас держал путь Холл, и с хорошо ему знакомой, одной из самых могущественных организаций по ту сторону Окна - с Институтом Контакта. К концу пятидесятых годов Стимфальский блок, объединивший большую часть земных колоний - во главе его стоял так мало занимавший Холла маршал Кромвель, - начал теснить Криптон со многих территориальных и политических позиций. Противоречия стали нарастать не по дням, а по часам, и для урегулирования проблемы Кромвель прибег к своему привычному и безотказному средству - приказал перебросить в район Криптона четыре флота, включавших, одиннадцать ударных авианосных группировок, недавно прошедших очередную модернизацию. Забавно, что уже тогда направление главного удара проходило через Валентину - никому неизвестную рядовую точку как на стимфальских, так и на криптонских картах. Все это было бы очень мило, если бы не Окно и не Институт Контакта. Наши соседи из смежного пространства, с которыми нас, как выяснилось, стабильно соединяет дыра размером три на три с половиной метра - она и называется Окном - пожалели Криптон и выразили резкое недовольство стимфальской экспансией. Кромвель оказался на грани дипломатических осложнений с Аналогами. Маршала обвиняли и в вероломстве, и в агрессивности, но никто и никогда не отказывал ему в предельно реалистичном взгляде на вещи. Теперь трудно разгадать, что за игру он тогда вел - возможно, из каких-то соображений не захотел в тот момент ссориться с двойниками из другого мира и их грозным ведомством или, может быть, заранее просчитав ход событий, решился на хитроумную комбинацию, и то, и другое вполне в его духе, - но факт остается фактом: Кромвель предпочел похоронить собственный блестящий замысел, нежели испортить отношения с Институтом Контакта. Вторжение было отменено, и через две недели началась война. Подобно любой другой милитаризованной экономике, экономика Гео-Стимфальского блока страдала так называемым "велосипедным синдромом", и несостоявшийся блицкриг в один присест заглотил не то пять, не то шесть объединенных бюджетов, так что дефицит подскочил выше Большой Медведицы; чтобы погасить минимум военных задолженностей, Кромвелю и всей его братии пришлось подписать пятилетний контракт с Международной Программой Исторических Исследований и перегнать одиннадцать флотов на экспериментальные полигоны, где Идрис Колонна моделировал битвы прошлого и будущего. Земля, Англия-8, Стимфал и другие ассоциации остались практически без армии. Тогда пробил час Криптона. Там прекрасно знали, что рано или поздно стимфальские шестипалубники пожалуют в их края, и никакой Институт их не остановит, а посему терять и ждать нечего, благо предоставляется шанс. Перво-наперво, как опорно-выдвинутый плацдарм, криптоны заняли Валентину, и народы ее волей-неволей стали совмещать феодальные междоусобицы с национально-освободительной борьбой, что, впрочем, выходило у них очень органично и довольно успешно. Земля оказала Валентине поддержку людьми и оружием, и там по горам и лесам громыхала телега партизанской войны, которую в стимфальских сводках именовали "объединенной группировкой сил на Валентине", газеты называли "повстанческой армией Сталбриджа", а нью-йоркская мафия - "бандой Звонаря". Да, тогда, в пятьдесят шестом, и Гуго Сталбридж, по прозвищу Звонарь, и Кромвель, и Радомир Овчинников, стимфальский министр иностранных дел, и все другие шатуны и кривошипы будущей холловской судьбы уже стояли на своих местах, а юный доктор наук тем временем в беспечном неведении читал лекции лейденским студентам, а обитатели Криптона шли по Северо-Западному Сектору стробоскопическим шагом, сминая на пути трассовую охрану. К тому моменту, когда Холл, впав в отчаяние от бессмысленности жизни и несчастной любви, отправился с горя на войну, ситуация значительно осложнилась. На Солнечную систему пала тень рогатого шлема - три криптонских флота стояли на рубеже Десятой тысячи, а противостояли им немногочисленные и разрозненные части бывшего линейного контроля, остатки армейских групп разных ассоциаций и те стимфальские соединения, которые Кромвель не включил в контракт с Программой. Сам Стимфал скоро год как жил в блокаде; на Земле, на Англии-8, на Гестии - по всему миру шла вербовка добровольцев, фронт рвался и двигался, и понемногу становилось страшно.

Базовая станция Ригль-18, куда попал Холл, входила в цепочку 186-й трассы и была последним пунктом перед Тритоном, откуда открывался прямой путь до Земли. От пакетбота, который привез Холла, здесь явно ожидали большего, потому что обстановка складывалась непонятная и зловещая. Пока разгружался бот, Холлу было велено ждать в верхней радиорубке. Его встретили очень приветливо, одна из девушек-радистов - лица ее он не помнил, а имя, кажется, Мюриэл - сказала ему "Приходите к нам пить чай". Их только что сменили, на ней был такой же зеленый комбинезон, как и на всех, на гладкой коже светился блик от лампы - на шее и на скуле. Блик он помнил, а лицо - нет. Она погибла там же, в рубке Центрального ствола, когда туда врезался потерявший управление штурмовик. Четырнадцатого августа пятьдесят девятого года, в день прибытия Холла, на станции находились восемнадцать "Викингов", четыре "Тандерболта", с ними сорок три человека экипажа, восемь радистов, семь механиков и только что появившийся доброволец-техник, а командовал этой собранной с бору да с сосенки никак не названной боевой группой полковник Отар Кергиани - итого шестьдесят человек, не считая киборгов. Последняя сводка пришла десять часов назад, в ней сообщалось, что в районе Соложи - станции перед Риглем-18 - отмечено движение неуточненных по численности сил противника. Никаких пояснений больше никто не дал. Кергиани сидел в командном отсеке, никуда не выходил и пытался разобраться в происходящем. Соседи справа, авиационный полк Халла Маккензи, более известного под именем Бешеный, молчал, вероятно, потому, что выдвинулся вперед и был отрезан от 186-й событиями Соложи - бог с ним! Гораздо хуже, что соседи слева, крейсера Брусницына, тоже отключились, оставив на волне только автоматику, монотонно обещавшую слушать между сороковой и сорок второй минутой каждого часа. Но что было уж и вовсе странно и непостижимо, так это то, что прервалась связь с Тритоном, опорной тыловой базой. Кергиани угрюмо прохаживался по отсеку между блоками, мимо оранжевых окошек компьютеров и, подходя к карте, каждый раз останавливался. Он видел, что дело начинало походить на классический "слоеный пирог", что означало верную смерть, и смерть бесславную. Поэтому такие события, как ознакомление нового техника с его хозяйством, топливно-заправочной самоходной установкой "Магирус", и то, какие кренделя поначалу выписывал на ней техник, ничуть полковника не развлекли. На 186-й на Ригль-18 была ориентирована криптонская Двенадцатая авиадесантная дивизия, и без поддержки справа и слева Кергиани мог ей противопоставить лишь свои двадцать два самолета с наспех укомплектованными экипажами, которых могло не хватить и на двадцать минут боя. Они контролируют перевал трассы - к счастью, по космосу нельзя летать куда глаза глядят, надо придерживаться известных или пусть не очень известных, но все же кем-то проложенных, трасс, иначе рискуешь или вовсе пропасть, или, что еще хуже, разделить участь "Летучего Голландца", - но дешево же стоит их контроль. Теперь следовало ждать приказа об изменении дислокации или какого-то хода противника, проясняющего диспозицию. Кергиани смотрел на часы. Не было ни приказа, ни противника. Огромный, более километра в поперечнике, октаэдр станции висел в пространстве, растопырив в мертвенном свете неразбериху причальных галерей, пирсов, тестерных штанг, антенн и орудийных палуб, на которых не было орудий. Наконец, через пятнадцать часов молчания, сквозь гул и треск удалось разобрать голос Маккензи. По-видимому, он обращался к Брусницыну, до Ригля-18 долетел лишь обрывок разговора, Кергиани ни тот, ни другой не слышали, и после трех фраз разговор снова утонул в помехах. Бешеный, похоже, отвечал Брусницыну и надсаживался так, словно собирался обойтись вообще без радио: "... нет, я ухожу на девяносто вторую, там крюк часа на четыре...". Пауза около сорока секунд, и снова Маккензи: "А я, по-твоему, - (красочное выражение из подвалов английского языка) - и не понимаю? Отарику мы уже ничем не поможем, ты уж постарайся, выведи своих ребят за пунктир..." - и на этом месте отрезало, но Кергиани даже не стал смотреть на карту. Все и так ясно. Он собрал всех в шестом кольцевом шлюзе. Пятьдесят восемь человек (один дежурил в рубке) стояли на облезлых ребрах хромово-ванадиевой газозаборной решетки; по бокам, на бежевых стенах горели вытянутые цифры "6" и белели колпаки концевых запирателей. Кергиани по-домашнему уселся на дырчатой ступеньке аварийной лестницы с высоким, отполированным тысячами прикосновений поручнем. Был полковник уже основательно лыс, в усах одолевала седина, и говорил он медленно и как будто устало, но взгляд его был ясен. - Через час, - сказал он, - сюда прилетят големы из Двенадцатой авиадесантной. Сколько? Кто их считал. Через час здесь наступит ад кромешный. Я не стану говорить ни о Земле, ни о патриотизме - все вы пришли сюда добровольно и наслушались таких речей в полной мере. Дело не в этом. Дело в том, что когда здесь будет очень жарко, многие из вас подумают так: а кого мы защищаем на этой Земле? Бездельников и хлыщей? Наркоманов, кретинов и политиков, которым на нас наплевать? Они не пришли сюда, они остались там. И это справедливые слова. Потом некоторые спросят - если это так, почему мы с самого начала не ушли на Тритон? И я вам отвечу. Мы остались здесь, потому что нам не на чем вывезти техников. Мы здесь потому, что если бы мы бросили трассу и после этого хотя бы двое из нас добрались до Тритона, они бы никогда не могли бы посмотреть друг другу в глаза. Мы здесь не потому, что это нужно кому-то на Земле, а потому, что это нужно нам самим. Через десять часов - может быть, раньше - сюда подойдет Маккензи. Мы должны удержать трассу до его прихода. Возможно, нам это не удастся. Вы снова можете спросить: что тогда? Я читал в детстве одну книгу. Не помню, как она называлась, но книга была хорошая. Там люди попали на войне в такое же положение, как и мы сейчас. И их командир сказал: "Теперь нам остается только одно - сделать все, чтобы этот отряд проклял тот день, когда встретил нас на своем пути". Тоже отвечу вам и я. В нашей власти, чтобы они запомнили эту трассу и эту станцию на всю жизнь. Через час действительно началось. "Самое главное, - думал Холл, - что я ничего не видел". Он гонял по галереям на заправочной "колбасе" и следил за тем, как двое подручных киборгов подсоединяют силовые штуцеры к выходам топливных систем "Викингов" и "Тандерболтов"; потом встроенные пушки криптонов снесли защитный кожух, и над Холлом засияли бесчисленные созвездия - теперь от космоса его отделяла только прозрачная стенка "оранжереи", - при этом погибли оба киборга, заваленные мгновенно расплавившимися балками в торце служебного рукава, и Холлу самому приходилось, выскакивая из кабины, направлять штуцеры и затем нестись обратно, к Центральному стволу. На галерею время от времени обрушивался ливень осколков, и потолок "оранжереи", как грибами, стал обрастать матовыми пузырями, выпучивающимися, словно гирлянды лабораторных колб, наполненных молоком. Видя над собой их вздувающиеся бугры, Холл чувствовал, как кожа у него на голове стягивается к затылку: одно попадание в его "колбасу" - и конец приключениям. Кергиани сделал четыре заправки и больше не прилетел. Чей-то красно-белый "Викинг", кренясь, прошел над самой галереей и врезался в верхний оголовок Центрального ствола, каркасные цилиндры не выдержали, ствол обрушился внутрь, и никто из радистов и механиков оттуда не вышел; Холла, наконец, задело, и "Магирус" сел на бок - пробило гравитационную подушку. Влекомый неясным озарением, Холл выломал из стенной ниши аварийные аккумуляторы и, раздирая руки проводами, подключил дополнительную подпитку. Колбаса поехала, ему удалось провести еще две заправки, и сразу же после старта последнего "Тандерболта" криптоны накрыли выход из галереи. Коридор повело в сторону. Холл повернул свой фаэтон, на предельной скорости проломил перекошенный шлюз, въехал в станцию и в ужасе стал ждать, что сейчас подойдет на заправку очередной самолет и сделать для него ничего будет нельзя. Но больше на базу никто не вернулся. Группа Кергиани продержалась четыре с лишним часа и выполнила свою задачу - криптонам не удалось выйти на внутренний радиус трассы; еще через три часа на Ригль-18 - точнее, то, что от него осталось - подошел 121-й полк Маккензи, и командование в Стимфале было оповещено о том, что из шестидесяти защитников станции в живых обнаружен один человек. Так Холла впервые настигло то странное везение, которое ему потом не раз случалось проклинать. Он две недели проработал у Маккензи таким же заправщиком, и затем поворот истории прервал его военную карьеру и вернул жизнь в привычное русло.

Накануне неизбежно наступающей блокады Солнечной системы по международному телевидению выступил Дьердь Савориш - президент Леониды и неофициальный глава сходного со Стимфальским союза планет, образованного негуманоидными цивилизациями; отношения между Землей и Леонидой были сложными, зачастую алогичными, и на три четверти держались на ничем не объяснимой симпатии леонидян лично к маршалу Кромвелю. Именно вмешательству Леониды народы Валентины были обязаны тем, что Криптон не применил против них геофизического оружия. Теперь Савориш вновь взял слово. Первый раз на памяти человечества вмешиваясь в ход стимфальских колониальных отношений, лидер объединения негуманоидных рас заявил, что в случае отказа руководства Программы заморозить контракт со Стимфалом и тем самым дать возможность войскам Кромвеля защитить Землю, Леонида через сорок часов объявляет войну и Криптону, и Программе. По прошествии всего двух часов с ответной речью выступил директор Программы Идрис Колонна. Его выступление, мягко говоря, не являло примера дипломатической сдержанности. Досталось всем - и криптонам, которые оказались бессмысленными варварами, и леонидянам, которые лезут без разбора в чужие дела, и землянам, за чьи грехи приходится расплачиваться. В заключение Колонна сказал, что действие контракта приостановлено на два года, и уже в настоящий момент четыре из одиннадцати стимфальских флотов вышли в космос. На следующий день Кромвель подписал указ об увольнении в запас всех добровольческих формирований; через полгода в Басре, сожженной дотла столице Криптона, был подписан акт о капитуляции, что было, надо сказать, жестом чисто символическим - от потерпевших поражение подпись ставил представитель Дархана, главного союзника Криптона, поскольку ни одного живого обитателя неразумной планеты к тому времени обнаружить не удалось. Если не считать ничтожного числа полумертвых и невменяемых, раскопанных позднее по бункерам, и небольшой части эмигрантов, в значительной степени ассимилированных, криптонская нация прекратила существование.
За три месяца до этих радостных событий, в Стимфале, на Ботвелл-сквер, был открыт монумент защитникам Ригля-18 - высокий гранитный "палец" с высеченными именами погибших. В торжественной речи на церемонии открытия Кромвель отметил "мужество заправщика Холла, который в течение трех часов маневрировал под огнем противника без всякого прикрытия". Сам заправщик Холл стоял в это время возле него, смотрел на белую кромвелевскую гриву - не из-за нее ли его прозвали Серебряным Джоном? - летную куртку с маршальскими погонами, стариковские руки с рельефным плетением вен, и чувствовал себя глупо и не на месте, то и дело поправляя волосы - ветер с моря продувал осенний Стимфал - давно уже все позабыли, что этот город Пяти Космодромов был когда-то знаменитым морским портом, вторым Роттердамом. Холла наградили, дали ему Солнечный Крест второй степени - как он понял, и как потом объяснял Анне, не за его собственные подвиги, но ради тех, кого увенчали посмертно хотя бы одного, но отметить прижизненно. Его таскали по всевозможным собраниям и банкетам, побывал он и на том, памятном, в Институте Контакта.
Нет, подумал Холл, проезжая мимо дорожного щита с надписью: "Брно - 5 км", там был разговор с Овчинниковым Это отдельно. Это потом. По возвращении на Землю Холл и ахнуть не успел, как его с необычайной вежливостью, но исключая всякую возможность отказа, повезли в Сванетию, горный край сказочной красоты - родину Отара Кергиани. Там, в огромном то ли храме, то ли ритуальном зале, при колоссальном стечении народа устроили одновременно суд и тризну. Это сборище, очень строгое по виду и очень трогательное по сути, потрясло Холла. На стене висела трассовая схема, и по ней ему пришлось рассказывать, как разворачивались события и что говорил командир; поднимались фантастического вида старики, некоторые даже при кинжалах, и высказывались, как, по их мнению, следовало поступить - Холл напряженно слушал синхронный перевод. В конце концов было решено, что и Отари, и уважаемый гость, несмотря на отдельные тактические неточности, в целом вели себя верно и мужественно, и лишь одно горько и прискорбно - что нет возможности похоронить героя в земле его предков.
Уже стемнело, когда холодным сентябрьским вечером в Праге, на площади Академии, Холл вышел из такси, взял чемодан и под прерывистой мелкой моросью зашагал к дому. Поднявшись к себе, он отпер дверь длинным ключом и вошел в мастерскую, погруженную во тьму; дважды налетев на стулья, подошел к столу, зажег привинченную к краю лампу и, не снимая пальто, закурил. Все было по-прежнему, лишь на подоконнике прибавилось пустых бутылок, да на мольберте в углу стоял незнакомый, смутно видимый в полумраке портрет - кто-то из испанцев, машинально подумал Холл, кажется, девятнадцатый век. Гюнтер своеобразно воспользовался предоставленными ему правами. На столе, среди разворошенных папок с бумагами, пленок, кассет и календарей, стоял, отражая свет деревянным полированным боком, высокий, в стиле ретро, телефон. Холл курил, смотрел на него, клял себя за безволие, но поделать ничего не мог - шепотом помянул сатану, снял трубку и набрал номер Анны.

Брно. Подвальчику "У Моста", наверное, лет семьсот. Как и в былые времена Холл поставил машину между двумя каменными тумбами, спустился по восьми стершимся дугами ступенькам и толкнул дверь. Те же "демократические" скамьи, те же бравые глазурные усачи на расписных тарелках вдоль стен, из новшеств лишь стеклянная кабина газетного ларька, фонарем выпирающая справа от стойки. Холл взял внушительную, с крышкой, полуторалитровую кружку светлого пива (в этот раз пришлось объясняться по-немецки), на пятнадцать с лишним долларов накупил газет и всевозможных глянцевых изданий и уселся за черный лакированный стол. В подвальчике кроме двух стариков в этот час никого не было, музыкальный автомат у двери тянул что-то из репертуара шестидесятых годов. Что ж, поглядим. Даже шрифты поменялись. Консультативное совещание глав государств - участников движения неприсоединения. И что? Вот - в своей речи Г. Сталбридж, председатель объединения, обвинил администрацию Дж. Дж. Кромвеля в имперском - так, так - и гегемонизме. Да, Звонарь гнет упорную линию. Еще - религиозный конфликт на Изабелле, Конгрегация по делам орденов, ага, епископ Джаксон заявил, что несовместимо - и так далее - словом, требовать от церкви, во главе которой стоит женщина. Джоан Стивенсон, в свою очередь, обвинила Ватикан... и все такое. Американский журнал, чей-то "Монитор", спрашивает в лоб: перейдет ли кабельное телевидение, как и кинопромышленность, в собственность мафии? Главари - так, так - Тоскано Ригозо и Рамирес Пиредра - отказались комментировать. Дон Джентильи согласился встретиться с нашим корреспондентом, так, накануне его машину обстреляли... Калибр... Доктор медицины Симпсон... Холл отложил газеты и вернулся к пиву. Плакало ваше кабельное телевидение, подумал он, и тотчас же в памяти всплыло лицо Овчинникова, "северного красавца", министра иностранных дел Стимфала. Это он курировал малопонятные для Холла отношения Стимфала с земной мафией, и его слово в этих кругах имело немалый вес. Холл вновь хмыкнул - не убери Овчинникова Кромвель, бойкого министра точно прикончили бы мафиози - уж слишком активно он погнал подвластные ему преступные синдикаты на освоение своей любимой периферии, никакой Пиредра, или кто там еще, не стал бы этого долго терпеть. Изрешетили бы, как пить дать, просто не успели раскачаться, все сделал сам Серебряный. Впрочем, когда они с Холлом сидели рядом на пиру победы в Институте Контакта - длинные такие стояли столы под сенью древ - и Овчинников сказал: "Доктор Холл, я давно собирался с вами поговорить..."
Нет, прервал себя Холл. Сначала все-таки Анна. Ведь он и принял предложение Овчинникова из-за нее, из-за того максимализма, который смотрел на него из ее карих глаз и требовал заниматься каким-то грандиозным делом, каким-то, черт его дери, краеугольным начинанием... Он, конечно, и сам искал дела, и предложение было, слов нет, заманчивым, но все-таки начать следует с Анны. По сути, она сказала ему "да" в тот первый вечер его возвращения. Почему? Жаль, что он не вел тогда никаких записей или дневника - хотя все равно бумаги погибли при аресте... а теперь толком не вспомнить, и лишь ясно ощущается - громадная разница между тем, как он представлял ситуацию тогда и как представляет сейчас. Ну а как сейчас? Холл оставил газеты на память заведению рядом с кружкой, вернулся в машину и развернул схему. Так, сегодня он ночует в мотеле - вот квадратик у автострады, а утром, ни свет ни заря, должен быть в Нитре - и у него остается еще полтора дня, точнее, ночь, день и кусочек вечера. Итак, все же - почему? Подморозило, Холл включил кондиционер, и потом - магнитофон с неизвестным блюзом. Ну что же, он ей не был неприятен как мужчина. Это было понятно с самого начала. Кроме того, ее мать - та, что по каким-то причинам так и не дала Холлу "места в сердце", но относилась к нему с неизменным уважением, - несомненно, оказала значительное влияние на выбор дочери. Затянувшаяся неопределенность положения Анны, ее нарастающая меланхолия не могли не тревожить родительскую душу, а Холл - человек с именем, и при том человек, на которого явно можно положиться. Холл вытряхнул сигарету из пачки. Вот ведь какие интересные рассуждения. Наверное, все это правда, но было и еще кое-что. Анна, женщина до мозга костей, хотела семейного очага не меньше, чем заеденный тоской Холл. Он чувствовал, что она устала от бесконечно-беспросветного ожидания неведомо чего, от надежды, что прошлое, вернувшись, вдруг оживит ее теперешнее существование. Не могла она не понимать и того, что далеко не всякий искатель ее руки - а годы идут - будет так же терпеливо, как Холл, сносить неуправляемые перепады ее настроений и метания в поисках места в жизни; возможно, к ней уже неосознанно явилось предчувствие надвигающейся болезни и краткости отпущенного на земле срока. Да, мало веселого, а ведь он был счастлив в ту пору, и как-никак, но у него образовалась семья. Анна, ничего не скрывая, рассказала ему печальную историю своей любви, и они заключили молчаливый договор: она дарит ему себя, а он, в ответ на это, соглашается не требовать от нее того, чего она никогда не сможет ему дать. Вероятно, такое условие можно назвать аморальным, но в целом их брак по расчету вполне можно было назвать удачным. Как жену и хозяйку Холл ни в чем не мог упрекнуть Анну, и это порой его глухо бесило, иногда ему казалось - пусть бы лучше скандал, но зато искренний... Тем не менее ситуация не изменилась до самой смерти Анны и даже после - как выяснилось на Валентине, близ местечка Идоставизо. Принесли бы годы в этот союз любовь, которой так ждал в ту пору Холл? Кто знает.

Вот теперь Овчинников. Правда, и здесь, как поглядишь, столько всего темного и зыбкого - а ведь казалось, все делалось так ясно и открыто. Никогда мы всего не знаем. Итак, случайно или не случайно они сидели рядом на знаменитом банкете союзников, там, в Институте Контакта, по ту сторону Окна; ни тогда, ни теперь Холл не понимал, каким это образом Институт оказался союзником в войне с Криптоном, но пикник из каких-то соображений устроили именно там. После всех речей, в один из перерывов, когда все поднялись размяться и покурить, Овчинников сказал: - Я давно собирался с вами поговорить, доктор Холл. Мне всегда импонировали люди вашего типа, а теперь обстановка складывается таким образом, что группа интеллигенции, близкая вам по складу, становится особенно остро нам необходимой. Давайте отойдем в сторону. Они отошли, и Холл, подумав, спросил не об интеллигенции, а об обстановке. Оценив этот маневр, Овчинников усмехнулся и ответил так: - Самый трудный вопрос, доктор Холл. Война открыла перед нами перспективы, к которым мы, в сущности, не готовы. Да, надо было тогда сказать что-нибудь вроде: с войной переборщили, а генералы - плохие советчики в вопросах контакта; или просто: да, мол, странно как-то война закончилась - и может быть, по крайней мере, он пошел бы навстречу судьбе с открытыми глазами. Без сомнения, антикромвелевский заговор был уже на полном ходу. Но Холл промолчал - что была ему политика, - и Овчинников, сделав, наверное, в голове молниеносные поправки, продолжил: - Я имею в виду не тот факт, что мы вышли в приграничные сектора, не проблему Дархана и даже не Изабеллу - кстати, вот наконец решение нашего экстрасенсорного дефицита - но речь не об этом. Речь, дорогой доктор Холл, о том, что Земля поставлена перед необходимостью выхода в Систему, перед необходимостью заявить о себе в масштабе Вселенной. Бог с ней, с критической информационной нормой и прочей кибернетической премудростью, - Овчинников весело махнул рукой, - вы просто взгляните на карту. Мы перерезали каналы входа в Систему сразу в двух местах, это даже если отбросить Дарханский ромб - возле Валентины и между Криптоном и Изабеллой. Кончается эпоха нейтрального зондажа, доктор Холл, к нам скоро пожалуют гости и начнут задавать вопросы, а что мы им ответим? Они шли по дорожке парка, стояло лето, где-то цокала белка. - У них, - Овчинников кивнул на зеленый небоскреб Института, - есть вот эта служба Контакта, какая ей цена - черт разберет, но все-таки есть, а у нас в этом плане - конь не валялся, знаете такую поговорку, нет? Мы прекрасно умеем воевать, но заметьте, это у себя же дома, иное, к счастью, не доказано, но вряд ли мы кого-нибудь оттуда, - Овчинников указал на небо, - сумеем потрясти нашими умениями. Воздух был наполнен лесными ароматами, светило солнце, и Холл, помнится, с удовольствием поддавался гипнозу овчинниковского обаяния. - Нам сейчас предстоит освоить минимум - научиться внятно рассказывать о себе, кто мы такие и вся ли наша слава в том, что мы сожгли Криптон и камня на камне там не оставили. Нужна новая точка зрения, а для этого нужны новые люди, которые смогли бы посмотреть на вещи иначе, чем смотрели до сих пор. В методике вашего подхода к живописи и к искусству в целом, доктор Холл, мне видится именно та широта взглядов, которая теперь приобретает такое значение; контакт, доктор, это в первую очередь отказ от любой ортодоксальности, контакт - это парадокс, и априорно предполагает парадоксальный стиль мышления. Ага, нас, кажется, зовут. Как вы понимаете, здесь не место для серьезных разговоров, поэтому во вторник я приглашаю вас в Женеву, у меня есть, как мне кажется, довольно интересное предложение. К тому же обещаю очень недурной стол. - Лучше, чем здесь? - Лучше, - пообещал Овчинников. Такие или какие-то похожие слова сказал Холлу в ту встречу всемогущий министр, и Холл не утерпел, хотя и с шутками-прибаутками, но рассказал Анне об этом разговоре и лишь позже, вернувшись домой, он всерьез задумался над тем недвусмысленным предложением, которое ему было сделано. Тогда он еще жил в своей мастерской, состоявшей из двух комнат, длинного коридора с дубовыми нештукатуреными балками под потолком, стенами из книжных полок и некоей пародией на кухню в конце. Из этой затянувшейся прихожей двери вели в обе комнаты. В первой, большой, было единственное окно во всю стену - наборное, со свинцовыми переплетами; все помещение занимал первозданный хаос физической и химической экспертизы, среди которого, как айсберги, белели чехлы всевозможной фототехники. Посреди, словно остров, возвышался заваленный бумагами письменный стол с двумя телефонами. В комнате поменьше, напоминавшей скважину, с таким же старинным окном - только здесь рама поднималась вертикально и целиком - помещалась спальня. Здесь у Холла была кровать с шотландским пледом, на который он бросал шляпу, музыка трех родов, шкаф с резным карнизом неизвестного назначения, шкура загадочного животного на стене, а на ней - еще один телефонный аппарат в ветхозаветном духе, с никелированными рогами рычага. Вот в этой-то комнате, устроившись с сигаретой у поднятого, несмотря на холод, окна. Холл терзался, ехать ему в Женеву или нет. Хотя вранье, что там было думать, все было уже внутренне определено, Анна обрадовалась его рассказу и даже поздравила - "Я так счастлива за тебя" - право, можно было и обидеться - будто Овчинников вытащил его бог весь с какого дна. Но Холл не обиделся, а только выстрелил окурком на площадь Академии, с грохотом вернул раму на место и вымолвил, обращаясь к магнитофону: - Да, был я вольный стрелок.

На Женеву в середине ноября неожиданно пали морозы, и город встретил Холла снегом, инеем и сосульками; впрочем, как и вчера в Бреслау, он не успел сделать и двадцати шагов, как был усажен в представительский "мерседес" размером с железнодорожный вагон и помчался в тепле и комфорте на стоявшую на берегу озера виллу, где находилась резиденция Овчинникова. Женева была запружена войсками. Кроме полиции, на каждом углу поднимали хлысты антенн армейские "джипы", патрули стимфальских черных беретов гремели подковами сапог по граненым камням мостовых - можно было подумать, что Серебряный Джон решил завоевать Европу, начиная с середины. Холл даже не сразу догадался, в чем дело, - ну да, совещание государств-участников Стимфальского блока на уровне министров иностранных дел - Блессингтон, Хаксли, Пуркинье, Овчинников и прочие, самый разгар, каждый лезет вон из кожи, чтобы переложить на плечи собратьев основное бремя расходов по союзной солидарности. Миновав тройной кордон оцепления, Холл с двумя сопровождающими шел по сводчатым коридорам огромного дома с пестрыми витражами стрельчатых окон и величественными дверями в два человеческих роста; откуда-то из глубины доносился писк принтеров, изредка проходили люди с бумагами. Наконец его привели в зал - иначе нельзя назвать это помещение с бассейном и зимним садом - и велели ждать. Усевшись на диван, Холл предался ожиданию, разглядывая в воде необычного вида рыб, похожих на осетров. Через некоторое время он обнаружил, что отнюдь не одинок - по ту сторону бассейна, полускрытый зарослями каких-то вьющихся растений, с журналом в руках сидел человек в джинсах и синей рубашке. У ног его лежала овчарка, а через плечо к поясу пробегал белый ремень, и такая же белая кобура выглядывала у него из-под мышки; подняв голову, Холл увидел второго, весьма похожего на первого - он расположился на галерее с балюстрадой, проходившей тут на месте отсутствующего второго этажа. Оба не обращали на гостя ни малейшего внимания, и Холл испытывал неловкость, не зная, следует с ними здороваться или нет. К счастью, скоро в конце зала открылась дверь, к Холлу подошла очень милая девушка и сказала, что господин министр сейчас выйдет, и действительно, спустя десять минут показался и сам Овчинников. - Здравствуйте, Холл, рад вас видеть, - объявил он, протягивая руку метров, наверное, за восемь. - У нас тут страшная запарка, как долетели? Долетел. Вот когда стало окончательно ясно, что обратной дороги нет, и что добравшись до этих палат с осетрами и собаками поздно отказываться, что бы там Овчинников ни предлагал. А предлагал он вещи, между прочим, крайне интересные и привлекательные. - Начну с задачи. Холл. Суть ее внешне проста - перейти в космосе рубеж Земли - смотрите сами - что ни говори, но Дархан и Криптон, и даже Изабелла - все это, без спора, малопонятные, дикие, но все же модификации Земли. А нам в ближайшее время предстоит контакт с тем, что с Землей не имеет ничего общего. - А Леонида? - машинально спросил Холл. - Леонида, безусловно, камень преткновения, но нас там отказываются понять совершенно сознательно, что уже свидетельствует о понимании. Но как на пример мы на это, естественно, ориентироваться не можем. Словом, конкретно я предлагаю вам должность директора, скажем так, культурной программы контакта. Значит это вот что: вам и вашим людям предстоит решать, что и как рассказывать соседям по Системе о живописи, литературе, об искусстве Земли в целом. В вашем распоряжении будут более чем значительные средства и очень широкие полномочия. Решайтесь, Холл. - У меня есть несколько вопросов, - сказал Холл. - И первый такой - здесь можно курить? - Ради бога. Холл полез за сигаретами и тотчас же, неведомо как, огромная псина очутилась рядом и положила голову ему на колени; оба сидельца, как он заметил краем глаза, одновременно отложили журналы. Холл закурил, стараясь, чтобы дым не попадал на собаку. - Почему выбор пал именно на меня? Я до сих пор не имел дела ни с каким контактным ведомством. - А у нас и не было до сих пор никаких контактных ведомств. Вы встанете у истоков, Холл, у самых истоков. А причины в общем таковы - вы один из ведущих специалистов на стыке искусства, науки и техники, вам едва-едва тридцать, вы глубоко симпатичны мне лично и вдобавок ваша кандидатура признана лучшей по системе тестов Юнга, шестьсот восемьдесят семь пунктов, не шутите! - Овчинников засмеялся. - Что-то я не припомню, чтобы мне в последнее время задавали какие-нибудь вопросы. - Разумеется, Холл, зачем же существуют все эти карлойды, моделирование личности и прочая чертовщина? Естественно, вас никто не беспокоил. Уже одно то, что вы воевали, много значит. - Вы прекрасно знаете, что ничего героического я не совершил. - Дело отнюдь не в этом, дело в степени социальной ответственности и, кстати, вы напрасно скромничаете - именно героическое вы и совершили. Что вас еще интересует? Вероятно, деньги? Если я ничего не путаю, вы собрались жениться? - Об этом вам тоже рассказали карлойды? - Не сердитесь. Холл, положение обязывает. А деньги такие: вы будете входить в категорию класса С по ДЖИДИТС и ЮНЕСКО, да-да, не удивляйтесь, мы - военная администрация, ничего не поделаешь; значит, около двадцати тысяч по стимфальскому номиналу, так сказать, за звездочки, и еще половина от них - государственных, плюс все блага - машина, киборг-обслуживание и прочее... ну, и еще, Холл, перспектива. - Студенты всегда меня спрашивают - какие сроки? - Со сроками пока вопрос сложный, но, словом, вы решились? Он помнил, как в тот момент в душе поднялась ледяная волна страха, как в самолете, когда уже заперты все двери и турбины одна за другой пробуют голоса - есть все же какое-то шестое чувство; под рубашкой от ключиц к животу скатилась холодная капля; он сказал: - Я согласен, но ситуация представляется мне не совсем ясной... - Думаю, что она еще запутанней, чем вам представляется, но давайте перейдем в другое помещение и там обсудим детали. В комнате, от которой у Холла остался в воспоминаниях лишь головоломный рисунок паркета да обилие граненого стекла в ампирных оправах, их ожидали два человека. - Итак, знакомьтесь, - заговорил Овчинников с порога, - доктор Хедли Холл, директор нашей культурной программы. Это - профессор Брайан Брид, директор научно-технической программы, и Шелтон Карри, начальник медико-биологического проекта. Вскоре к вам присоединится доктор Сарториус, историк, он сейчас в Абердине, сенсорную поддержку вам будет оказывать Гвен Стюарт, она прилетает на днях. Получается, как видите, своеобразный интернационал - Соединенные Штаты, Великобритания, Стимфал и даже Изабелла. Какие у кого сразу будут вопросы? - Вопрос сразу у меня, - начал Холл, - Во-первых, я предвижу значительные семантико-лингвистические трудности - каким образом их предполагается решать? Второе - кто и как будет координировать нашу деятельность? Забавно. Тогда, в обществе незнакомых людей, основательно сбитый с толку, он вдруг сорвался с места в карьер - в противовес своей растерянности, - но Овчинников воспринял это как должное. - Координировать ваши действия буду я, и, между прочим, никакого другого начальства над вами не будет - думаю, это сэкономит нам массу времени. Что же касается тонкостей - доктора Брида, полагаю, волнуют те же проблемы, - то решение здесь будет такое: вас всех пятерых в скором времени ждет дальняя дорога - на стажировку в Институт Контакта. - На какой срок? - спросил Брид. - Не знаю, вам виднее, господа директора, вам нужно овладевать ремеслом, а потом еще и учить других. У меня есть принципиальное согласие лидера их контактных служб Эриха Скифа, а уж дальше дело за вами. Рассчитывайте примерно на год, а дальше готовьтесь держать ответ. Овчинников подошел к старинному бюро и поворошил пачку бумаг. - Первичные ориентации у нас две - Тиханский союз и Хасмонея, вероятнее всего, разговор начнется с ними. Вот тут у меня данные наблюдений за десять лет - увы, сие скудно, неполно и мало нам поможет, сплошь линейные характеристики - посмотрите. Но ничего, лиха беда начало, головы на плечах, есть у кого поучиться. Им там, по ту сторону Окна, начинать было легче - международный Инфор, Мировой совет, не было всех этих послевоенных границ - мы, конечно, на голом месте, но оснащенность у нас сейчас неплохая, и... на вас вся надежда, друзья мои.

В мотеле Холл поставил машину под навес, к середине ночи потеплело, редкие игольчатые снежинки сменил дождь, капли гулко барабанили по крыше, спать не хотелось. Холл вынес на крыльцо домика стул и курил, глядя в темноту, скупо украшенную далекими огоньками. Да, Овчинников сгинул как мираж. Что же, все их контактные построения тоже были фантомом, созданным его воображением? Не химера ли вообще некий чистый, абстрактный контакт? Может быть, оппоненты справедливо пугали их лавиной детерминированных частностей, в которой им якобы суждено было захлебнуться? Может быть, да, может быть, и нет. Если бы Овчинникову дать еще год, если бы они успели полностью опробовать их построения... Что же, по крайней мере, он целый год со спокойной совестью смотрел в глаза Анне. Государственная деятельность тоже, оказывается, имеет свои преимущества. Как бы то ни было, он покинул электрифицированную готику университетов, торги, архивы, симпозиумы и окунулся в новую для себя жизнь. Контактное хозяйство разрослось мгновенно, все было невиданно, интересно, и впервые в жизни Холл принимал решения в международном масштабе - он делал это с надлежащей естественностью, хотя и не без внутреннего холодка, и сам процесс, что греха таить, доставлял ему удовольствие. После начального и довольно увлекательного периода теоретических и программных блужданий - максвелловские уровни, информационные площадки, экспресс-методики, скрининг-методики - дело пошло на лад весьма споро. Они успешно наработали две программы, провели обкатку в стимфальском ГВЦ, концы сходились с концами, и нищие книжные черви теории информации должны быть до гробовой доски благодарны этим экспериментам. Под началом у Холла по всему миру трудилось уже человек пятьдесят, не считая внештатных консультантов - вот, например, загадка: чем восприятие Рембрандта на шестом максвелловском уровне отличается от восприятия на восьмом? Холл прикрыл глаза и прислонился затылком к стене. Стена была шероховатая и влажная. Надо все же поспать, завтра опять ехать целый день. Хорошо спать под дождь. Где теперь все эти люди? Что стало с теми программами? Если отбросить всякую суету, их работы были неплохи, вот, помнится, музыка и живопись 13-15 веков, уж такая там была кривая распределения... У Кромвеля есть какая-то комиссия по контактам, Пол Мэрфи, что приезжал к Холлу в Герат, как раз оттуда, но чем они там занимаются - бог весть. Он постоянно был в разъездах - Стимфал, Институт, консультации с людьми Скифа, с экспертами; именно в ту пору Холл и познакомился со Звонарем - Гуго Сталбриджем, композитором и героем партизанской войны на Валентине. Сейчас он там президент и признанный лидер движения неприсоединения, даже, пишут, договорился с Леонидой, а ведь в шестидесятом они вместе подбирали резерв-блок для какой-то из музыкальных программ, вот как бывает. Тогда, проведенный дружеской рукой Звонаря за кулисы музыкального бизнеса, Холл был изумлен, и даже не столько тем, как глубоко проросла на этой ниве мафия, а тем, сколь широки и сложны международные связи преступных синдикатов - в том числе и со стимфальской администрацией. Воистину, по части соединения криминал всех стран намного обогнал пролетариат.
Домой, в Прагу, он стремился выбраться при любой возможности. Домой. Год с небольшим у него был дом. Возвращался обычно или через Эль-Хомру, или через Неваду, край родной - господи, ни разу не заехал к матери. Теперь почему-то кажется, что это всегда происходило зимней ночью, хотя бывало и лето, был и день, но память сохранила лишь морозную сухость пустыни, стыки бледных мозаичных плит под ногами и желтые цифры в черном небе - "23.46... 23.47" ; с космодрома он звонил в службу обеспечения, и в аэропорту его ждал киборг с машиной и заготовленным букетом темно-красных роз. Лифт поднимал его на их верхотуру, Анна открывала дверь... Чаще, правда, открывала ее мать, и цветы Холл вручал ей, попадались еще разные гости... Бог с ним. Неважно. Однажды утром, зимой, кажется, в праздники, идти никуда не надо, он проснулся первым, неслышно встал и подошел к окну. Светло; внизу, на крышах, лежал снег, он смотрел на них с высоты птичьего полета; далеко, в синей дымке рисовались шпили университета, стекло было холодным, а в комнате было тепло, и за его спиной спала Анна, он слышал ее дыхание... Минута - недолго, но в эту минуту в нем прозвучал Глас Божий, шепнувший - ободрись, не напрасно. Эти заснеженные пражские крыши он потом не раз вспоминал в компании двух неразлучных подружек - грязи и смерти, и знал, что отпущенное ему счастье он получил полной мерой. Можно, правда, вспомнить и другое. Нет, нельзя. Сдавив фильтр, Холл растер окурок о каблук и щелчком выбросил в промозглую весеннюю ночь. О другом приказано забыть. Все слишком быстро кончилось, чтобы помнить ссоры, споры и прочую дребедень.

Тогда Анна еще выбирала между строительным дизайном, аспирантурой и восточными танцами. Она болела, и Холл сначала устроил ее в парижский онкоцентр, потом возил в Москву, а затем - в Стимфал, там она пролежала дольше всего. Прямо из клиники они ездили на приемы и вечера, в конце того года их было особенно много, и Анна имела несомненный успех: она вела себя естественно, а это много значило - ни ум, ни красота никого на здешних паркетах удивить уже не могли. Пару раз сам Дж. Дж. церемонно пожал ей руку - на Холла это произвело гораздо большее впечатление, чем на нее. Холл начал постепенно выдвигаться в своем контактном ведомстве. Может быть, тут сыграли роль симпатии Овчинникова и Скифа, или он и впрямь лучше остальных сумел ухватить суть дела - сказать трудно. Надо сказать, что никто из его коллег и не стремился взвалить на себя бремя административных решений, так что Холла в шутку уже называли генеральным директором Контакта, и доля правды в этой шутке неуклонно росла. Но дальше... Дальше реальность перешла в наваждение, ориентиры потерялись, и к тому времени, когда вещи встали на свои места, все было кончено, и пошел иной отсчет. На исходе был шестидесятый год, Анна лежала в Первой клинике Пражской медицинской академии; колючее слово "аденокарцинома" тяжко вдвинулось в жизнь Холла. Он бросил стимфальские дела на Брида, а сам сидел в Праге с двумя ассистентами; Анну лечил тот бородатый эфиоп, кажется, Калвелл. Бесконечно отдаленный, и все же не угасший отголосок кошмара тех дней проникает даже сюда, в этот мотель, сквозь прессованные из строительных отходов стены. В Праге у Холла не было собственного ключа к экспрессинфору, и обо всех событиях он узнал из газет и по телевидению, второго ноября.
Какая была осень? Ничего не осталось в памяти. Анну оперировали как будто шестого. Или четвертого? Забыл. Холл вернулся в домик, снял пальто и улегся на кровать, глядя в окно и заложив руки за голову. Овчинников с Кромвелем не ладили давно, вообще никогда не ладили. Кромвель говорил, что идти в Систему и приграничье рано, что нет инфраструктуры, и если напросимся на второй Криптон, то придется во сто крат хуже, потому что с Системой шутки плохи. Культурное проникновение, отвечал Овчинников, контакт и политика открытых дверей, "овчинниковская ересь", вот как это называлось, думал Холл, лежа на своей собранной из красных изогнутых трубок кровати. Нет, Анну оперировали именно четвертого. А за два дня до этого, второго ноября, Серебряный Джон отправился на ежегодный отдых в Контактерскую Деревню Института. Спустя час после его перехода через канал Окна группа офицеров во главе с генералом Самариным блокировала переход. Окно было перекрыто, все отношения со структурами соседнего мира прерваны, и Дж. Дж., таким образом, утрачивал надежду когда-нибудь закончить отпуск. Одновременно в Стимфале произошло то, что называют государственным переворотом - кромвелевская администрация была устранена, и к власти пришло правительство Радомира Овчинникова. Умница Овчинников, думал Холл, как же обманул тебя этот седой дьявол? На что ты надеялся? Что упустил? И если бы не Алурский переход, вышло бы хоть что-нибудь из этой твоей затеи? Ох, что-то не верится... А с переходом - да, это был подвох. Никому и в голову не приходило, что от Аналогов можно вернуться еще одним путем - через Алурскую трансферацию. Знал об этом один Кромвель, и еще - его старинный друг Глостер, директор НИИМС, физик, автор теории перехода и пространственных перекрестков. Глостер говорил, что покончил с политикой ради науки, да, как видно, покончил он с политикой, но не с политиками, тем паче что львиная доля его науки оплачивалась стимфальскими деньгами. Вот как все вышло. Кромвель дал сорнякам взойти, перед тем как перепахать поле.
Наступил смутный месяц "ереси". Потребовался какой-то отчет, не то заключение, и Холл писал его дома, в Праге, каждую минуту ожидая звонка из клиники, и чтобы не рвать нервы, поставил себе отдельный телефон с монитором для связи со своими людьми из контактных групп. Все перемешалось в те дни - темнокожий Калвелл, сводки, консилиум, реанимация, капельница, долгозвучная медицинская латынь, овчинниковские реформы, о которых говорил приемник в машине - упразднение внутренних гарнизонов, брожение в армии, перестановки в "Трансгалактик Интернешнл", отчет - черт знает, о чем он там писал - и снова Калвелл, снова консилиум. Анна держалась изумительно. Ее глаза, лицо с недобрым горящим румянцем - она всегда улыбалась ему, даже когда была уже не в силах поднять голову от подушки. Странное спокойствие снизошло на нее в то время, и лишь однажды она спросила без всякого ужаса: "Хедли, я умираю?". Впервые в ее голосе он услышал искреннюю веру в его любовь, и еще - печальную просьбу о прощении за всю ее невольную вину в их нескладной семейной жизни. Было ли это раскаянием, дарящим надежду, или просто минутой, рожденной страхом смерти? Проклятый африканец, почему ты так поздно взялся за скальпель! Узорчатая тень от козырька над крыльцом лежала на оконном стекле. Значит, все-таки она верила. Глупо сомневаться - иначе ничего и быть не могло. Или могло?

Звезда Овчинникова закатилась стремительно, и чаши весов почти не колебались. Третьего декабря, ночью, открыв Алурский переход, на станции Ригль-4 высадился Кромвель. Он был один, если не считать робота-хранителя. Никто, и в первую очередь Овчинников, этого не ожидал, и прежде, чем перекрыли каналы связи, Дж. Дж. обратился к армии с речью. Она была очень короткой - Серебряный Джон назвал политику Овчинникова гибельной и пообещал амнистию всем тем, кто сохранит верность законному правительству и присяге. Спустя пять часов генерал Халл Маккензи, Бешеный, тот, что некогда снял Холла с Ригля-18 и которого Дж. Дж. то возвращал обратно в полковники, то снова жаловал в генералы, а то и сажал под арест - в зависимости от дикости очередной выходки, - поднял ремонтный батальон, в который сослал его Овчинников, и на глазах у всей армии отправился на подмогу Кромвелю. Это была безусловная наглость, но на пути через сектор Бешеному практически не пришлось расчехлить орудий - и это ясно показало, что дни Овчинникова сочтены. Общая растерянность кончилась, вернулся старый хозяин. Теперь все решало время. После затянувшейся паузы Овчинников приказал блокировать Ригль-4 и тем самым объявил гражданскую войну в пределах Стимфальского союза. Но к станции уже подошел Шестой флот адмирала Ромодановского, и с борта флагманского авианосца "Арес" Кромвель уже командовал верными ему войсками. За исключением трех-четырех мест, сопротивления он нигде не встретил, новый командующий объединенными силами блока Джонстон Блэйк добровольно сложил с себя полномочия после того, как ему сообщили распоряжение Кромвеля: "Передайте этому старому дураку, чтобы не вздумал застрелиться", а Блэйк, успевший присягнуть Овчинникову, всерьез об этом подумывал. Девятнадцатого декабря Овчинников был арестован, а двадцать третьего Кромвель вернулся в свою резиденцию в Стимфале. Началось разбирательство.
Никакого грандиозного судилища, однако, Дж. Дж. устраивать не стал, видимо желая представить произошедшее как досадный эпизод. Лишь через год Верховный трибунал приступил к официальным слушаниям и без всякой шумихи, при фактически закрытых дверях, приговорил одиннадцать человек среднего звания из команды Овчинникова к различным, отнюдь не чрезмерным срокам. Если не считать волны всевозможных понижений и разжаловании, то этим дело вроде бы и ограничилось. Но за этот год в армии и других ведомствах произошли перемены весьма серьезные. Будучи уже в Герате, по служебному справочнику новых назначений. Холл прикинул, что по самым скромным подсчетам освободилась треть должностей сверху донизу. Люди, занимавшие их, исчезли неизвестно куда, и никто не спросил об их судьбе, суда для них не было, было только следствие и был приговор. Многих Холл потом встречал на Территории и Валентине, некоторые впоследствии, вероятно, вернулись, некоторые сгинули навсегда. Глава же всего предприятия, Овчинников, даже не был осужден, а просто направлен губернатором на захолустную Басру-6, где менее чем через полгода скончался от неизвестной эндемичной болезни.
Анна умерла двадцатого, во вторник утром. Это, думалось Холлу, была ее прощальная победа - она увидела утро следующего дня. Соответствующей моменту трагической ясности у Холла в душе не было, напротив, творились сумбур, мешанина и одновременно - непонятная окостенелость. Много разновидностей любви может жить в человеческой душе - любят и родную мать, и жену, и старую собаку, и чашку с отколотой ручкой. Но та часть души, где любовь еще и вера, и надежда на того самого, одного-единственного человека, зыбкий и восхитительный, как сказка, мост к другому сердцу - эта часть его души сгинула навсегда, оставив после себя рубец, как после инфаркта. Сохранилась симпатия, привязанность, чувство товарищества, которое всегда чуть-чуть чувство собственности, остался голос плоти и черт знает что еще, и вместе с этим всем - ледяной оскал одиночества. Хоронили в четверг. Вид у Анны был печальный и торжественный, Холл вдруг вспомнил о ее предках, нескольких поколениях славянских революционеров, которыми она втайне гордилась. После всего он стоял один, сунув руки в карманы распахнутого пальто, падал снег, было белым-бело, Холл тупо смотрел на свеженасыпанный рыжий холмик, и мысль о том, что сейчас нужно куда-то ехать и что-то делать, казалась ему безумной. Но он поехал, и сел за стол, и вошли те двое, и спросили: "Доктор Холл?", и настали новые времена.
Его отвезли в Стимфал, на 62-ю, и там-то он и остался без часов и кольца, а также обрядился в не лишенные изящества синие джинсы, такую же куртку с белой надписью на спине "8 БЛОК" и кепку с той же цифрой. С одеялом и миской в руках, в сопровождении молчаливого человека он долго шел по длинным коридорам, опускался и поднимался на лифтах - так что даже перестал понимать: на земле он находится или под землей, - миновал немало решетчатых дверей и в конце концов попал в царство вечного дневного света, где стены с колючей тюремной лепниной выкрашены полимерной краской, где фасад отведенной тебе клетушки изображают эмалированные прутья, и сливные бачки унитазов стройным рядом выглядывают в коридор. Это место именовалось "обезьянник", или, более официально, следственный изолятор. Отсюда Холла переводили только один раз, неизвестно зачем, на другой этаж в настоящую камеру с дверью на цепи, волчком и маленьким люком, через который ему подавали еду и бритву. Потом его снова отвели в обезьянник, но уже в другую ячейку. Бог с ней, с баландой и прочим, хуже всего было с куревом. Курить можно было только на допросах у следователя, тот угощал Холла сигаретами, фамилия у него была какая-то сербская - кажется, Дибич. Или Гловбич. Этот следователь - как будто все же Гловбич - отнесся к Холлу со всей профессиональной серьезностью, тактику строил сложно и начал с отвлекающих теоретических вопросов. Но Холл этой игры не принял, отвечал уныло и односложно - нет, ни о каком заговоре не слышал, за время "ереси" был в Стимфале один раз, говорил с Овчинниковым о вещах, к политике отношения не имеющих, собственного отношения к событиям выработать не успел. Гловбич, по-видимому, ожидал другого эффекта от своих полемических хуков и клинчей. Они беседовали по восемь-десять часов в сутки, специалист он был, судя по всему, хорошего класса и перестроился очень быстро. Перед Холлом легли на стол копии черновиков - Овчинников при аресте не успел или не захотел уничтожить никаких документов, - и Холл впервые в жизни ощутил ужас, доходящий до физической дурноты. Он чуть было не попросил стакан воды. Здесь почти на каждой странице, где Кромвелю со товарищи через слово обещалось изгнание и забвение, рукой Овчинникова было написано его, Холла, имя. Там и сям среди косых завитушек почерка автора "Истории народов", мелочи диктофонного шрифта и вертикальных знаков равенства значилось: "поручить Холлу", "этим займется Холл" - и так далее, в том же духе. Ему изменили нервы - слава богу, ненадолго. Он было заговорил, что доктор Брид может подтвердить... потом остановился. Спасибо Анне даже за это - шок от ее смерти еще жил в нем и позволил вести себя с достоинством, отстранившись от краха, постигшего его собственную персону. - Я знаком с маршалом, - сказал Холл, глядя в шероховатый пластик парты, в которую был упрятан, - и если все это не подделка, то что бы я теперь ни говорил, моя участь решена. Признаваться мне не в чем. Единственное. что мне остается - это утверждать то, что было на самом деле - никогда Овчинников не делился со мной никакими политическими планами, и все вот это - для меня полнейшая загадка. Гловбич снова показался недовольным и ожидавшим, похоже, возражений иного рода, допросы продолжались. Кто присутствовал тогда-то в таком-то месте, что говорил такой-то, по каким каналам, кого можете назвать. Холл устало отвечал на все вопросы, его отводили обратно в обезьянник - помнится, в то время он приохотился спать на животе. Затем наступил перерыв. Холла оставили в покое, и дальше характер бесед изменился. В ход пошли записи и официальная документация. "Это ваша подпись?" Да, отвечал Холл, моя. "Прислушайтесь, это говорите вы или кто-то и. ваших сотрудников?" Это говорю я, признавал Холл. И финал. После обычных разговоров Гловбич замолчал, и с некоторым трудом, обратив взгляд вроде бы и на Холла, но несколько в сторону, произнес странную фразу со вполне, однако, очевидным смыслом: - Холл, я готов верить в вашу непричастность, но обстоятельства таковы, я надеюсь, вы сумеете меня понять. Еще неопределимый срок он проспал на своей койке, и по истечении этого срока вновь по коридорам и тоннелям был приведен в обширное прохладное помещение без мебели, с трубами, проходившими по потолку, и стенами, выкрашенными во все тот же ядовитый синий цвет. Тут собралось человек пятьдесят, все в таких же робах, как и у Холла, и совершенно неотличимые друг от друга. С небольшого возвышения человек в форме внутренних войск сообщил, не заглядывая ни в какую бумажку, что все присутствующие приговорены к пожизненной ссылке на Территорию; их по одному вывели во двор-колодец, там лежал снег - шел уже новый, шестьдесят первый год, Холл этого не знал; морозный воздух нес аромат гнилой стимфальской зимы - закружилась голова, свет резал глаза; всю компанию рассадили в машины и отвезли в аэропорт, там двое угрюмых молодых людей вкатили каждому по четыре кубика нембутала, и очнулся Холл уже в пункте формирования Форт-Бэннинг.

***
Да, уже светает. Он все-таки заснул. Двадцать минут седьмого. Холл размялся - как быстро привыкаешь и перестаешь замечать, что у тебя на месте обе руки! - побрился, поплескался в холодной воде, помассировал глазные яблоки - ничего, голова как будто ясная. Не накидывая пальто, протер у машины лобовое стекло, и через минуту автомобиль, урча, вынес его на шоссе. Завтракать, чудо японского машиностроения, будем в Нитре. Территория. Она забрала десять лет его жизни. Десять лет он был ее частью - как лес, как вода, как звери в этом лесу и рыбы в этой воде. О Территории придется рассказать особо. В позапрошлом веке, в Т-14, что означает сектор, противоположный Валентине, в никому не ведомой тьмутаракани обнаружили планетологический феномен, который назвали Пленкой. Каким образом эта космическая диковина возникла, объяснить никто не мог, и аналогов ей нигде не было. Максимальная толщина ее достигала 10000 - 15 000 километров, а местами падала до 6 000 - 7 000, по площади же пленка сравнима примерно с четвертью площади теоретической орбиты Меркурия, а по форме представляет собой неправильную полусферу. Эту фигуру можно вообразить как половинку глобуса - изрядно помятую и рваную по краям, поставленную почти вертикально и в таком виде вращающуюся вокруг местного двойного солнца по орбите, напоминающей сильно сплющенную восьмерку. Кроме самого факта совершенно несуразных размеров, Пленка обладает еще одной особенностью, которая и определила весьма необычный характер ее освоения и истории. По неизвестным причинам - неизвестным не потому, что наука не могла их объяснить, а потому, что никто никогда их не изучал - давно, в общем, известное явление энергетической квант-рефракции достигает на Пленке колоссальных величин. То, что на Земле и Стимфале с трудом и не всегда фиксируют сверхчувствительные приборы, здесь стало настоящим бичом. Мало того, что на Пленке не шел ни спонтанный, ни индуцированный распад тяжелых элементов, и это разом перечеркивало все надежды на полезные ископаемые, тут отказывались работать хоть сколько-нибудь мощные генераторы, аккумуляторы и электродвигатели и сколько-нибудь заметно потребляющая электроника. Эта странность получила название Барьера. Барьер сильно неоднороден по высоте и концентрации, но в среднем поднимается над поверхностью на 100 - 150 километров, а насколько уходит вглубь, никто измерить не пытался. Никого это не интересовало. На кой черт, думал Холл, скользя взглядом по указателям и чувствуя, что сон снова начинает одолевать его, на кой черт было там что-то мерить и изучать, если все заранее знали, что ничего там нет и быть не может. Но именно с Барьера начинается первый период истории Пленки. При подходе планетарные движки шаттлов и яхт гасли на девяносто процентов мощностей и выше, вся навигация глохла, и в оставшиеся минуты пилотам предоставлялась возможность выяснить, кто что помнит из "Отче наш". Количество катастроф перекрыло все нормы. Пленку объявили опасной зоной, на нее продолжали высаживаться, ее забросали роботами и киборгами, и все с тем же результатом. Однако дело освоения все же сдвинулось с мертвой точки, потому что в этих необъяснимых тогда авариях - в чем некогда с удивлением убедился Холл, познакомившись со статистикой - уцелело не так уж мало народа, ибо интуиция и опыт перед лицом надвигающейся гибели творят порой любопытные вещи. Какой-то Патрик Флеминг, закрутив с перепугу и вопреки всякой логике непостижимый сверхъестественный штопор, умудрился посадить на Пленку целый десантный крейсер. Первые поселения таких робинзонов и наметили тот район с неопределенными границами, который впоследствии нарекли Территорией. Лет через двадцать с физической сущностью Барьера разобрались, и аварий больше не было. При ООН создали Комитет содействия, и на Пленку по несколько раз в год сбрасывали медикаменты, почту, оружие и прочее, используя для этого планерную авиацию, всевозможные слабосильные моторчики и парашютную технику. Тем не менее население Территории продолжало увеличиваться, и отнюдь не только за счет естественного прироста. Уже в те времена на Территорию ссылали, учитывая стопроцентную гарантию невозвращения; сюда бежали - от закона и от беззакония, от непонимания и от понимания слишком хорошего. В больших количествах на Территорию мигрировали отшельники, сектанты и представители нетрадиционных религиозных течений в надежде основать что-то нетривиальное в церковном плане. В результате в местной политике значительную роль играл клерикальный элемент, и даже Холл - довольно закоренелый безбожник - был короткое время членом приходского совета. Второй этап в развитии Территории наступил в начале прошлого века. В это время в Стимфале и на Дархане практически одновременно было изобретено устройство, названное в одном случае "ромашка", а в другом - "медуза", которое своеобразным лифтовым путем дало возможность покончить с обособленностью Территорий. Около двухсот маломощных двигателей, не попадающих под действие рефракции, закольцованные в один пакет, поднимали вполне солидный даже для современных масштабов контейнер к верхней границе Барьера, сюда подходил ракетный катер - в холловские времена "Ял-Скевенджер-601" - и на инерционной траектории контейнер забирал, на его место пристыковывая новый, после чего направлялся к дрейфующему на безопасном расстоянии стандартному грузовику, а "ромашка" тем же порядком возвращалась на землю. Никаких особенных изменений новая эпоха, однако, не принесла. Появились стимфальская и дарханская Территории, появилась администрация, не очень понятно что администрирующая, поскольку малочисленность и колоссальная распыленность территориальных поселений, между которыми лежали многие сотни, а порой и тысячи миль никем не хоженых лесных дебрей, лишала централизованную власть всякого смысла. Началась торговля - в основном кое-какой дичью и натуральными мехами - в смехотворных масштабах из-за полнейшей нерентабельности; до крайности чахлый туризм - все то же самое можно было найти гораздо ближе и дешевле. Единственное, для чего годились эти места - для тюрьмы и ссылки, Для этого они и использовались, и даже это не окупалось. Так безрадостно выглядели края, куда в феврале шестьдесят первого вместе с партией других ссыльных прибыл, завернутый во вкладыш от спального мешка, спящий безмятежным химическим сном государственный преступник Хедли Холл. Ему предстояло воевать почти во всех районах Территории, на Границе и за Границей, поэтому, покончив с историей, придется сказать несколько слов о здешней географии. В отличие от Галлии, Территория делится на четыре части, хотя деление это весьма и весьма условное. Северо-Запад (истинный Северо-Запад, так как первопоселенцы, лишенные компаса и сбитые с толку особенностями вращения Пленки вокруг солнца, последовали земным аналогиям и перепутали стороны света, что отразилось в названиях) - это земля обетованная. Здесь находится полуофициальная столица - Монтерей, здесь резиденция генерал-губернатора, здесь взлетают и садятся "ромашки" и можно говорить о таком нереальном для Территории показателе, как плотность населения. Южнее, а точнее, экваториальное монтерейских баз лежит Глостеровский Биосферный Заповедник, по площади равный не то трем, не то пяти Европам - по большей части непроходимые тростниковые топи, населенные всякой ползающей и прыгающей нечистью. Тут царит Глостеровский институт молекулярных и субмолекулярных структур - с бесчисленными отделениями и филиалами; здесь в территориальную болотную жижу вгоняются сумасшедшие деньги, на девственных ландшафтах ставятся эксперименты, рассчитанные на тридцать и пятьдесят лет; службы Заповедника оснащаются самой первоклассной техникой, сконструированной с учетом местных особенностей, - во времена Холла Заповедник считался самой влиятельной организацией на Территории. На восток и северо-восток от Монтерея простирается равнина, неизвестно почему названная Колонией - тысячи миль заболоченной тайги и буреломов, людей там можно найти лишь по берегам двух крупнейших рек - Учура и Пудожа, где по мшистым ягодникам бродят лоси и о белый сухостой вычесывают из шкуры энцефалитных клещей колониального издания. Юго-Восток, малярийные земли, там горная сельва забирается на Главный Водораздел, а на самом Востоке берет начало уж и вовсе гибельная низина, которая, как рассказывают, где-то выходит к океану. Теперь центр мира переместился на юг, за Водораздельный хребет, в кукурузный пояс, где клочковатые языки лесостепи врезаются в сходящие с гор леса, в тех местах Холл побывал уже после войны, и в ту пору это была такая же глухомань, как и везде.

Весной шестьдесят первого новоприбывших на Территорию спешно рассортировали - построили посреди пакгауза в чем мать родила, произвели перекличку, причем ни одного знакомого имени Холл не услышал, и большую часть сразу же куда-то увезли. Для Холла сделали исключение. Возможно, Гловбич сумел замолвить какое-то слово, или, что вероятнее всего, Кромвель, великий любитель вникать в мелочи, вспомнил о холловском Солнечном Кресте за Криптон и шевельнул пальцем - истины все равно не угадаешь, - но доктору предоставили выбор. Если он подпишет бумагу, в которой гарантирует свою лояльность к режиму, то получит серьезную привилегию - будет направлен в школу инструкторов. Без раздумий - ах, не видела Анна! - Холл подписал все бумаги о желании добровольно вступить и кровью искупить, и из Форт-Бэннинга, Монтерей, его на военном грузовике отвезли в учебный лагерь 34-го полка рейнджеров Форт-Брэгг, где ему предстояло стать инструктором диверсионно-разведывательной службы.
После криптонской эпопеи война с Дарханом считалась делом решенным, и Территорию, несмотря на удаленность и экономическую бесперспективность. Генеральный штаб полагал вполне реальным театром военных действий - обе стороны имели на ней базы, недосягаемые хранилища и прочее. Но Пленка - случай особый, от обычной армии толку здесь было мало, тут требовалось специальное оборудование и специальные люди - в частности, обученные вести войну как партизанскую, так и противопартизанскую. Проблема стояла нешуточная. Радиосвязь на Территории чудила как хотела - то пропадала, то вытворяла такое, во что и поверить трудно. Военные роботы и киборги не годились даже в металлолом. Прямоточная, гравитационная и Д-техника также, попадая в зону Барьера, едва успевала приказать долго жить. Электронное и импульсное оружие можно было с успехом использовать для устройства плетней и частоколов. Смех и слезы, но пришлось вспомнить такое древнекитайское изобретение как порох, благо современная химия сказала тут несколько слов; воскресили и старого сморкача-отравителя - двигатель внутреннего сгорания, и великий немец Рудольф Дизель по приезде на Территорию мог бы рассчитывать на цветы и военные оркестры. Безусловно, композиционные материалы, синтет-смеси и тому подобное, но все равно, снаряжение защитников земель отдаленных выглядело достаточно курьезно.
Итак, Форт-Брэгг. - Свои имена к такой-то матери забудьте, - сказал Мак-Говерн, лейтенант и старший инструктор. - Видите листок? Каждый выбирает себе прозвище по вкусу. Вот ты, каланча, - и он ткнул Холла двумя пальцами чуть ниже грудины, да так, что тот задохнулся на минуту, - ты будешь Джози. Память у меня прекрасная, кто ошибется - пеняйте на себя. Сзади вас склад. Теперь кругом и бегом. Холла одели в камуфляж - хитро-пятнистый трехцветный комбинезон (тогда он еще не знал, что ему на многие и долгие годы предстоит забыть, что такое гражданская одежда), при помощи хитроумных датчиков на ноге с великой тщательностью подобрали шнурованные сапоги на вибраме, вручили знаменитый берет с эмблемой в форме троянского коня, и начались муки, длившиеся четырнадцать месяцев. Были, не были ночные занятия - подъем в шесть. Кросс с полной выкладкой - пять километров, десять, пятнадцать, двадцать, потом все тридцать - не считая "контрольных бросков" на выживание. "Человек, - издевательски втолковывал Мак-Говерн своим полуживым и задыхающимся подопечным, - изначально устроен так, чтобы пробегать за день пятьдесят миль, и в конце этих пятидесяти миль убивать саблезубого тигра. Запомните, дурачье, вас могут перестрелять - на войне все бывает, вас могут перехитрить - если встретите гениального противника, но перебегать вас не должен никто. Без еды, без воды, когда вас уже считают трупами - все равно вы должны бежать. Тогда у вас есть шанс выжить". Завтрак. Затем обучение разным разностям: как устроен унитарный патрон центрального воспламенения, что такое шептало и затворная задержка, как в лесу определить где север, а где юг, как нужно есть сырой болотную крысу и как можно убить человека пустым магазином от автоматической винтовки, как сделать адскую машину из обыкновенной "лимонки" и пластиковой канистры, как надо бросать нож на шесть шагов, а как - на двенадцать, как снять товарища с мины-лягушки, и чем форменный берет может помочь против пулемета. Инструктор обязан безукоризненно водить автомобиль и вездеход, а также уметь поднять в воздух вертолет класса "Ирокез". Полоса препятствий. Легкий водолазный костюм. Минный шлагбаум. Запалы бывают трех типов. Обед. Идеологический час. Коварный Дархан. Всемирно-историческая миссия землян и личная заслуга маршала Кромвеля. Пинки и нравоучения всевидящего Мак-Говерна: "Точка Син. Плохо. Встать. Точка пяти болезней - оп! Вставай, глиста с поволокой, никак я вас не научу". Свою позицию старший инструктор излагал с предельной ясностью: - Сейчас вы, дурачье, меня ненавидите и готовы убить. Но те из вас, кто попадет в дело, будут вспоминать меня, как родного отца. И если хотя бы половина из них останется в живых, я буду считать, что бился с вами не зря.

В Форт-Брэгге он познакомился с Кантором. Тот был студентом до овчинниковских пертурбаций - "левый фронт", реформисты... Студентом. Сырое дыхание Валентины вдруг снова долетело до Холла. Как это вышло? Как только он увидел нижний фланец, нет, зеркальную стену шахты, нет, еще раньше - когда увидел арматуру в тоннеле, он должен был приказать: "Все назад!" - и Кантор сейчас сидел бы рядом. Холла начало потихоньку трясти, в нем, неторопливо наращивая обороты, пошла центрифуга приступа - сейчас будет скручивать внутренности и он не сможет вести машину. Но нет, его, слава богу, лечили и, слава богу, вылечили. Как и на кладбище, Холл усилием воли вынырнул из темной воды прошлого, затормозил, вышел из машины и перевел дух, прижав руки к полированному холоду металла. Его отпустило не сразу, и он сказал вслух: - Да, я не дал команды. Да, я потащил бронетранспортер в эту чертову шахту. Назад? Куда назад? Тут Холл наконец пришел в себя и огляделся. Пригород Нитры, мост, справа и слева проносятся контейнеровозы, сзади разноголосо сигналят - он загородил дорогу. Холл сел за руль, захлопнул дверцу и вернулся в строй. Да, посмотрели сейчас на каком-то экране, как он драл когтями эмаль на середине шоссе. Дело не в этом. Ладно, хорошо, пусть тогда на Валентине он не полез бы в этот колодец. Что тогда? Идти через Дугу Колена? Чушь собачья. Он не мог обойти шахту и, в конце концов, большую часть людей он вывел. В чем же дело? Ты отлично знаешь, в чем дело, сказала бы Анна, когда-то Сигрид тебе все очень хорошо объяснила. Это другое дело. Спроси там у самого Кантора - обвиняет он меня в чем-нибудь? Не болтай глупостей, ответила бы Анна, никогда Кантор тебя ни в чем не обвинит - ни на том, ни на этом свете. В Нитре, покупая бутерброды в полиэтиленовых пакетах, Холл обнаружил, что руки еще подрагивают и покачал головой. Химией его снабдили в достатке, но пить ее он не станет. Хватит. Кантор возник из случая. А случай этот пришел к Холлу весьма и весьма непростым путем. Холл попал в число "избранных" - лейтенант Мак-Говерн не шутя взялся сделать из долговязого курсанта Джози идеального солдата. Из каких соображений старший инструктор выбрал себе в жертву именно Холла - неизвестно, говорили, поспорил с кем-то на ящик коньяка, или, что вероятнее, это был странный род симпатии - Мак-Говерн вовсе не был садистом и прочил своему воспитаннику блестящую карьеру, что, кстати, и произошло, но воспитание это протекало по апробированной армейской методике, и жизнь Холла обратилась в ад. "Почему я все это терпел, - думал Холл, провожая глазами проносящиеся мимо рекламные щиты. - Не знаю. Нет объяснений". Теперь видны сто способов уклониться, сбежать, выбрать иной путь. Альтернатива? Изба в глуши, наркотики, беспробудное пьянство, смерть. Нет, дело не в этом. Что-то переменилось. Точнее, что-то открылось. Когда? Был момент... момент какого-то странного перехода. Он делал себе военный макияж, раскрашивал физиономию специальным гримом, глядя в маленькое зеркальце - бритая голова, тонированное лицо, черная полоса через глаз, черное пятно через щеку и подбородок - чужой, незнакомый человек, все иначе, другое лицо, другая жизнь, все конкретно, ничего виртуального, ничего абстрактного - лес, нож, еда, винтовка, изначальность человеческих отношений. Тяжко? Да, тяжко. Но какое-то таинственное облегчение нашел он в этой тяжести - хотя в ту пору ему было не до философии. "Джози идет первым" - вот какой закон установил Мак-Говерн. Прыгать - первым; все - пять раз, Джози - десять. Бег - командирскую винтовку несет Джози. Отвечать - начинаем с Джози. А уж отработка приемов рукопашного боя - не о чем говорить, все самые изощренные демонстрации проводились на Холле. "Слушатель Джози, шаг вперед. Первая ката, слушать счет. Ага, мае-гери. Так. Теперь пресс. Теперь рамка. Хорошо. Бочка. Что, весь в дерьме? Ничего. Теперь спарринг - первая двойка, задайте этому Джози. Вторая двойка. Недурно. Третья двойка, взяли винтовки. Где у вас руки? Ладно, пусть так. Джози, нож". И так до бесконечности. Холл почернел, отощал, словно медведь-шатун, каждый вечер и каждое утро возвращался в казарменный барак полуживой и избитый. Так прошел месяц, второй, прошло полгода, а может быть, и больше. Однажды на финише ежедневной двадцатикилометровой дистанции Холл с оторопью заметил, что не задыхается. Синяки у него поджили, а костяшки указательного и среднего пальцев срослись и на той, и на другой руке. Выяснилось, что в лагере есть библиотека, а на кухне среди поваров работает женщина. Холл машинально взглянул на свои руки, лежащие на руле. Клешни оставались на обеих, хотя правую руку ему подсаживали в Сэйлор-Госпитале, на пути с Валентины в Стимфал, врачи второпях не очень вникли в суть дела и во время инициации консерванта в рост придали ему форму зеркального отражения, по образу и подобию когда-то изуродованной в Форт-Брэгге лапы. И санитаров в Стимфале он раскидывал уже двумя руками, щедро демонстрируя достижения современной микрохирургии.

Итак, через полгода жизнь Холла перешла в иную фазу. В тот день, когда он это осознал, они и познакомились с Кантором. Впрочем, нет, это было вечером. А днем Мак-Говерн, как всегда, на потеху публике, погнал его показывать класс на рамке. В рамку вставляли кирпич, и его требовалось сломать. Холл давно уже, сначала по распоряжению Мак-Говерна, а потом и без него, вместо положенных ежедневных ста ударов по доске отстукивал две тысячи. В тот день в нем что-то сдвинулось, он переступил какой-то рубеж. Холл установил кирпич, затем, чуть помедлив, поставил второй, а за ним - третий и четвертый. Строй перестал дышать. Мак-Говерн сложил губы трубочкой и внимательно наблюдал. Холл тщательно сложил пальцы и с классическим взвизгом невидимым глазу движением проломил всю кладку. Он остался единственным, кто не был удивлен. Мак-Говерн молчал, наверное, минуту, потом сказал: - На тебя кирпичей не напасешься. Следующий. Потом было еще много чего, но после ужина никуда не погнали, и он улегся на свою верхнюю койку и, глядя в близкий потолок, прислушивался к тому, как ему хорошо и спокойно. А блок тем временем приступил к вечерним развлечениям с Кантором. Собственно, Холл не знал, что это Кантор, и даже клички его не помнил, в блоке постоянно над кем-то измывались, и в большинстве случаев это был "тот самый парень" - невероятно неуклюжий и столь же невероятно живучий. Каким-то таинственным образом он умудрился пройти все этапы отбоpa - отсев в их группе инструкторов-диверсантов был колоссальный: из ста пятидесяти человек, прибывших полгода назад в Форт-Брэгг - людей молодых и на вид вполне крепких - осталось не больше сорока. Прочих, не проявивших должных талантов и не выдержавших нагрузок, отправили по каким-то другим службам. Но этот бедолага - вечно последний в списке успевающих - вынес все, однако по внутреннему табелю о рангах угодил в самую низшую касту. Холла никогда особенно не трогали - трудно сказать, почему - то ли из солидарности и всеобщей ненависти к Мак-Говерну, а может быть, потому, что он и без того каждый день представлял собой ходячий фарш. Возможен и такой психологический феномен, что спустя некоторое время неистребимый Джози стал настолько ассоциироваться с учебно-инструктивным оборудованием - что-то наподобие живого тренажера, - что относиться к нему как к человеку было бы нелепо. Вдобавок держался он замкнуто, знакомств ни с кем не водил, и странное внимание к нему Мак-Говерна придавало этому некий зловещий оттенок. Ко всему прочему, Холл и впрямь вышел в "классики" - всем было прекрасно известно, что в результате своих мучений Джози свободно бьет с любой ноги на высоту собственного отнюдь не малого роста, и затевать с ним разговор менее чем вшестером - как и полагалось на занятиях - нелогично с медицинской точки зрения. Поэтому Холл находился в некой полосе отчуждения - но в тот вечер он ее покинул. Всем командовал Кабан Гаррис - парень немногим ниже Холла, а в плечах, пожалуй, пошире. Судя по изобретательности в отношении всяких пакостей он, похоже, где-то учился; волосы у него, помнится, были темные. Когда Холл свесился с нар взглянуть, в чем дело, беднягу Кантора уже поставили на четвереньки, и вся Гаррисова компания выстроилась вокруг. Неизвестно, что они там затевали, и никто теперь не узнает, потому что как раз в этот момент Холл соскочил с койки и отправился завоевывать место на иерархической лестнице блока. Войдя в круг. Холл сказал: - Отпустите его. Это мой друг. Кабан на секунду растерялся. Он видал всякие виды, но после сегодняшних занятий все в красках представляли себе ощущения человека, которого Джози хватил своей ручищей; будь другая ситуация, Гаррис бы уступил, но здесь решался вопрос политический. Если появится кто-то, кто будет указывать, что Кабану можно делать, а что нет, все лидерство летит к черту. Кабан радостно оскалился. Холл тоже улыбался ему, как родному. Их было десять против одного, это вдохновляло, все стояли возле Кантора, как возле жертвенного тельца. Гаррис зачаровывающе глядел на Холла, и Холл отлично знал, чего тот ждет, он и сам этого ждал. Сейчас к нему сзади, тоже на четвереньках, беззвучно подкатывается один из гаррисовских шакалов. Холл даже знал, кто именно - маленький, с белыми усиками, - с тем, чтобы в решительный момент толкнуть Холла под коленки, чтобы он полетел через него вверх ногами, а уж тут Кабан себя покажет. Подождав мгновенье, пока он поудобнее устроится, Холл прикинул, где у этого белоусика голова и, согласно методе, выбросив вперед обе руки, ударил ногой что было силы назад. Вышло удачно, раздался показательный хлопок, под пяткой хрустнуло и провалилось; не теряя ни секунды, для закрепления успеха он подпрыгнул, задрав носки сапог, и тут ему повезло меньше, белоусик, оказывается, повалился на бок, и Холл, приземлившись, вместо положенного плеча сломал ему ключицу и несколько ребер, да и сам чуть не упал. Это и спасло Кабана - когда тот бросился. Холл не успел принять стойку и доверить жизнь Гарриса Богу и кентосам - пришлось просто хлестнуть его по виску в манере "рука-бич", когда он проносился мимо. Холл тотчас же развернулся, ожидая, что тут-то все и начнется, но ничего не началось, а напротив, все закончилось. Политические дебаты завершились, сумасшедших больше не нашлось, Гаррис с головой на плече лежал поперек кровати у стены, остановившей его неудержимый бросок, ноги Кабана коленопреклоненно стояли на полу, пальцы рук скрючены, в прорези полузакрытых глаз матово светились белки. Парень с белыми усиками по-прежнему лежал на полу, из ноздрей, ушей и рта у него сочилась кровь, оловянные остановившиеся глаза сулили Джози поутру карцер. Единственный, кого события не коснулись, Кантор, продолжал уныло стоять на четырех точках, глядя в пол и ожидая решения своей участи. Холл легонько постучал его вибрамой по заду - вставай, комедия окончена. Потом было расследование, и Холл закономерно предполагал, что Мак-Говерн, по милому обыкновению, подвесит его за руки возле здешней иконы - леонардовской фигуры человека, вписанной в круг и квадрат, на которую были нанесены жизненно важные органы и болевые точки, - и прикажет превратить его в отбивную, но лейтенант, как ни странно, громов и молний не метал, а наоборот, лишь усмехнулся, причем усмешка его вышла одобрительной, после чего упрятал Джози в карцер всего на сутки и с едой. Из карцера его извлекли в воскресенье, когда слушателей школы повезли в Монтерей, в церковь, точнее сказать, развезли по церквям - инструктор был обязан верить хоть в какого-то, но Бога, это соблюдалось неукоснительно. Холл, поколебавшись в выборе авторитета, остановился на католическом варианте - здесь решающей оказалась его любовь к органной музыке. Кантор верил всерьез, и тогда в церкви они впервые поговорили. Пахло свечами, витражи лили разноцветный свет, на стенах почему-то висели знамена - судя по крестам, каких-то скандинавских стран. - Я вас узнал, доктор Холл, - шепотом сказал Кантор. - Я помню вас по Лейдену. Вы рассказывали нам о Брейгеле и Терлейке. Он говорил по-французски, и Холл, расслышав знакомый акцент, спросил: - Ты из Тулузы? - Да. А как вы догадались? - Догадался. - Доктор Холл, я должен вам сказать - я безусловно благодарен вам, но одобрить вашего поступка не могу и прошу вас больше так не делать. Мы не можем становиться на уровень этих людей, нам потом будет стыдно об этом вспомнить. Холл улыбнулся. Сегодняшняя горькая ирония уже тогда проникла в его натуру. - Сколько тебе лет? - Двадцать. - Я вижу, ты идеалист. А ты конформист, сказала бы Анна. Конформист, если не что-то похуже, уж слишком большую радость ты испытываешь от выполненного долга, и слишком уж тебе безразлично, перед кем этот долг. Постарайся припомнить, что стало с тем пареньком с пшеничными усами? У тебя испортился характер с тех пор, как ты умерла, подумал Холл. Да, белоусик этот умер. Сразу же. Я ломал ребра уже трупу. Да, я хотел вернуться. А чтобы вернуться, надо было выжить и выполнять их законы. Что ж, ты выполнял законы хорошо, даже очень. Мак-Говерн дал тебе блестящую характеристику, и ты оправдал доверие, и там у себя, в ниндомском гарнизоне, ты точно так же воспитывал своих подчиненных, пуская в ход весь арсенал макговерновских издевательств, и совершенно с его интонацией кричал "пресс!", когда прыгал по их животам с тремя автоматами на плечах. Даже Кантора не щадил. И правильно делал, что не щадил. По крайней мере, целы остались. Как бы то ни было, именно там, в бараке Форт-Брэгга ты убил своего первого человека на Территории, да и первого человека вообще, а вовсе не на Водоразделе, когда Хорст Фридрих повел вас против переселенцев. От Нитры до Варны вела прекрасно оборудованная трасса, и Холл, включив компьютер, бросил руль и опустил спинку сидения. Оранжевые цифры сообщали время, температуру, давление и расстояние; Холл перемотал пленку и поставил утренний блюз сначала.

Было дело. На Водоразделе зевнула разведка - в лесной войне случается: подкрадываешься, подкрадываешься к противнику и вдруг сталкиваешься нос к носу, без команды стрельба пошла с места в карьер. Но до этого много воды утекло - выбрасывали на лес и на болото, были гаррисовские реванши, техника выживания на местности, организовали даже дарханский плен и чуть не сожгли на костре, словно Орлеанскую деву, потом присяга, Мак-Говерн дал рекомендацию и Холла взяли в группу знаменитого Хорста Фридриха, а группе был приказ на Водораздел. В чем заключалась война? Шел и стрелял. Шел по качающемуся ковру болота, шел над бездонной топью, перепрыгивая с одного полузатопленного ствола на другой, шел по проклятому кочкарнику, где между осоковых бугров только и можно, что поставить ногу, и через пятьдесят метров начинаешь клясть день и час рождения; перед глазами вверх-вниз ныряет ранец впереди идущего, над головой - столб разнообразия из гнуса, мошки, комарья и слепней, под ногами - малярия и энцефалит. Диспозиция простая - переселенцы не промахиваются. Ни женщины, ни дети. Шли вокруг Ахала, и спустя какое-то время стало казаться, что ничего, кроме этого Ахала, в жизни нет и не было; перебросили в Олочу, и снова все до нее и кроме нее перестало существовать. Затем еще что-то и еще что-то, и, наконец, впереди поднялись хребты Водораздела с их тупо срезанными вершинами. Нигде и никогда Холл не встречал таких одуряюще-беспредельных просторов, как на Территории, запросто уничтожающих такое понятие, как время. Спеши или не спеши, день, час или неделя - разницы никакой. Под полозьями вертолета одна долина сменяет другую, за чашей котловины открывается следующая чаша, сосны и пихты неровными лестницами лезут вверх меж серо-зеленых песчаных осыпей, очередное плато проваливается назад, и вновь открывается равнина с ручьями и реками, и нет ей конца. Где-то там, среди богом забытых гор и лесов стояла и стоит, несомненно, по сию пору вода того озера, сжатого мысами, разрезанного отмелями. Действительно, долго рассуждать не пришлось, они как-то умудрились выйти прямо в центр лагеря, без всякого предисловия началась пальба, Фридрих заорал: "Направо по берегу!" - и Холл побежал - да, он бегал двадцать лет назад, теперь так не пробежишь, ломился как лось; берег был низкий, подтопленный, заросший ивняком или еще чем-то поэтическим, корни уходили прямо в воду, ноги срывались; весь в грязи, он продрался сквозь заросли и остановился. Они только что оттолкнулись, и от Холла их отделяло метров десять, не больше. Обычное берестяное каноэ, в нем три человека, один держал весло. Лодку медленно сносило, они, не двигаясь, смотрели на Холла, Холл смотрел на них и сжимал автоматическую винтовку, с энтузиазмом воскресшую из мертвых старушку М-16А2, калибр пять пятьдесят шесть, подствольник, тридцать патронов в шахматной компоновке. Пауза тянулась и тянулась, и вдруг один из тех опустил руку вниз, к укладке на дне, стандарт мышления, вбитый в голову Мак-Говерном, сработал как капкан - тот человек еще не успел ни к чему прикоснуться, а Холл уже стрелял. В три короткие очереди он разнес каноэ со всем содержимым, и свинцовоголовые энтузиасты со стальными сердцами, пронизав столь хлипкие преграды, кувыркаясь, с воем умчались прочь - срезать и увечить лозняк на противоположной стороне. Холл в растерянности еще посмотрел на круги и пузыри, потом пошел назад. Вот об этом эпизоде напоминала ему Анна. А возвратившись на поляну, он подошел к кострищу и здесь встретил первый из кошмаров, который война заслала ему в подсознание. Носилки - два деревца и прихваченная жилами пестрая телячья шкура; на них, лицом к лицу, лежали два трупа - женщина с пышными черными волосами и ребенок, оба уже сильно затронутые тлением. Кто это, куда несли их кочевники, почему не хоронили - ответить некому. Запах. Обонятельные галлюцинации преследовали Холла еще годы спустя. Их захватила горная зима, Фридрих дал ему группу, и Холл вывел ее - у него открылось редкостное чувство леса; теперь он мог идти сбоку от колонны, а также получил возможность самостоятельно выходить в эфир, размотав гофрированную антенну полевой рации. Благодаря этому его заново окрестили - это уже в третий раз. Весной шестьдесят второго на Водораздел прилетел самолично Аксель Рудель, тогдашний губернатор Территории, любимец Кромвеля, командир знаменитого "бронекопытного дивизиона", прославившегося неколебимой верностью во время овчинниковской ереси. Рукой в меховой перчатке он указывал по схеме направления и, помня, что позывные группы Холла были Тигр-16, говорил так: "... не более двух дней. Теперь вы, Тигр. Ваши люди..."

***
Ты быстро обнаглел, сказала бы Анна. Через полгода тебе уже дали старшего инструктора, предоставили право корректировать приказы, ты мгновенно откинул численный индекс и, прижимая к уху элмовский наушник, заявлял на весь Водораздел: "Панда-10, говорит Тигр, как слышите?" - уверенный, что никто не усомнится, о каком Тигре идет речь. А осенью шестьдесят второго года группы отозвали обратно в Монтерей, и Холлу вручили офицерскую фуражку с козырьком-желобом и все тем же троянским конем, только уже серебряным, начальственный "Кольт-44" и наградили десятью днями отпуска, полными невообразимой канцелярщины, после чего транспортный "Геркулес" перебросил его на восточную границу Колонии, в Озерный Край. Где ты расстрелял Гию Хидашели, сказала бы Анна, убил человека, который тебе ничего дурного не сделал. Да, убил, согласился Холл, выключил автопилот, сам взялся за руль и стал следить за белыми стрелами на бетоне. И не сделал он мне ничего плохого именно потому, что я его убил. Откуда ты знаешь? Ты дал ему сказать хоть слово? Не дал. И прекрати, это было на Территории, все равно что на том свете, и там была война, а война - это мясорубка, у которой ручку крутит случай. История действительно идиотская, потому что из нее сделали детектив, а из меня - героя этого детектива, и я не хочу об этом вспоминать. Вспомнишь, сказала бы Анна. Ты не захочешь со мной спорить. Убивать ты научился, а вот спорить - нет.
Господи. Ладно. Граница... Границей называлась неопределенная и территориально пульсирующая область, до которой доходили поселения и охотничьи маршруты, за которой начиналось в полном смысле слова неизвестно что. Эта кольцевая зона охватывала всю Территорию - как стимфальскую, так и дарханскую, - и на Востоке, в Колонии, проходила через местность, именуемую Озерный Край. Здесь Пудож, одна из самых крупных рек Территории, встречал на своем пути какие-то гранитные выходы, то ли поднявшиеся, то ли, наоборот, опустившиеся - Холл в этом не разбирался, - но могучий поток по такому случаю дробился на множество рукавов, захватывая громадные пространства тайги и отклоняясь все более на неизведанный восток, на западе оставлял страну тысячи, а может, и ста тысяч озер - край валунов, мхов, сосен и можжевельника. Тут, в деревушке Ниндома - даже и не в деревушке, а многодворном ските на лесистом острове - разместился бревенчатый форт, где и обосновался Холл со всем своим немногочисленным воинством, и где он неожиданно встретил Кантора, как и следовало ожидать, в самом плачевном состоянии. Называлось это одним словом - Гарнизон. В обязанности пограничников входило многое. Карты никакой нет, рядом - дарханские земли, а с Дарханом - ни мира, ни войны, так что гляди в оба. Начальник Гарнизона должен, во-первых, еженедельно докладывать в Монтерей обстановку, а значит, бдить и совершать рейды, во-вторых, быть готовым к принятию резервных подразделений, и в третьих, что самое главное, содействовать геодезической съемке. Зато ему предоставлялось право самостоятельно обменивать и закупать, а также, для успешного контроля обстановки в районе, затребовать группу огневой поддержки как с воздуха, так и с земли. Геодезическая экспедиция была единственной государственной организацией в Колонии. Аэрофотосъемка на Территории была затруднена, господствовал теодолит и прочий ветхозаветный инструментарий. Это все присказка, сказка же заключалась в том, что подлинными хозяевами Озерного Края считались отнюдь не монтерейские пограничники, каких бы тигров они ни присылали, а общины переселенцев с Валентины, бывшие пассажиры "грузинской баржи", которую когда-то, в начале Криптонской войны, привел на Валентину Гуго Звонарь. После победы, после отъезда Звонаря, не получив автономии, горские вожди герильи не поладили с Кромвелем, и тот, ничтоже сумняшеся, выставил их на Территорию, где они и поселились на границе Колонии. Дархан незамедлительно предложил им гражданство со всеми вытекающими отсюда последствиями, Стимфал в ответ предал анафеме, и хотя эта дипломатия ничего, по сути, не изменила в пограничных чащобах, многие с интересом ожидали, как поведет себя такая новая метла, как Тигр с Водораздела. Холл быстро развеял все сомнения. В осеннее половодье, рассадив в моторки тридцать человек, он нагрянул в переселенческие деревни, устроил пальбу, беготню и тарарам на всю Границу, затем, вернувшись в Ниндому, принялся строить учебный полигон. В Шамплейне - то есть на севере Озерного Края - видали разных нахалов, но Тигр, несомненно, потряс воображение старожилов. Здесь правили бал два брата - Ража и Гурам Сарчемелия, авторитеты более самобытные, нежели серьезные, и то, что в Ниндоме объявился какой-то бесноватый, поначалу взволновало их мало. Они не были провидцами. В низовьях Пудожа от их имени вел дела Гия Хидашели - красавец, силач и даже, по слухам, поэт, кумир и легенда. Ему и приказали - среди прочего разобраться в вопросе с Тигром. Речушка называлась Шомокша, а старичка этого, главу ниндомского скита, Холлу все хотелось назвать Щуром. Неважно, путь будет Щур. За долгую жизнь в этом не ведающем законов краю старый хитрец выучился ладить со всеми - с сарчемелиевскими скорыми на руку лейтенантами, с сопредельными дарханскими воеводами и со стимфальскими пограничными рейнджерами. Он регулярно бывал на подвластных Дархану землях и на это, по причине множественности его связей, приходилось смотреть сквозь пальцы - тем более что Щур наладил снабжение Гарнизона тамошними газетами и журналами, подписавшись совершенно официально - и Холлу пришлось овладевать дарханским. Но тогда они ехали на Шомокшу. Ехали, разумеется, на съемку. Все геодезические треноги уже погрузили, и тут-то к Холлу подошел Щур - приземистый дедок с молодыми зелеными глазами. По озерным лабиринтам и урочищам распространилась весть - Гия Хидашели на неделю раньше обычного снялся с летних стоянок в Ковде и направился в Шамплейн. Холлу тогда пришли в голову две мысли одновременно - первая та, что он теперь знает, где искать Гию, а вторая - что Щур, естественно, успел сообщить и где искать его, Холла. На следующий вечер они уже приплыли на место, и возле блокгауза, здоровенного сарая на фундаменте из камней, вытащили баркасы на берег. Холл прошелся до галечного мыса, посмотрел на протоку, на соседний высокий остров, где по воле оползня выдвинутые из бурелома лиственницы и кедры окунали кроны в воду, и его что-то толкнуло изнутри. Шомокша - правый приток Пудожа; если верить Щуру, Гия вышел в Шамплейн сутки назад, с сегодняшним днем - двое. Про здешний блокгауз знает вся тайга. Если Гия, выйдя из Ковды, повернет не на север, как все ждут, а на восток, то уже сегодня ночью он может быть на Шомокше. Течение беззвучно колыхало водоросли, над ними на секунду остановилась форель, мигнула серебряным боком и исчезла. Холл оглянулся на лес, скрывший лагерь, потом снова посмотрел на воду и остров. Вплотную тут не встанешь, но через пустошь всего метров сто. Пойдут ли они ночью? Он не выставил на ночь дозора и спал "волчьим сном" - просыпался каждые полчаса, косился на часы, и едва начало светать, тихо разбудил Кантора. Они подхватили винтовки и пошли на мыс. Изобразив классическую шестидесятиградусную позицию, Холл уложил Кантора глубже по берегу, в можжевельник, а сам уселся метрах в двадцати от воды, за горой плавника, среди отполированных временем коряг против устья протоки. В неверном утреннем свете каменная россыпь казалась серым пятном, мох - густой тенью, острова не было видно, над протокой плыл туман, и солнца было ждать еще долго. Холла пробирала дрожь, дерево отдавало холодом и влагой, тишина, ни дуновения ветерка. Глупо, думал Холл, иллюзия, могло запросто примерещиться, нет тут никого, нервы; что ж, и беды большой нет, полежим с Кантором пару часов... В этот момент, распоров завесу, из тумана длинным черным ножом выскользнула лодка и через минуту зашуршала днищем по едва прикрытой водой прибрежной гальке. Четыре человека, спрыгнув на мелководье, легко вытащили ее до половины на сушу и, не задерживаясь, пошли прямо на Холла. Четверо. Они шагали, не особенно оглядываясь по сторонам, быстро, но не торопились, свободно опирались руками о ремни своего оружия - два "галиля", стандартная тридцатизарядка, а тот, что шел впереди, нес маузер стволом вниз. Все чернобородые, в бараньих куртках мехом внутрь, в мягких сапогах. Да, тот шел впереди. Холл сразу понял, кто это. Он был высок, строен, но широк в плечах, иконописное лицо, темная грива волос, сросшиеся брови, клинья бороды поднимаются к глазам безукоризненно правильного разреза, бог ты мой, ему еще не было двадцати четырех! Гия. Он должен был пройти в пяти метрах от Холла. Чего он хотел? Напугать и посмеяться? Равнодушно убить? Предложить договориться? Легенда рисовала атамана оригиналом и выдумщиком, но Холл думал тогда совсем о другом. Дикая красота и сосредоточенно-вдохновенный вид таежного богатыря оказали на него странное действие. Этот человек шел наводить порядок у себя дома. Дома. Что за странная власть скрыта в этом слове? Холл вдруг вспомнил Лейден, ветви деревьев за окном сто двадцать седьмой семинарской аудитории, обшарпанный подоконник; он лежал, переплетя пальцы на шейке приклада, затворная ручка холодила мизинец, и происходящая ситуация показалась ему настолько идиотской и неправдоподобной, что начал разбирать смех, а тем временем Гия был уже в сорока шагах, можно было ясно различить шитье швов и пестрые клоки овчины на отвороте его куртки, прижатом тонким ремешком от деревянной кобуры. Холл вернулся к реальности. Когда они с Кантором поднялись и подошли, Гия был еще жив, еще сжимал в руке пистолет и, умирая, долго ворожил Холла испытующим взглядом, черты его оставались почти спокойными. Кантор обернулся. - Вроде наши стреляют, - сказал он, прислушиваясь. За лесом и вправду, докатываясь сквозь туман, перестукивались выстрелы. Холлу словно демон что-то шепнул. Он закинул равнодушного ко всему Гию на плечи и, скомандовав Кантору: "Тащи всех сюда", побежал к берегу. Пробитые и изуродованные тела, в которых вдоволь нагулялся эффект опрокидывающей пары, побросали в лодку и оттолкнули от берега; Холл поднял Гиев маузер и опустошил всю обойму, целя в борт ниже ватерлинии; увидев, как на торчащие в беспорядке руки и ноги ударили косые струйки, зашвырнул пистолет на середину протоки. Потом, взяв винтовки, побежали к блокгаузу. Там ничего выдающегося не случилось - на них с противоположного берега натолкнулся точно такой же, только дарханский, лесной патруль. Произошел обмен любезностями карандашного калибра, ни та, ни другая сторона чрезмерного пыла не проявила, вброд никто не полез, и засим мирно разошлись. Двоих поцарапало, убитых нет, моторы целы, рация тоже. Демон, смутивший Холла, оказался прав - Гия никому не сказал, что отправляется проведать Тигра, и когда старший Сарчемелия, Ража, двинулся разыскивать своего лейтенанта по всему Шамплейну, то не нашел ни кострища, ни стреляной гильзы. Мысль о Шомокше никому в голову не пришла, Гия пропал, как в воздухе растворился. Лишь Кантор просил Бога простить ему этот грех; слыша это, Холл лишь пожимал плечами. По Озерному Краю поползло очередное суеверие: дескать, Тигр продал душу дьяволу, если не того хлеще и сам он не из той компании, недаром говорит на всех языках, и его видели в нескольких местах одновременно, бедный Гия! Тигр этот колдун, дело ясное. И в Ниндоме давно нечисто. Колдун развернулся вовсю. В него стреляли, да не убили; он достроил свой полигон и провел там инструкторский семинар, исправно гонялся за братцами Сарчемелия - кстати, и они за ним, - и как-то раз обе компании встретились. Безымянное озерко в устье Пудожа - но роковое выяснение отношений не состоялось. К тому моменту и люди Сарчемелия, и люди Холла настолько изголодались и измучались, великий закон тайги: не поел - не пошел, что даже общая озверелость не смогла преодолеть упадок сил и заставить взяться за оружие. Оглядев друг друга на экскурсионный манер и ограничившись вялыми обещаниями, враждующие кланы расстались. Ража и Гурам Сарчемелия погибли нелепо и бессмысленно - год спустя обоих в припадке ярости застрелил Гуго Звонарь, когда они сдуру попытались взять его заложником во время переговоров о принятии переселенцами нейтрального статуса.

***
Так тянулось деревенское житье-бытье Холла, и неизвестно, куда бы оно в конце концов завело, если бы не события, открывшие новую страницу в летописи Территории. н начале нового, шестьдесят третьего года, близ поселка под названием Ртвели, ударил первый нефтяной фонтан. Сейсморазведка и всякая другая, проведенные в темпе хорошей лихорадки, подтвердили казавшееся некогда сказкой предположение: Территория полна нефти, как пирог - варенья, и запасы ее превосходят все доселе известное. Мысль о том, что углеводородное сырье для органического синтеза, стоимость которого до сих пор входила в первую десятку бюджетного списка всех государств, можно просто так выкачивать из земли, привела мировое сообщество в состояние, близкое к шоковому - даже если учесть, что добыча и доставка с Территории поднимали цену как минимум в пятьдесят раз. Когда схлынула волна первых восторгов, возник вопрос, который никого не волновал последние двести лет - а кому, собственно, принадлежит Территория? На это могли реально претендовать две державы - Дархан и Стимфальский союз. Дархан, бывший союзник недоброй памяти Криптона, был вынужден поставить сей юридический казус на повестку дня комиссии ООН, так как Стимфал по этому поводу хранил неопределенное молчание. Возникал зловещий вопрос "как делить?" - от него во все времена пахло порохом, а тут еще приходилось иметь дело с Кромвелем, который, как известно, ничего и ни с кем делить не желал. В Стимфале мало интересовались дебатами в комиссиях. Там со всей возможной быстротой строили танкерный флот, а для бесед с международной общественностью Кромвель откомандировал в Нью-Йорк заместителя начальника Генерального штаба, любимца столичных дам Женю Волхонского, поставив перед ним одну задачу - тянуть время. Поэтому Женя молчит да отнекивается до последней возможности, когда же окончательно припирают к стенке, он городит нечто сугубо косноязычное: следует-де Территорию разделить на сектора добычи. Пышноусый Фархад Ози, представитель Дархана, с обаятельнейшей улыбкой задает законный вопрос: как же именно уважаемый генерал собирается распределять сектора, учитывая, что нефть залегает хотя и щедро, но весьма неравномерно? Но Волхонский не торопится отвечать, не проявляя никакого интереса к политическим дискуссиям. Он круглые сутки разговаривает по телефону с Кромвелем, с начальниками штабов, с экспертами и десантными управлениями и разноцветными фломастерами делает пометки в большом календаре. Шла расконсервация заводов, производящих технику для Территории; Сто вторая, Одиннадцатая и Восьмая авиадесантная дивизии переброшены в Монтерей вместе со всеобъемлющим приказом, собственноручно отпечатанным роботом-хранителем Кромвеля красавицей Фондой, и в пункте семь этот приказ гласил: особую ценность приобретают кадры, знакомые с местной спецификой и прошедшие подготовку по ведению военных действий в условиях Территории, включая ссыльнопоселенцев, доказавших в боях - и все такое прочее, - таковым положена переаттестация, присвоение и повышение воинских званий по следующим категориям соответственно - и так далее. Ниндомский гарнизон переформирован, некий Тигр Холл направлен на переподготовку, а оттуда - на малярийный Юго-Восток; Кромвель приказал приступить к развертыванию программ "Нибелунг" и "Восточный лес", а также, под ведомством Первого десантного управления, срочно приступить к модернизации систем вооружения, адаптированных к использованию на Территории. В Стимфал прибыл глава международного транспортного концерна "Трансгалактик Интернешнл" Шелл Бэклерхорст. Он выразил озабоченность неурегулированностью юридической стороны проблемы. И в самом деле, пора было кончать комедию. На Дархане жили не дураки и не слепые, и дарханские "медузы" тоже возили на Территорию отнюдь не корзины с розами. Женя Волхонский, появившись на заседании комиссии с телеграммой Кромвеля в руке, заявил, что принцип распределения нефтеносных секторов будет такой - кто смел, тот и съел. После этого они с Фархадом Ози в присутствии коллег и всевозможных представителей сели за стол и без всяких проволочек заключили официальное соглашение. По Женевской конвенции война в космосе запрещена, если уж сумел вытащить нефть за Барьер - бог с тобой, вези куда хочешь. Это первое. Второе - бактериологическое, химическое и геофизическое оружие тоже применять нельзя. Все остальное можно. И началось.
Тут Холл сообразил, что прозевал указатель и попал на ведущую в верхний ярус эстакаду. Пришлось перестраиваться, выворачивать на "бабочку", но нет худа без добра - здесь на зеленой зоне оказалась закусочная с сырами,, соками, а также сопутствующими удобствами. Посмотрев на телефон, Холл вновь испытал желание взять трубку и поговорить с кем-то; сестра Анны развелась и теперь, кажется, живет у родителей - она не может его не помнить. Холл помедлил, держа руку на ключе зажигания. Нет. Выйдет глупая сцена, разговор ни о чем. Едем. Времени, кстати, осталось не так уж много.

В этой войне существовал тыл, а вот фронта не было, были месторождения, разбросанные по гигантской подкове, охватывавшей практически весь Юго-Восток и юг Водораздела. Западнее и севернее, ближе к Монтерею, чаще встречались районы, контролируемые Стимфалом; восточнее Колонии, в областях, прилегающих к Токару, господствовал Дархан, а на огромном пространстве между ними в полном беспорядке творили свою волю Случай и Удача, втыкая в несуществующую карту Территории черные иглы нефтяных вышек. Слоеный пирог, которого так боялся Отар Кергиани. В просторах меж стимфальскими и дарханскими опорными базами районы добычи лежали часто в шахматном порядке, с той лишь разницей, что шахматные клетки примыкают друг к другу без зазора, а месторождения разделяли многие сотни миль гор, низин и дебрей всех типов. Соединены были эти районы тропами, дорогами и тем, что приходилось называть дорогами, а если дело уж совсем плохо - воздушными мостами. Вокруг по дорогам и без дорог с переменным успехом шли боевые действия, танковые траки будоражили вязкую почву южно-территориальной сельвы, саперы наводили понтоны через красно-бурые воды бесчисленных рек, в небе ревели бомбардировщики, и вертолеты несли под брюхом многотонные контейнеры с горючим; злодействовали дефолианты и "римский плуг". Наступали великие времена. Да, это была не Колония. Воевали порой в майках, и грязевые разводы заменяли камуфляж. Проклятые дожди. Раскрашенные лица солдат. Что он там делал? В общем-то всегда одно и то же, разве что в двух вариантах. Где-то северней, южней, у черта на рогах, наметилось месторождение, или, по данным авиаразведки, скрытая активность противника, или нефтепровод, или все что угодно - и вот Тигр с его группой, человек двенадцать-пятнадцать, реже больше, чаще - меньше, нагрузившись оружием, консервами и взрывчаткой, садятся в вертолет, и тот, следуя на предельно малых высотах, доставляет их в точку заброса. От нее - карты, естественно, нет, скупые кроки на листе штабного альбома, но за то и ценят Тигра, что он где угодно отыщет дорогу - группа выходит к объекту и лежа в непосредственной близости от него на животах в иле и воде, под зарослями и орхидеями, ждет, пока Тигр оценит картину, глядя из-под пестро-волосатой накидки в роскошный рубиновый бинокль-дальномер, и сделает свое заключение. Затем Холл давал команду - скажем, вечером в ножи и рвануть всю эту кондобобину собственными силами, что часто с успехом и проделывали, если не какая-нибудь уж совсем развеселая встреча; или прилетали "Скайхоки", "Самумы" и обращали все и вся в ад и пламень, или выплывал из-за леса двуглавый "Чинук", зависал, свистя винтами и прижимая траву, разверзал чрево и высыпал из него таких же раскрашенных, только менее перемазанных зеленоберетников, которых мировая пресса дружно именовала "кромвелевскими головорезами". Дальше группу Тигра забирали, или она возвращалась на точку заброса, или их забывали, посчитав убитыми - такое случалось трижды, - и тогда приходилось выбираться самим, находя путь к реке. О, как это много значит - выйти к реке! Потом - недельный, реже двухнедельный, отдых в Монтерее, служба досуга войск и прочее. Там жила одна вдова, звали ее Матильда, фамилия... Бог с ней, с фамилией. По некоторым деталям Холл вычислил, что таких, как он, у нее еще двое. Интересно, всех ли она встречала с такой радостью? И каким волшебством умудрялась соблюдать график их чередования? Уму непостижимо, да, впрочем, и неважно. Такие размышления до добра не доводят. Матильда постоянно читала научные комиксы и обожала пересказывать их Холлу, а он лениво путался в ее открытиях и авантюрных гипотезах. "Знаешь, был такой огромный материк, Гондвана", - с жаром говорила вдова. "Здесь, в Монтерее?" - благодушно удивлялся Холл. Кормила она отменно, зато постоянно сокрушалась: "Какой ты все-таки темный, дремучий". "И такие люди тоже зачем-то нужны", - сонно отвечал Холл. Приезжая в Монтерей, он мог спать сутками. Что с ней стало в конце концов? Бог весть. Уехала куда-то. Впрочем, возможно и другое - рассказывали, будто ее дом попал в зону бомбардировки. Холл посмотрел на часы - кстати о Матильде, надо где-то остановиться и поесть.
Вариант второй мало чем отличался от первого. По данным разведки, слухов, догадок к какому-то аналогичному стимфальскому объекту направлялась группа похожего Тигра, но в дарханском оформлении. По такому случаю на одном из вероятных маршрутов - на перевале, волоке, в урочище - располагался Холл со своими парнями и поджидал эту группу, заготовив несколько сюрпризов, главной целью которых было не дать их радисту возможности взяться за ключ. Холл давно уже изменил старушке М-16 с ее капризным крохотулькой-затвором и принципиально не складывающимся прикладом, обратив свои симпатии к стейровской АУГ-77. Эта австрийская красавица показала себя гораздо надежнее среди воды и грязи, кроме того, благодаря булл-паповской схеме ствол у нее был задвинут глубоко внутрь, что сокращало размеры оружия раза в полтора, а "плавающий" затвор с накопителем отдачи превращал стрельбу в достаточно комфортное занятие. Вдобавок, сменный ствол, по габаритам и весу никак не осложнявший походный экстрим, менее чем за минуту превращал этот автомат во вполне пристойную снайперскую винтовку, что в немалой степени облегчало и без того тщательно ужимаемый диверсантский багаж. Кстати, именно для "стейра" выпускались патроны с пулями в молибденово-сульфидной оболочке, которые Холл любил и предпочитал всем остальным.

Оружие. Вот уж действительно проблема. Холл снова хмыкнул в тщетной попытке даже не улыбнуться, а усмехнуться. Да, вот так понимаешь, что ты и в самом деле псих. Господи, уже год прошел, а ему все еще неловко и неуютно без оружия. Да какое там неловко, иногда просто ужас охватывает - от пустоты под пальцами, и так и тянет еще разок заглянуть в бардачок или в багажник - неужели нет даже самого завалящего пистолета? Восемнадцать лет он ел, пил, засыпал и просыпался не расставаясь с оружием ни на минуту. Восемнадцать лет, день за днем, ночь за ночью с ним была эта комбинация железок, подпертых и схваченных пружинами - шептало, задержка, предохранитель, с аккумулятором или без, с порохом или без пороха, шестнадцать или тридцать универсальных решений любых, самых каверзных вопросов. Оружие стало частью его тела, и теперь он испытывал прямо-таки фантомную боль в ампутированном органе. Нет, даже еще хуже. Восемнадцать лет он сам был придатком к оружию, весь смысл его жизни заключался в том, чтобы эта штука выстрелила в нужное время в нужном месте. Ум, хитрость, опыт, интуиция были направлены на одно - убивай грамотно и вовремя. Просто и понятно. Безошибочная позиция на все времена. Небольшие затруднения - убивай немного народу. Большие - убивай больше. Как сто, как двести, как тысячу лет назад. А теперь он один в машине посреди дороги, и у него с собой нет даже перочинного ножа. Умом понимаешь, что нет никакой угрозы, а все равно - омерзительное ощущение скованности и болезненной растерянности.
Невозможно рассказать войну. Страшно? Конечно, страшно. Тоскливо? Включи рацию. Если батареи не сели. Тут за неделю постигаешь философию, на которую у тебя в другом месте ушла бы целая жизнь. Если проживешь эту неделю. Война сильно сжимает сроки, необходимые человеку для размышлений и выводов, и делает она это, не нарушая никаких законов, потому что здесь минуты и секунды вдесятеро длиннее, чем в мирной жизни. Когда пуля обожжет ухо и унесет прядь волос с головы, когда бог знает какие сутки ждешь выстрела сзади, спереди, справа, слева - в человеке начинаются любопытные процессы. От смерти отделяют не пятьдесят лет полной поучительных событий жизни, а десяток метров либо топкой, либо сухой земли, и поэтому разные итоги приходят на ум гораздо скорее. Существует, правда, и такой принцип - знай и умей. И не ленись. Если все делать правильно, вовремя закопаться, вовремя смазать и проверить, вспомнить вовремя - как, скажем, минометный снаряд ведет себя в лесу, а как - на болоте, это может здорово помочь. Если, конечно, не прямое попадание. Нет, все равно не скажешь. Даже в самом коротком бою есть одна такая секунда... Такая вот секунда была на Валентине у Кантора - он мог выбросить из бронетранспортера Холла, а мог выпрыгнуть сам. Кантор предпочел спасти то, что было уже явным трупом - ребята понесли его в Саскатун с единственной целью замуровать где-нибудь в замеченном месте, чтобы потом похоронить как полагается, - что можно было подумать о бездыханном теле, простреленном так, словно оно угодило под дисковую пилу, и при этом сгорела рука и полголовы. Встав на ноги, Холл охотно признал, что большинство мертвецов выглядит куда пристойнее. Пол Мэрфи привез ему в Герат конспект для автобиографии, там по числам было расписано, когда и в каких операциях он принимал участие, сам же Холл, как ни странно, многое позабыл. Человеку свойственно забывать все. Помнится часто какая-то чушь - как осколком срезало антенну, как портянки сварились в котелке вместе с кашей, и никто не решился подойти к костру с подземной дымовой трубой, как в Наоми, на переправе, мина попала в основание сруба, и они с Кантором на стене и скамье, приколоченной к стене, съехали по обрыв) прямо в воду - все решили, что им крышка, а их даже не оцарапало. В Наоми ему попался тот дарханский журнал.
***
Шестьдесят шестой год. Южный Водораздел. По компьютерным расчетам где-то здесь проходила генеральная нефтяная жила, какой-то уклон, подземная река, так что стоит лишь воткнуть трубу с краном - и вся нефть твоя. Само собой, ходили слухи, что дарханы эту диковину нашли, забурились, запрятались и вовсю качают. Одни говорили - Наова, другие - Наоми. Холл выскочил к этой Наоми уже после многих перипетий, потеряв пять человек из семнадцати и здорово полегчав в отношении провианта и боезапаса. Легендарный поселок был невелик и виртуозно замаскирован под заброшенную деревушку, никаких промыслов на виду, и наружная служба поставлена на уровне. Патрулировали два "Скорпиона", машины с одной забавной особенностью: в них проще влезть, чем вылезти. Когда одна такая махина затормозила посреди поселка, и из нее вылез не дежурный офицер, а всем известный Тигр, и с ним еще десять человек, удивление дарханского гарнизона продолжалось несколько дольше, чем следовало. К моменту, когда Холл спрыгнул с брони и побежал к домам, Наоми уже горела, как керосиновая лавка, было жарко и сумрачно. Хибара с двумя выходами, с той стороны стреляли, Холл ударил в дверь, она треснула пополам, он поднырнул под верхнюю половину и очутился внутри. Да, надо бы гранату, но уже не было. Здесь его встретили двое - один из тесного коридорчика, второй из комнаты. Первый обрушил на него винтовку, словно дубину, второй, оглянувшись на шум, пальнул из люгера. Холл мягко перекатился на спину, предоставив парню с винтовкой лететь через себя, положил автомат на бок и отдал должное тому, что в комнате; в него почти одновременно с Холлом попали и те, кто одолевал с противоположного выхода, так что дарханец на какой-то миг стал похож на старинный дымящий утюг. Правда, из утюгов вместе с дымом не вылетают кровавые жгуты. Пока он медленно заваливался в промежуток между столом и окном. Холл, все еще лежа, не слишком ловко уклонился от дарханского кинжала, по самые хромированные усы вошедшего в подгнившие доски пола.

***
Да, конечно, подгнившие. Он невольно провел рукой по шероховатому пластику приборной панели. Здесь такое и представить трудно. Бесконечные дожди. Кошмарная влажность. Ничего не сохнет. Гниль, плесень, грибок, жучок-древоточец в два месяца сжирает любую постройку. А москиты? А термиты и всевозможная пакость? Вода, и без того противная, кишит нечистью, дизентерия и понос как воздух.
Лучше не вспоминать. Что ж, он действительно уклонился от кинжала - изрядно помешал какой-то порожек, лезвие располосовало рукав комбинезона - и, добравшись до пистолета, утихомирил, наконец, своего не в меру горячего противника, навеки загасив одно его и без того темное восточное око с дивными ресницами. Высвободившись из-под навалившегося на него тела, Холл поднялся и подошел к окну. Стрельба почти затихла. - Кантор! Черт, да в чем это я весь... Где там Пек? Скажи, пусть возьмет двоих и быстро к бункеру, и Навашина ко мне со станцией, живо! Рядом с низким подоконником стоял стол, а за ним полусидел-полулежал третий дарханец, видимо, даже не успевший взяться за оружие. Из-под его руки, кренделем вывернутой на столешнице, пестрым веером свешивались страницы какого-то журнала. Приподняв мертвый локоть, Холл вытащил с одного края забрызганный кровью двенадцатый номер "Глобуса" - весьма полновесного дарханского издания. Со времен Ниндомы он не держал в руках ничего подобного, принялся листать и вдруг в изумлении остановился. На большой цветной фотографии был, несомненно, изображен он сам - по пояс в траве, в руке - винтовка, дикий взгляд куда-то в сторону, рот открыт, позади - дым. Холл мог бы поклясться, что в эту минуту он кричал: "Слева в цепь!" Поспешно вернувшись назад, он нашел начало статьи. Заголовок забылся, что-то вроде "Судьбы интеллигенции". Дарханский - дьявольски трудный язык, корни у него арабские, и ни в каком другом нет, пожалуй, такой разницы между устной и письменной речью. Но у Холла были способности к языкам. Автор спрашивал, как кромвелевский режим сказывается на деятелях культуры Стимфала, и сам же отвечал, что двояко. Есть противники существующих тенденций, подвергающиеся - тут следовала ссылка, которую Холл не совсем разобрал, что-то о вытеснении в нижележащие слои при репрессиях, об этом, похоже, писали раньше, - а есть конформисты всех родов, и крайнюю степень падения демонстрирует такой печальный феномен, как известный искусствовед с Земли Холл. В жизни он не думал, что его работы читают на Дархане, но вот, оказывается, читают, и вспоминают даже то, о чем он сам давно позабыл, а дальше так: первый необъяснимый шаг он совершил, возглавив - ого! - гегемонистски-агрессивное (или что-то в этом роде) ведомство Овчинникова. Тут автор свободно лепил разнообразные версии - не понимал ли Холл, шел ли сознательно, уступил ли нажиму и так далее. Зато теперь все ясно. Теперь доктор Холл не отбывает никаких сроков, отстаивая свои убеждения, как это предпочли сделать его коллеги, - нет, с той же легкостью, с какой он пошел на сделку с Овчинниковым, Холл заключил контракт со Стимфальским военным блоком и с оружием в руках защищает интересы кромвелевской деспотии. Он стал профессиональным убийцей, королем "зеленых беретов", славящимся своей изобретательностью и жестокостью. Вот такая гротескная картинка отношений ученого с тоталитарным режимом. Тут вошел Навашин с радиостанцией, столкнул труп на пол, освобождая себе место, и, увидев Холлову физиономию на развороте, спросил: "Про нас, что ли?" "Про нас", - ответил Холл "И что пишут?" "Что мы сволочи". Тогда Навашин коротко, но емко охарактеризовал умственные способности и некоторые интимные склонности авторов таких сочинений.
Шестьдесят седьмой год. Шоссе номер пятьдесят Монтерей - Парма. Так, одно только название, что шоссе. Ранен, благодарность командования, два месяца в госпитале, орденов не полагается - запись в офицерской книжке и денежная компенсация. Шестьдесят восьмой год. Сада. Операция "Меконг", ранен, благодарность командования, месяц госпиталя, повышен в звании. Шестьдесят девятый год. Чонбури. Это совсем дарханский тыл. Было дело. Повышен в звании. Семидесятый год. Заповедник. Это уже гримаса его военной судьбы, второго такого курьеза не было. Почему-то Заповедник в памяти смешался с Вонсоном - вероятно, потому, что это были самые отвратительные места, где ему пришлось побывать. В Вонсоне к ним подсадили фоторепортера, хотели целую группу, но Холл отвертелся. Впрочем, парень оказался ничего, никуда особенно не совался и даже прислал альбом фотографий с дарственной надписью. Куда этот альбом делся потом? Холл переворачивал страницы и не верил глазам. Оказывается, все это время они воевали в редкостных по красоте местах! Дьявольская сельва, на которую каждый день изливались ушаты ругани, являла собой изумительную гамму зеленых тонов - от нежно-дымчатого до густо-изумрудного; непроходимые топи, без всхлипа засасывающие громадные, как линкоры, "чифтены" и "челленджеры", были коврами восхитительных цветов с оконцами невероятно синей воды; жесткие и острые листья тростника были изысканны по рисунку, среди них летали разноцветные бабочки и стрекозы, а какие закаты, какие восходы - уму непостижимо! Даже ряска, налипшая на танковую броню, смотрелась необычайно живописно. А мы все "грязь" да "мерзость", подумал Холл. Казус, приведший их в эти красоты, выглядел так. Глостер, директор НИИМС и, следовательно, хозяин значительной части Территории, позвонил своему другу Кромвелю и выразил недовольство тем, что из-за этого нефтяного психоза фронт придвинулся к границам Заповедника, и отдельные банды, несмотря на усилия пограничной стражи, проникают в буферную зону и даже на экспериментальные площадки, нарушая течение биоценологических опытов. Пусть Серебряный Джон играет себе в какие хочет игрушки, но вмешиваться в науку ему права никто не давал, так что будь любезен, дружище, или отодвинь свои развлечения подальше, или выдели специалистов на предмет пресечения. Кромвель хмыкнул и дал команду председателю Комитета начальников штабов Ромодановскому, тот еще кому-то, и машина завертелась. К Глостеру кого ни попадя не пошлешь, и вот группа Тигра вырвана из пекла, лопасти переменного сечения с лютым воем врезались в воздух, тонны керосина обращены в угарную вонь, и под крылом - нетронутые пакостным антропогеном пейзажи Заповедника. Встречал группу один из заместителей Глостера, доктор Франциск, специально прилетевший для разрешения этих вопросов. Неизвестно, какое войско чудо-богатырей ожидал увидеть почтенный профессор, но вид кромвелевских посланцев его явно шокировал. Одиннадцать худых, грязных и заросших мужиков в драных балахонах, болтавшихся на них, как на вешалках. Это что же, и есть лучшая разведывательная группа Южного участка? К Франциску подошел их предводитель, такая же разбойничья образина, как и все, и произнес какую-то длинную фразу. Доктор впал в совершенную растерянность, когда понял, что к нему обращаются на древнегреческом; следовало что-то ответить, а он давным-давно все перезабыл. Тогда это чудо, сплюнув едва ли не на ноги Франциску, сменил язык на классическую латынь, вставив вдобавок отрывок из Тацита. Доктор с ужасом подумал, что все это напоминает сцену из Рабле, однако с латынью кое-как совладал и приветствовал гостя. Тот кивнул и уже по-французски сообщил, что все устали, хотят есть и комментариев пока никаких. Через пять минут они все уже спали в отведенном им коттедже, а начальник, перед тем как смежить веки, на обычном английском посоветовал доктору Франциску выяснить вопрос с питанием и снаряжением. Трое суток они отсыпались, отмывались и отъедались. Холл получил на всех новую форму и кое-что про запас, прослушал всю музыку, нашедшуюся под рукой, и лишь на четвертый день снизошел к тревогам доктора, нервничающего по поводу их безделья и, согласно данным разведки, невыясненного оживления у рубежей зоны. Впервые на Территории Холл увидел настоящую, серьезную карту, прикинул длину границ и оценил юмор положения - кажется, начальство вздумало пошутить. Однако некоторые соображения все же пришли ему на ум, и Холл, ткнув пальцем, сказал - едем сюда. Когда Франциск полез за ними в катер на воздушной подушке, Холл поинтересовался: "Вы что же, и на операцию с нами пойдете?" "Конечно", - ответил доктор. Холл покачал головой: "Профессор, вы не просто ученый, вы ай да ученый". Поднимая водяную пыль и разгоняя волны по целым полям кувшинок, они носились по болотам часа четыре, и за это время Холл только один раз полюбопытствовал - что станет с человеком, если его укусит крокодил. Вернувшись, он снова разлегся в шезлонге среди таких же десяти разомлевших фигур, а доктор Франциск топтался перед ним, поправляя очки в золотой оправе. - Идите, идите, профессор, - сказал Холл, не открывая глаз. - Рыбу ловите и не забывайте приносить мне сводки. Но на следующий день, к вечеру, Холл ощутил беспокойство. Натянув шорты, он вновь подошел к карте, постоял возле нее и обратился к своим людям так: - Ребята, сегодня придется помокнуть. Потом зашел к Франциску: - Ну, профессор, сегодня выступаем на защиту науки. Вы еще не раздумали идти с нами? По заповедным просторам текут ручьи и речки, и у этих речек, как ни странно, обычно есть дно, а у окружающих топей часто нет. В такую речушку и загнал своих подчиненных Холл, руководствуясь сам не очень понимая чем, расставил фронтом метрах в семидесяти-восьмидесяти от границы зарослей, и одного человека - помнится, это был чернявый и кудлатый Брассар - посадил выше по течению с пулеметом. Так они и стояли в воде, среди травы, кто повыше, кто пониже, быстро темнело - смена дня и ночи на Территории не так регулярна, как на Земле - Пленка не вращается вокруг своей оси, а лишь циклически колеблется. Доктор Франциск в шлеме и полной десантной экипировке, с автоматом, выглядел вполне убедительно. - Профессор, вы силиконом намазались? - спросил Холл. Франциск кивнул, не отрывая глаз от разрыва в линии кустов. Наступила ночь, светили звезды, было тепло, но Холл приказал включить электроподогрев, и еще - кого ухватит крокодил - молчать, отбиваться без стрельбы. Вокруг звучала страшная какофония. Неистово орали какие-то птицы, кто-то стрекотал, лягушки не жалели резонаторов - наступал сезон размножения. Холл посматривал на небо и на часы. В руке у него была здоровенная ракетница. Наконец, когда ожидание уже утратило всякую напряженность, из темной гряды кустов на воду упала тень. За ней вторая. Франциск впился пальцами Холлу в плечо. Холл деликатно освободился. Четырнадцать человек брели по пояс в воде, неся оружие на плечах. Холл поднял ракетницу и, вздохнув, выстрелил. Шипя и оставляя за собой след, горящий белый шар завис над этой сценой. Загрохотала стрельба, каждый думал, что глупо тащить домой полные обоймы; поднимались фонтаны черной воды, красные и желтые трассы, догоняя друг друга, летели над топями, перекрещивались, сжимались в точку; Холл, паля из ракетницы, наблюдал за ними и думал, как это красиво и как, в сущности, медленно они летят. Слева, за кустами, завыл МГ Брассара, заплясал похожий на щетку для волос огненный язык, и стало ясно, что Брассар, по особому роду пижонства, навернул пламегаситель задом наперед. Стервец, подумал Холл, перезаряжая ракетницу, но тут какой-то, как чертик из табакерки, выскочил перед самым носом, пришлось браться за винтовку, кто-то радостно завопил: "Командирская синяя!", и Холл был вынужден орать в ответ: "Оставить командирскую синюю!", а когда обернулся, то обнаружил, что доктор Франциск исчез. - Что за... - начал было Холл, но Франциск тут же появился, всплыв из пучины вод, словно рубка подводной лодки. - Боже мой, - пролепетал он. - Вы живы? Из болота извлекли четырнадцать трупов, отвезли на базу в Заповедник и разложили на причальной платформе для опознания. Холл прошелся вдоль этого невеселого ряда и неожиданно остановился на середине. Он узнал двоих - люди Сарчемелия, Холл помнил их по Колонии. Они пришли сюда с другого края Территории. Кто ответит, зачем? Чтобы здесь лечь под его пулями? Франциск был совершенно покорен Холлом, называл его коллегой и, вероятно, его восхищению Холл был обязан своим следующим повышением много больше, чем той дурацкой перестрелке на болоте.

Семьдесят первый год. Вонсон. Операция... Кто теперь вспомнит, как она именовалась официально, все говорили просто Баки - короче, взрывали нефтехранилище. Никакой благодарности командования, заочно оправдан военным трибуналом, тринадцать месяцев госпиталей. Множественное осколочное ранение внешней стороны бедра, плюс еще что-то там правой стороны тела и всякие другие грустные слова вроде "остеомиелит". Тоже, кстати, помнится смутно. После всего он тащился по сельве и тащил Кантора - сначала просто на плече, потом на волокуше, которую смастерил из двух палок, защитной куртки и ремня. В голове гудело, он опирался на срезанное деревце, а на правую ногу вообще предпочитал не смотреть; Кантор, вдобавок к их общей контузии, умудрился еще подцепить лихорадку - пропали бы пропадом с вашими прививками - и непрерывно бредил. Баки они не взорвали, даже не дошли до них, Холл потерял всех людей, убит даже Брассар - тот, что стрелял из пулемета в Заповеднике. Но все же везение не отвернулось окончательно и на этот раз, потому что им удалось выйти к реке, и там уж вовсе Господь Бог послал четыре бревна. Мысли у Холла путались, но он знал, что за отмелями, на ничейной земле стоит одна развалюха, где есть шанс встретить людей. Дарханов или своих? Через неделю? Через месяц? Что толку гадать. Когда в десятый раз не удалось зацепиться за берег, Холл заплакал, опустив руки в темную утреннюю воду, а когда, наконец, вылез и выволок Кантора на увязшие в иле кусты, то даже не было сил обрадоваться. А может быть, подумал, что еще и не половина пути. Потом снова шел через кусты, в одну сторону, затем в другую, вернулся за Кантором, снова тащил его, и вот он, покосившийся остов, редкие горбыли. Холл привалил Кантора к доскам, сел - та, неживая нога и лежала-то как-то на сторону - и понял, что совершил ошибку: встать он, пожалуй, уже не сможет. Холл стер с лица целый инсектарий и стал смотреть в небо над верхушками деревьев. Кажется, финиш. Будем утешать себя тем, что даже доберись он до своих, его все равно бы расстреляли - за Брассара, за Пека, за целехонькие Баки. Дурацкая была жизнь, и дурацкая, надо сказать, выходит смерть. Говорят, в таких случаях людей мучает чувство несправедливости. Его не мучало. Когда он проснулся, был день. Светило солнце, и у Холла было впечатление, что и траву, и лес, и небо он видит из какой-то дали; в теле плавала мерзкая легкость, нога почти не болела. Он услышал гудение турбин, это шел обычный двухмоторный "скиф", но Холла что-то вело и закручивало, несло как воздушный шарик, ему почему-то не терпелось увидеть дарханов, и он так скверно теперь слушающейся рукой достал ставший неподъемным кольт - единственное оружие, которое у него было, а в кольте оставалось пять патронов. Холл оглянулся на Кантора - тот лежал у стены, глаза закрыты, губы чуть заметно шевелятся, кожа сделалась почти прозрачной. Ну, старина, подумал Холл, тебе уже все равно. Он оторвался от нагревшегося дерева, перевалился на живот, дотянулся до угла и выглянул. "Скиф", до палуб заляпанный грязью, остановился метрах в пятидесяти, турбины сменили рев на свист и смолкли. На землю один за другим спрыгнули полтора десятка человек. Холл, сцепив пальцы, сжал рукоять, прикрыл и открыл глаза и сдвинул предохранитель. Кто это? А это был Малютка Грегори - длинный нескладный парень, неплохо, кстати, бренчавший на гитаре. Холл смотрел несколько секунд, пока не убедился, что это действительно он, и выпустил пистолет, уперев его стволом в землю. Потом кое-как перевернулся на спину и некоторое время глядел в облака. а затем сказал с трудом: - Грегори, железяка! Поди сюда, сукин сын. Он знал, что у него за спиной сейчас всех как ветром сдуло. Наступила тишина, и после нее к уху ему осторожно прикоснулся холодный язык компенсатора, а сверху, словно корабельный форштевень, нависла громада Грегори. - Тигр! Старый геморрой... ты же помер! - Не дождетесь, сволочи, - пробормотал Холл. Потом он лежал на разостланных палатках, турбины пели свою песню, и сквозь дрему доходили слова Грегори: "...а мне сказали - Тигр на точке положил джизханов без числа, сам убит, отряд расформирован. Мы уже за упокой души НЗ раздавили..." У медицины в тот раз что-то не заладилось, и год, будто в старой сказке, прошел как сон пустой. В этом году ему исполнилось сорок, в этом году он получил последнее письмо от матери. Постумия Холл скончалась в декабре семьдесят первого года. Они переписывались с начала войны через католическую миссию в Монтерее. Сколько ей было? Вроде бы шестьдесят четыре. Или шестьдесят шесть? Он врал ей в письмах, как мог. Холл о собственном дне рождения вспомнил случайно, на складе, среди цинков с патронами, когда ему сказали: "Вот здесь распишитесь и поставьте месяц и число".

Итак, его не расстреляли и не разжаловали, и весной семьдесят второго, живой и в общем здоровый, он снова летел над Западным Водоразделом. Радист кивнул ему, Холл надел наушники, поправил микрофон и начал так: - Алло, Водораздел, обращаюсь ко всем, кто меня слышит. Говорит подполковник Тигр. Меня интересует такой сержант Мартиньяк, Кантор Мартиньяк. Он француз, белобрысый, невысокого роста, неуклюжий, но хорошо стреляет. Да, еще он непьющий. Говорит Тигр, кто мне скажет, как найти Кантора Мартиньяка? Водораздел отозвался мгновенно, заговорила сразу дюжина голосов: "Тигрилла, поздравляем!", "Тигр, тебя приветствует старший сержант Лейла Десмонд!", "Тигр, в двенадцатом десантном нет твоего друга, но мы всегда рады тебя видеть!" - и так далее. Наконец, зазвучала другая речь. - Алло, говорит полковник Майкл Хор. Тигр, это ты гундосишь на всю Чирагви? Заворачивай ко мне, я отдам тебе твоего недоделанного. Майкл сидел на скамейке под навесом, демонстрируя заросшее рыжим курчавым волосом брюхо и упираясь короткопалыми толстыми лапами в колени. Вокруг синей стеной стояли джунгли, солдаты, сминая кусты, тянули куда-то бронированный кабель. - Здравствуй, Дикий Гусь, - сказал Холл, подходя. - Ты еще здесь, президент? Майкл действительно был президентом Изабеллы, но правление его продолжалось менее трех месяцев, по истечении которых он прислал Кромвелю слезный рапорт, умоляя дать хоть роту, хоть взвод, но забрать его из этого сумасшедшего дома - планеты, населенной женщинами-экстрасенсами. Теперь он блаженствовал на Территории. - Здорово, поджигатель, - захрипел Майкл. - Вижу, тебя еще не повесили. Как твои Баки? - Так же, как твои изабеллы, - ответил Холл, усаживаясь, и добавил, в какой части майклова тела он предпочел бы видеть эти Баки. - Да, я что-то толстею, - согласился Майкл. Через десять минут Кантор стоял перед ними. Он, как и всегда, выглядел облезлым, но смотрел радостно, вновь видя своего друга и наставника. - Зачем тебе этот доходяга? - спросил Майкл на прощанье. - Он везучий, - объяснил Холл. - Спи, - сказал он Кантору в вертолете, и сам тут же последовал собственному совету, устроившись поудобнее и надвинув фуражку на глаза. - Знаешь, куда мы летим? - Нет, - оживленно отозвался Кантор. Видно, житье у Майкла было ему несладкое. - Обратно на Баки, - обрадовал его Холл. - - Динамитчики нас уже ждут. Удлиненные заряды и все прочее. Тридцать три удовольствия. Так что спи. Изабелла. Сигрид была родом с Изабеллы. Интересно, как бы Анна отнеслась к ней. Ты удивишься, сказала бы Анна, но я ей благодарна. Почему же я удивлюсь. Ты была добрым человеком. Хотя и на свой лад.
Война закончилась в семьдесят третьем, зимой, во время Первой тиханской конференции - тогда, впрочем, никто ее так не называл, так писали потом. После нескольких телефонных разговоров президент Дархана Салем Нидаль и Кромвель встретились на той самой Изабелле; никаких заявлений для прессы сделано не было, но слово "Тихана" все же сумело просочиться на страницы печати. Главное же то, что уже к третьему часу встречи на высшем уровне генеральным штабам был отдан приказ о прекращении военных действий на Территории. Злополучное холловское везение проявило себя и тут - его группа воевала в буквальном смысле до последнего часа. Четырнадцатое января. Этот день застал его на Юго-Западе, почти у границ Заповедника; стояла жара, они лежали на прогалине, в зарослях травы - кто на спине, кто на животе, - подняться или пошевелиться нельзя, ждали ночи, ждали вертолетов, Холл думал о том, что позиция поганая, впереди лес и сзади лес, и если у дарханов хватит ума подвезти минометы, то никто с этой поляны не уйдет, а если и уйдет, то завтра тот зацикленный долдон снова погонит на богом проклятое пармское шоссе, а там ни единого кустика, биллиардный стол и дело безнадежное. Но минометов не подвезли, они благополучно долежали до темноты, ночью прилетели транспорты и забрали всех - и живых, и мертвых. Гнутые шарнирные рычаги вернули двери в гнезда, вертолет, клюнув носом, пошел на север, и Холл, сев на пол кабины, спросил одного из пилотов: - Ты что там кричал? - Соглашение о прекращении огня, - ответил пилот. - На, закуривай. Сейчас шли над Пармой - все тихо. Да, соглашение. А это кончилась война. Позже было разъединение войск, зеленая линия, эвакуация, но Холла это уже не коснулось. Спустя полторы недели после той прогалины они ехали с Кантором на списанном "хаммере" в пылище восемьдесят второго шоссе милях в ста пятидесяти севернее Пармы, обгоняя обозные фуры в цветных разводах и маскировочных сетках; на заднем сидении было сложено все их имущество - две винтовки в чехлах и мешки с консервами. В кармане у Холла вместе с офицерской книжкой лежало свидетельство о том, что подполковник такой-то переведен в такой-то эшелон резерва с правом проживания в любом районе Территории с обязательной регистрацией у федеральных властей. Ордена выданы, льгот никаких, двести шестьдесят пять тысяч в монтерейском отделении "Метрополитэн Бэнк", в амнистии и пересмотре дела отказано. Как, впрочем, и Кантору. Январское пекло, юго-западная Территория, горькая ссыльная свобода. Завидев разъезд, Холл сказал: - Хватит глотать эту дрянь. "Хаммер" свернул на тропу, влез на откос и остановился среди сосен, на выпирающих из-под земли массивных расслоившихся корнях. Снизу, с дороги, стеной поднималась пыль, мешаясь со смрадом выхлопов - похоже, интендантство сменила танковая колонна. Холл вышел из машины и присел у колеса. - Вот оно что. Кантор, - произнес он как будто в некоторой рассеянности. - Вот оно что. - Что? - Да, по-моему, все. Достань-ка флягу. Не будешь? Кантор по-прежнему не выносил спиртного, тем более что Холл предлагал ему нечто страшное - убойной силы местный самогон со зловещим названием "иприт", или, в просторечии, "шпырь" - известная всей Территории шестидесятиградусная настойка на острейшем галлюциногенном перце. Навинчивающаяся пробка-колпачок армейской фляги служила вполне внушительной меркой даже для самых бесстрашных поклонников этой смеси. Но сейчас эта пробка печально зависла на своей цепочке - Холл, неспешно глотая, пил прямо из горлышка и в минуту опустошил не менее трети объемистого сосуда - в этот момент весь стимфальский спецназ незримо отдал ему честь, а Кантор сокрушенно покачал головой. Какое-то время Холл сидел на теплой земле, бессильно свесив руки с колен и бессмысленно глядя перед собой; потом, не меняя оцепенелой позы и взгляда, сделал то, чего с ним отродясь не случалось - тихонько затянул старинную, бог весть какими судьбами занесенную сюда песню:

По широкому Чуйскому тракту Ездит много по нем шоферов, Но один был отчаянный шофер, Звали Коля его Снегирев.
Он машину тяжелую АМУ Как сестренку родную любил, И до самой монгольской границы Чуйский тракт он на ней изучил.
На "форде" там работала Рая...
- Ты что? - изумился Кантор. И засмеялся. Холл не ответил. Он помычал еще без слов, потом сказал: "Бог с ним. Поехали", посидел еще, встал и нехотя уселся за руль.
Никакой конкретной цели у друзей не было, но они рассчитывали добраться до Монтерея и там уже прикинуть, что к чему. Они плыли вверх по Сойме на маленьком пароходике, развалившись на палубе под тентом, и обоих не покидало чувство, что вот-вот появится вертолет, с ним - какой-нибудь чин, который объявит: ситуация осложнилась, немедленно в машину - и повезет их на формирование. Но день сменял ночь, все было спокойно, рейнджеры были предоставлены сами себе. Средняя Сойма - один из молодых районов приграничной Территории, заселенной в основном фермерами, выходцами из Штатов - их привлекли сюда цены, которые кромвелевская администрация платила за сельскохозяйственные продукты. Эти места оказались в стороне от нефтяной бойни, зато, будучи отрезаны от цивилизации фронтовыми районами, во многом утратили связь с внешним миром. Эдмонтон. Захудалый городишко, да нет, какое там, поселок - туда ехал оркестрик, диксиленд, вот что вспомнил Холл; музыканты репетировали на палубе, а на пристани их встречал весь цвет городского общества; все друг другу кивали, вежливо прикасаясь к шляпам, улыбались, переговаривались, джазмены грянули что-то прямо со сходней, и капитан, выставив локоть из окна своей крохотной клетушки, выкрашенной белой краской, тоже с интересом наблюдал за происходящим. - А ну, бери мешки, - приказал Холл. - Это как? - спросил Кантор. - Сходим. Они долго поднимались по отлогому берегу, потом прошли по главной улице, застроенной одно- и двухэтажными домишками, отыскали бар и взгромоздились на высокие деревянные табуреты. Джаз и с ним большая часть населения отправились куда-то в другой конец, за стойкой управлялся мальчишка лет тринадцати. Было пусто, тихо, меж домов был виден берег, полускрытая им Сойма, и за ней - желто-зеленый простор правобережья, и высокие гряды кучевых облаков, предвещавших к вечеру дождь, а у порога лежала длинноухая собака и во сне подрагивала шкурой. Холл попросил смешать ему гордоновского с минеральной и закурил, рассеяно глядя в сторону, потом сказал: - Мы когда с тобой брились? Позавчера? Ты что-то не очень обрастаешь. - Ты объясни, зачем мы тут вылезли, и убери сигарету, прямо в лицо дымишь. Холл послушно убрал руку. - Ты знаешь, сколько сейчас таких, как мы, в Монтерее? А где жить? В бидонвиле? А ты догадываешься, какие там сейчас цены - когда военное снабжение свернули? Нет? И что мы там будем делать? Контракт, и обратно в Ниндому? Кантор молчал. Он предпочитал доверяться, а не принимать решения. - Кантор, дружище, ты взгляни - там за городом начинается лес и всякая такая куропатка. С лосем. Вон церковь какая смешная. Тут можно поселиться в любой хибаре, мы по здешним меркам - богачи. Устроим себе дачу. У Кантора в глазах появился интерес: - Поросенка можно завести. - Да хотя бы и поросенка, - согласился Холл.
***
Они остались. Года полтора назад некто Джо Кобли, исполнившись решимости, привез великое количество мачтового леса на кусок земли между Соймой и впадающей в нее небольшой речушкой под названием Верхняя Тойва, и принялся за сооружение, которое должно было затмить все эдмонтоновские достижения градостроительства. Но возведя свой шедевр едва ли до половины, Кобли, надо полагать, оказался подавлен грандиозностью собственного замысла, душевные силы ему изменили, он запил, а потом и вовсе пропал из Эдмонтона неведомо куда. Печальная руина стояла бесхозно во всей безнадежности, когда в ее стены под открытым небом вступил Холл с арендованной без учета стоимости бензина мотопилой на плече. Ни Холл, ни Кантор не отличались плотницкими талантами, но совместными усилиями они кое-что подправили, нарастили сруб, устроили сени, пол, соорудили крышу, и в двухдневном приступе вдохновения Холл сложил громоздкую и на редкость бесформенную печь. "Финская модель" - загадочно пояснил он Кантору. Чуть выше по Тойве стоял брошенный сарай, тоже размеров довольно солидных, и его, пустив в ход все ту же бензопилу, превратили в школьное здание с единственным классом. Впрочем, это позже, а тогда наступала весна. Весна вышла тяжелая. Нервы, освободившиеся из-под пресса военного напряжения, поехали вкривь и вкось. Странно, Кантор, которому при его неумелости и неуклюжести приходилось там, в сельве, особенно скверно, приспособился и отошел гораздо быстрее. Наверное, для него война была просто страданием и опасностью, и, выйдя из стресса, он снова был готов воспринимать жизнь в любом ее обличии. У него была легкая душа. Но в Холла война проникла до мозга костей и не желала выпускать. Его "волчий сон", которым он так гордился, выродился в изматывающую бессонницу, а в те десять-пятнадцать минут каждого ночного часа, когда он умудрялся задремать, к нему являлись кошмары - перекроенные и разросшиеся в тайниках души воспоминания, жути и мерзости которых он в былые времена не замечал; подсознание выходило из-под контроля, и все подспудные страхи поднимались из своих углов. Да, было - и орал, и рвал пистолет из-под подушки, бывало и такое, о чем и вспоминать не хочется. Непрестанно мучали его те двое с Водораздела - полуразложившиеся трупы на носилках, - подходили, молча становились рядом; как-то ночью вскочил, схватил перепуганного Кантора за плечо - тот два дня потом не владел рукой - закричал: "Это же была мать с ребенком, как я сразу не понял!" Но это бы ладно, произошли вещи куда серьезнее. В душе Холла за эти годы разрушились какие-то то ли преграды, то ли ступени, отделяющие мысли и поступки естественные от диких и безобразных - потерялась норма. Ее каким-то образом растворила без остатка многолетняя близость смерти. На месте стандартных представлений выросло колючее, как чертополох, равнодушие ко всем переходам шкалы человеческих ценностей. Например, Кантора дети любили, а Холла его ученики боялись, несмотря на то, что он их редко наказывал и вовсе не был строг. Разгадку этого Холл нашел сам - в его взгляде они читали цену: он сидел в классе за столом, у него в руках не было никакого оружия, но из его глаз на мальчишку или девчонку смотрела смехотворно малая цена их жизни и смерти - видимо, это было неприятно. Внешне он изменился мало, разве что волосы по линии пробора отступили назад, прибавив ему лба справа больше, чем слева, нос отяжелел, и кончик его чуть обвис, да от наружных уголков глаз залегли по две морщины. Седина пришла к нему на Валентине.

Учителями они с Кантором стали довольно просто. Пастор - кажется, Левичюс - приехал к ним на Тойву; помнится, был он молод, толст, весел и деятелен. "Видите ли, мистер Холл, у нас был учитель, он сбежал, да-да... Вы образованный человек, языки... Муниципальные средства крайне ограничены, но приходской совет... Пятнадцать долларов в неделю... Нести слово божье - это, безусловно, моя задача... Война, увы, война... Невежество, мистер Холл, корень всех зол..." Он согласился. Знаю, знаю, что ты скажешь - ты хоть раз говорил "нет"? Учеников у него было тридцать человек, от семи до семнадцати лет. Тридцать это с Сабиной или без? Этого он не помнил. Как ее фамилия? Что-то звучное, вроде Ричмонд. Ладно, пусть будет Сабина Ричмонд. Тридцать человек, буйная орава, но повторять им что-нибудь два раза не требовалось. Холл завоевал авторитет на втором своем уроке, и в дальнейшем этот авторитет все рос и рос, и достиг необычайных размеров. Какой-то юный верзила, отчаянная голова, просунув пальцы в кастет, бросился к Холлу через весь класс доказывать справедливость собственных взглядов. Увидев кастет, Холл не смог сдержаться, засмеялся и спросил: "Сам делал?", после чего, по возможности безболезненно изъяв орудие, с допустимой энергией отправил борца за права обратно на место, в объятия друзей, куда тот и прибыл с мяуканьем и грохотом. "Кастет, мой дорогой, - объяснил Холл, подняв перед классом полированные стальные кольца, - должен иметь упор в форме тупого угла, не то пальцы переломаешь. Откройте тетради и давайте разберемся, какие силы действуют на руку в момент удара". Больше демонстраций не было, если не считать того, что кто-нибудь из малышей регулярно притаскивал здоровенную лесину, и компания, превозмогая дерзостию страх, спрашивала: "Учитель Холл, а вы можете сломать эту доску?" "Мы отнимем у урока пять минут", - отвечал Холл. "Мы задержимся!" - ревел класс. Холл соглашался, ломал доску, и урок шел своим чередом. Впрочем, и это развлечение со временем утратило прелесть и отошло. Он установил свои законы - например, запрещал курить в классе, но разрешал на улице, карал всегда за дело, и с ним смирились. Даже те, кому новшества пришлись не по душе, воспринимали Холла как естественное и неизбежное зло - безропотно, будто дождь или зимний холод. Школа работала три раза в неделю, программу Холл составил по собственному разумению. Английский вел по собранию сочинений Шекспира, нашедшемуся у пастора, физику и математику, от которых равно мучались и он, и ученики - по самой разнообразной литературе, так же биологию; географию и историю доверил Кантору. Единственно, с чем не было трудностей, это с рисованием и физкультурой. На свои пятнадцать долларов в неделю Холл построил учебно-тренировочный комплекс как в Форт-Брэгге и согласно диверсантским наставлениям вел общефизическую подготовку, обучал юных питомцев рукопашному бою, владению всеми видами оружия, технике выживания на местности и форсированию водных преград. Кроме того, они пели хором и организовали небольшой ансамбль. Через день, по утрам. Холл выходил к доске и рассказывал - он внедрил лекционно-семинарскую систему с зачетами. "... вот перед вами принципиальная схема. Организм - это, в общем, печь, в которую надо закладывать топливо. Что мы сначала делаем с дровами? Сначала мы их колем. А как быть с пищей? Покажите-ка мне ваши зубы. Нет, мычать не было команды. Что ж, чистите вы их плохо..." "... элементарная электрическая цепь. Это сопротивление, это конденсатор, а это я изобразил рубильник. Аналогии с электрическим стулом прошу пока забыть. Вот я поворачиваю рубильник. Что, по-вашему, происходит?" "...вымысел в произведениях Шекспира? Конечно, ведь в жизни мы не говорим стихами. Но Хэмингуэй сказал, что нельзя придумывать того, чего не может быть. Следовательно, придумать то, что могло быть, писатель имеет право, это условие игры, в которую вы с ним вступаете, когда покупаете его книгу..." Кантора любили все - даже те, кто принимал его за блаженного. И он тоже любил всех своих учеников, и когда рассказывал им про Томмазо Кампанеллу на цепи, то слушали. затаив дыхание, а когда Бенвенуто Челлини сбежал из тюрьмы, весь класс завопил "ура". Школа включилась в городскую жизнь без шва, и никого, например, не удивляло, что по субботам учитель выводит восьмилетних карапузов на ночные стрельбы. Но в душе у Холла, кроме всех кошмаров, творились смута и разлад. Как жить дальше? Костоломка позади, большая часть жизни - тоже, и что? Как раз в это время у него происходили никому не видимые и не слышимые, но, пожалуй, самые горячие перепалки с Анной.
***

Да, сейчас ты поутихла, а тогда от тебя спасу не было, подумал Холл, машинально обегая взглядом наплывающие арки моста, переключил скорость и начал перестраиваться вправо, чтобы въехать на этот мост. Зачем ты пошел воевать? Как умудрился стать цепным псом тех, кто искалечил тебе жизнь? Почему не сбежал, не ушел в монастырь, не открыл гостиницу? Не знаю. Нет ответа. Так обернулось. Он тупо твердил одно, словно бессмысленное заклинание: я был на войне, а теперь я школьный учитель. Я был на войне, а теперь я школьный учитель. Я был на войне, а теперь я школьный учитель...
А между тем его карьера снова круто пошла вверх. Благодаря, конечно, Гэвину. Фамилии его уже нипочем не вспомнить. Будет просто Гэвин. Зато фамилия мэра совершенно точно - Барк. Итак, благодаря Гэвину, мэру Барку и, разумеется, Сабине Ричмонд. Еще один дурацкий случай на его пути. У этой истории были и начало, и конец, а связно рассказать можно разве что середину. Выходит бред. Впрочем, после Валентины что же ему бояться бреда. Сабина... Нет, не стоит все-таки начинать с нее, надо припомнить кое-что из легенды. Затерянный в территориальной глуши Эдмонтон с населением в сто пятьдесят с небольшим человек тоже раздирали политические страсти. Партии мэра города, Барка, который и привел в эти места первых переселенцев, противостояла довольно активная оппозиция под предводительством того самого Гэвина и местного шерифа. Откуда взялся Гэвин, сказать трудно. Говорили, что он учился в нескольких университетах, потом занимался какой-то политикой и неведомо как попал на Территорию; еще он был, по слухам, крайне убедительным оратором. В Эдмонтоне, пока между ним и Барком не пробежала черная кошка, Гэвин возглавлял что-то вроде сил самообороны - времена стояли неспокойные, по стране бродило множество разного вооруженного люда, и все ставни в городе запирались внушительными болтами. У Гэвина было тринадцать человек, не считая его самого, плюс какие-то знакомства в буферной зоне Заповедника. Года полтора назад у них с Барком случилась пара бурных выяснений отношений, способствовавших расширению городского кладбища, но теперь установился паритет, и стороны делили власть и перспективу хотя и положив пальцы на известные крючки, но пока что в рамках законности. На ближайших выборах Гэвин намеревался дать бой правящей группировке, но какова была его политическая платформа, Холл представлял себе неясно. Итак, Сабина Ричмонд. Соломенного цвета волосы, голубые глаза, семнадцать лет. Она не пришла в школу, и Холл грозно спросил: "Где Сабина?" Сначала все молчали. Потом поднялся гвалт. Были такие, кто предвкушал развлечение, другие смотрели с чисто исследовательским интересом, но большинство уверовало в то, что могучий и непобедимый учитель Холл постоит за справедливость. Наверное, думалось ему, в тот момент они решили, что обрели святого Георгия. - Кто-нибудь один! - рявкнул Холл. - Почему он не пускает ее в школу? Отец Сабины, Неудачник Ричмонд, совершил очередную глупость, как-то не поладил с Гэвином и в результате оказался заперт в собственном доме. Гэвин заявил, что превратит его в дуршлаг, если кто-то из Ричмондов сделает шаг за порог. Поэтому отец держит Сабину под замком, а сам находится в невменяемом состоянии. Холл посмотрел в окно. За окном были видны кусты и берег реки. - Перерыв на пятнадцать минут, - приказал он. - Никто не расходится. Он сел в машину и поехал к Ричмондам. Машина, помнится, была весьма любопытная - широченный "форд", необыкновенно щедро украшенный всевозможными огнями, фарами, мыслимой и немыслимой подсветкой; на своем веку он сменил много хозяев и мастей, утратил первозданную металлическую крышу, приобрел взамен брезентовый верх, и ныне в таком виде служил Холлу. Злополучный Ричмонд, потеряв веру в будущее, скрасил настоящее бутылью самодельной дымовухи и пребывал во всеуравнивающем забытьи на застеленном черными матрасами топчане. Сабина стирала в заклеенном пластмассовом корыте, установленном на двух стульях. - Собирайся, - сказал Холл, - едем в школу. Она ни слова не возразила, собрала тетрадки и села в машину. В общем, это был вполне обычный день. После занятий он отвез ее обратно, вернулся и стал ждать событий. У этих сказок Гофмана была, правда, увертюра. За те часы, что Холл общался с ребятами в классе, он, естественно, оказывался в курсе всех городских новостей и сплетен и, что греха таить, в ответ тоже не молчал, так что Гэвину наверняка уже не раз докладывали, в каких выражениях учитель отзывается о политических коллизиях. Но до той поры все как будто сходило. Холл сидел в пустом классе за столом у кафедры, подаренной преподобным Левичюсом, и делал пометки в своем импровизированном журнале с зачетами, таинственными плюсами и минусами, когда к школе подъехала машина - армейский "лендровер" - захлопали дверцы, и в класс вошли двое. Гэвин был роста выше среднего, выглядел лет на тридцать с небольшим, носил не лишенную изящества бороду и очки в металлической оправе. Его сопровождал кряжистый детина неопределенного возраста, с лицом лошадиным, но явно восточно-азиатской лепки, с застывшей полуулыбкой. За плечом у него, словно привычная часть одежды, висел видавший виды "узи". Детина присел у входа, а Гэвин прошел между столами и остановился в противоположном конце класса. - Вас зовут, кажется, Холл, - начал он неторопливо. - Вы новый человек в наших краях и, наверное, я совершил ошибку, не поставив вас в известность о некоторых моментах, но я полагал, что существуют какие-то очевидные вещи, которые не нужно пояснять. Он говорил словно в задумчивости, как будто размышляя вслух, но вместе с тем достаточно безапелляционно; сдержанно жестикулировал, отмеривая в воздухе какие-то объемы, изредка прикасался к бороде или очкам и так же изредка поглядывал на Холла. - В городе сложилась вполне стабильная система отношений, и она существует, и будет существовать независимо от того, как вы ее воспринимаете. Ваше сегодняшнее поведение я расцениваю как попытку демонстративно противопоставить меня некой, с вашей точки зрения, городской структуре. Не представляю себе, как можно было не понять, что я и город - это единое целое, и нелепо изображать из себя в данной ситуации Робина Гуда. Гэвин был, несомненно, умный человек, в свою спокойно льющуюся речь он охотно вставлял паузы, предоставляя Холлу возможность возразить и привести какие-то аргументы, но Холл слушал молча, сложив руки на крышке кафедры. - Ричмонд должен быть подвергнут остракизму, и он будет ему подвергнут, в этом вам ничего изменить нельзя, но я не хочу, чтобы вы думали, что такие случаи и впредь будут для вас проходить безнаказанно. Я, например, могу подать на вас в суд хотя бы за незаконно занимаемое жилье Джозефа Кобли, и вам гарантированы по крайней мере шесть месяцев тюрьмы. Это не значит, что я так поступлю, это просто такой, скажем, контрфорс вашим сегодняшним, да и не только сегодняшним, поступкам. Я не всегда буду таким снисходительным. Если вы при этом рассчитываете на свои деньги, то это опять-таки доказывает, что вы не понимаете ситуации. У нас с вами могут быть прекрасные отношения на какой угодно почве, но я хочу предупредить, с тем чтобы в дальнейшем не происходило подобных эксцессов. Закончив свои наставления довольно жестким менторским тоном, Гэвин подождал вопросов, не дождался и стал поворачиваться, чтобы уйти. Холл выстрелил в него сквозь кафедру, изуродовав полированную фанеру тремя белыми вертикальными оспинами; во вторник, еще до уроков, ребята разглядывали их с восхищением и совали пальцы в отверстия, потом, правда, интерес поугас. Друг-приятель сорок четвертый сбил Гэвина с ног как международный экспресс, политика отбросило к двери, и он в четверть секунды перестал представлять единое целое с городом Эдмонтоном. Кровь из пробитой шеи хлестнула вверх, залила пол-лица и одно стекло очков; правую руку Гэвин откинул по полу назад, словно собираясь приветствовать Холла на римский манер. Восточно-азиатскому телохранителю пуля вошла в скуловую кость и вышла сзади головы, прихватив с собой затылок со всем содержимым на противоположную стену. Улыбка сохранилась на его лице, но теперь в ней проступило что-то скорбное. Спустившись в проход. Холл печально посмотрел на дело рук своих. В этот момент дверь с громом отворилась, и в класс ворвался Кантор с винтовкой в руках. С первого же взгляда было ясно, что деловые планы Гэвина претерпели существенные изменения. - Зачем ты убил его? - закричал Кантор. Холл сделал неопределенное движение плечом: - Сам не знаю. Что-то накатило. Он, кажется, хотел меня классифицировать, а я классифицировал его... Моя классификация, как видишь, оказалась вернее. Христианские тенденции в Канторе отступили под напором инстинкта самосохранения: - Нас убьют. - А ты что, когда-нибудь в этом сомневался? - спросил Холл. Он вдруг почувствовал усталость. - Убьют, конечно. Постараемся, чтобы попозже... Ладно, я сам не рад. Надо как-то выкручиваться. Вот что... Вот что, я сейчас съезжу в город, а ты возьми обе магазинки и сядь там, в кустах. Если до вечера не вернусь, иди в Монтерей, на реку не показывайся. Чековая книжка у тебя. Молчи, делай, что я говорю.

Шериф обедал в кругу семьи. Имя и лицо его начисто стерлись в памяти, детей у него было двое, а жена вроде бы рыжая. Вся компания сидела за столом, когда Холл появился в дверях и произнес: - Простите, шериф, вас можно на одну минуту? Шериф, что-то дожевывая, поднялся и вышел на солнцепек. - Обратите внимание, - сказал ему Холл. - Это машина вашего друга Гэвина. А это его очки. Видите, все в крови. Дело в том, что я только что его застрелил. У себя в школе. Он ко мне заехал, и мы с ним поссорились. Да, там был еще другой - и его тоже. И вообще, я решил искоренить вашу банду, которая сверхъестественно задевает мое больное самолюбие. Нет, движений никаких делать не надо. Я вижу, вы без оружия. Что же вы, шериф. Сейчас я сяду в машину и тихонько поеду, а вы пройдите со мной метров этак сто - чтобы не возникло соблазна сбегать домой и пальнуть мне в спину. Ваших друзей я жду у себя. И Холл медленно тронулся, а шериф угрюмо поплелся рядом. - Вот еще что, шериф. Кантора сейчас нет в городе, он ни о чем не знает, так что его оставьте в покое. Должен же у вас остаться хоть один учитель. После этого Холл уехал и в зеркало заднего вида успел увидеть, как шериф со всех ног припустил обратно по улице, мимо спящих в теньке собак. - Кантор, где ты там, - позвал Холл. Он отогнал машину подальше и подошел к дому пешком. - Иди сюда. Шерифа я постарался довести до белого каления, не знаю, как получилось, но, думаю, скоро все это вахлачье примчится сюда. Моли бога, чтобы они не стали размышлять - если засомневаются хоть на минуту, нам крышка. Кроме полуторакилометрового прибрежного откоса, зарослей лозняка и ельника, дом Кобли (а равно и школу) отделяла от реки еще и ложбина, которую талые снега и дожди мало-помалу углубляли в заправский овраг, сворачивающий к Тойве. - Вот там сядь, над овражком, в елках, а я устроюсь около дома. Сиди тихо, стреляй только если они начнут отходить за школу. Но это вряд ли... Дождись, пока они залягут в этой лощинке, там сам увидишь, что делать. Граната у нас одна - ах, черт, была бы вторая... Вроде едут? Нет? Ну ладно, с богом. Холл сидел на крылечке и разминал сигарету, когда с проселка, ведущего от города к пристани, свернули и подлетели к дому два джипа с триплексами, опущенными на капоты и густо ощетиненные стволами - в каждом сидело по шесть человек, гэвиновская гвардия прибыла в полном составе. Холл отложил сигарету, взял в зубы кольцо, дернул, со звоном слетел рычаг, рубчатое тельце керамической лимонки описало уставную дугу и плюхнулось на колени человеку, сидевшему рядом с водителем левой от Холла машины. Ахнуло, косая вспышка плеснула почему-то в сторону, джип обратился в черный каркас, облепленный лохмотьями, опрокинулся на бок, напомнив Холлу вставшую на ребро монету, и задымил бензиновым костром. Со второго джипа народ моментально попрыгал в траву, шофер успел выдернуть ключ, а уж тормоза - ничего не поделаешь, надо было изловчиться прихватить автомат, так что машина мирно катилась и катилась, пока не уткнулась радиатором в стену дома. Холл мысленно послал ей проклятие - дурацкая коробка наполовину закрыла ему видимость, приходилось стрелять наобум под колеса, а зайдут за школу - пиши пропало. Стрельба трещала пока беспорядочно, и Холл отполз от крыльца, обежал дом и пару раз пальнул с другого угла - хрен редьки не слаще, теперь не было видно, что творится напротив овражка. Делать нечего, пришлось рискнуть шкурой всерьез, выскочить из-за прикрытия и залечь под колесами, два тут же сели осями на землю, вот спасибо; доблестные мстители сажали гостинцы в необъятные коблевские бревна в непосредственной близости о головы Холла, он откатился назад - хорошо, низина, - втолкнул на место новую обойму. Господи, сейчас они пристреляются. Но тут кто-то сообразил, что от взбесившегося учителя можно отделаться гораздо дешевле. Пятеро воинов, прикрывая один другого, перебежали в вожделенную лощину, шестой остался бездыханно лежать в двух шагах от того места, где он соскочил с джипа. Скрывшись за природным бруствером, пятерка, посовещавшись, разделилась - двое направились вниз, к Тойве, чтобы зайти Холлу в тыл, двое продолжали прижимать его к дому, а один, задрав пятнистую куртку, вытащил гранату - солидный "огнетушитель" на длинной деревянной ручке - прикинул расстояние и сорвал чеку. Все это было прекрасно, но никто из них не думал о том, что на их спины, перекрещенные подтяжками и облаченные в разноцветный камуфляж, меж еловых ветвей с грустью смотрит Кантор Мартиньяк. В нем до последней минуты жила безумная надежда как-то договориться, но, завидев "огнетушитель", он понял, что надеяться больше не на что. Кантор согнул палец, и явившаяся из тьмы варварских веков машина затрясла его щуплую фигуру. Все закончилось в пять секунд. По склону заскакали пыльные фонтаны, кто-то, упав на колени, обернул к Кантору разверстую в безмолвном вопле пасть, кто-то просто уронил голову и съехал на дно оврага; тесня подружек, покатилась по слежавшейся хвое последняя гильза, а спустя отмеренные мгновения поднялся песчаный столб, расшвырял и засыпал тела. Отряхивая плечи и волосы, Кантор выбрался из ельника; Холл, со своей стороны, тоже поднялся, подошел и посмотрел на полупогребенные взрывом трупы. Он кивнул: - Вот уж действительно борьба за всеобщее среднее образование. Но тут с Кантором произошло что-то непонятное. Он подбежал к Холлу, бросил винтовку и почти завизжал: - Что я наделал? Что мы наделали? У меня во вторник должен быть урок, я должен был им рассказывать о древней Индии! А что теперь? Куда мы теперь? Холл, не говоря ни слова, оторвал его от себя и пошел к школе. Кантор побрел за ним. Гэвин все еще лежал в проходе, касаясь порога костяшками руки. Глаза его были открыты, рот - тоже. Нагнувшись, Холл разорвал на нем рубашку, открыв черный запекшийся кратер над ключицей, достал трехбороздчатый дарханский кинжал и всадил его в мертвую шею. - Это еще зачем? - обреченно спросил Кантор. - Надо срочно ехать к Барку, - ответил Холл, ворочая лезвием в остывшей плоти и нащупывая острием сочленения позвонков. - Этот вот был реалист. Будем надеяться, что его противник окажется романтиком. Хотя уже оказанная услуга гроша ломаного не стоит, а все-таки не с пустыми руками явлюсь. - Я поеду с тобой. - Не валяй дурака, он, может, и разговаривать не захочет. Где его очки? Да, у меня. Послушай, дай какой-нибудь пакетик. Сев в свой "форд" системы "с миру по нитке". Холл сказал: - План все тот же. Забери вещи и жди меня на развилке. Если до вечера не приду, помнишь - до Монтерея или до Пармы, и подальше от реки. Не поминай лихом.

Стивен Барк, мэр Эдмонтона, более всего походил на ковбоя с рекламы "Мальборо" - с той лишь разницей, что в его исполнении ковбой этот постарел лет на тридцать, сохранив при том и красную физиономию, и медно-рыжие усы. Он только что вернулся откуда-то - из Джефферсона, конечно, куда еще можно было здесь ездить, - и ему, видимо, едва успели сказать, что Гэвинова компания поехала на расправу с учителем и там что-то шумно, как пожаловал Холл. Он оставил сверток на сидении машины и направился к мэру через двор; Барк и его помощники смотрели на него не без интереса. - Здравствуйте, Стив, вы не могли бы мне уделить несколько минут? Они вошли в дом, в ту его часть, где помещался кабинет - с флагом, столом, двумя телефонами, тремя венскими стульями и креслом. Холл стащил с головы кепку, присел и заговорил так: - Мэр, школа испытывает значительные трудности. У нас нет учебников. Пишем мы на старых полевых блокнотах, и тетрадей взять неоткуда. И так далее. Это одно. Второе вот что - в Монтерее ввели один учебный канал, и в Джефферсоне его принимают, а если поставить ретранслятор, то можно было бы и у нас. Неужели ничего нельзя сделать? Стив, наши дети растут дикарями. - Ретранслятор, - пробурчал Барк и с треском выдвинул один из ящиков стола. - Знаете, что это у меня в руке? Это закладные. Вот, смотрите - Скотопромышленная корпорация, сахарный завод, зерносушилки и все прочее; следующий урожай - не этот, Холл, а следующий - весь закуплен. А долгоносик? А ссуда? Ретранслятор. Не будет пока ретранслятора, учитель, уж обходитесь своими силами. Года, может быть, через два. - Стивен, я знаю, вы много делаете для города, я поддерживаю вашу борьбу и в знак уважения и в залог нашей дальнейшей дружбы хочу сделать вам небольшой подарок. Разрешите, я схожу... - Нет, лучше посидите. Простите, Холл, сами понимаете, обстановка. Барк подошел к окну: - Гэйб! Что там в машине, неси сюда. Гэйб вошел довольно бледный, и на свет божий явилось то, что осталось от Гэвина. Холл аккуратно поправил на нем очки. Барк медленно поднялся, его кресло со стуком упало. - Он умер, - объяснил Холл. - Да, приехал ко мне в школу и умер. Примите мои поздравления, Стив, в Эдмонтоне установилась однопартийная система. Сейчас он меня пристрелит, подумал тогда Холл, вот сейчас он вынет свой образца двадцать восьмого года. И, наверное, правильно сделает. Но мысли Стивена Барка повернули в другое русло. - Гэйб, собирай всех, живо, - распорядился он. - Бегом! Мне понятна ваша тактика. Холл, не знаю, с кем вы там сговорились, но вы хотите, чтобы его люди накрыли тут меня с этой штукой на столе - хорошо. - Его люди уже никого не накроют, Стив. Они, видите ли, тоже все умерли. Такое бывает. Вы пошлите кого-нибудь к школе посмотреть, а пока он будет ездить, предложите мне кофе, вон у вас банка стоит.
Шериф сделал выводы гораздо раньше мэра. Он доехал до школы, оценил ситуацию и люто выругал и Гэвина, и всех дураков, загипнотизированных безобидностью слова "учитель". На сумасшедшей скорости вернувшись в город, он услал жену и детей к соседям, постоял среди дома, потом придвинул к дверям комод в ложноклассическим стиле, вооружился квадратной флягой можжевеловки, сел на стул, поставил винтовку между колен и предоставил все судьбе. В самом деле, примерно через час перед домом собрался народ - в большом числе сторонники мэра, - а чуть позже подъехал и сам лидер. - Стивен, не подходите, - крикнул шериф, сам не очень веря своим словам. - Если кто-нибудь из ваших сделает шаг к двери, я буду стрелять. Тогда из машины Барка вышел так хорошо знакомый шерифу долговязый учитель и приблизился до половины критического расстояния. - Шериф, - весело спросил он, - от кого это вы собрались обороняться? Тут пришли горожане, которые хотят вас поздравить - наконец-то вам удалось покончить с шайкой Гэвина, терроризировавшей население. Это целиком ваша заслуга! Выходите, шериф, и мы с вами пойдем на почту и дадим телеграмму. У меня в Монтерее есть один хороший знакомый, его фамилия Ромодановский, он генерал-губернатор Территории и будет очень рад. Шериф выслушал эту речь, и его прошиб пот. - Стивен, это правда? - севшим голосом спросил он. - Правда, - ответил мэр. Опрокидывая фикусы и гортензии, шериф вылез в окно и, все еще не выпуская винтовки, подошел к Холлу. - Представительство непременно выплатит вам премию, - сказал учитель. - Надеюсь, вы пожертвуете малую толику на нужды школы. А сейчас скажите что-нибудь людям, видите их сколько, даже ваша жена. Весенний день с солнцем и всем очарованием распахнулся для шерифа, мысли перепутались, предохранители сгорели, и страж закона произнес такую фразу: - Наша администрация своим руководством всегда была оплотом демократии, и таковым останется вовеки. Холла избрали в муниципалитет и приходской совет, ему поручили силы самообороны, с шерифом с тех пор он был в наилучших отношениях. Кантор закатил страшнейшую истерику, хотел все бросить и уйти, несколько дней отказывался разговаривать, но потом успокоился.

Однако чудеса памяти Гэвина на этом отнюдь не закончились. Несколько позабытая в суматохе Сабина Ричмонд сделала свои собственные умозаключения и тоже приступила к действиям. Во вторник, после занятий, она - с вымытой шеей, в желтой майке, джинсах и откуда-то взявшихся босоножках на шпильках - остановилась перед Холлом, сидевшим за столом и с вызовом спросила: - Учитель Холл, вы это сделали ради меня? Неудачник Ричмонд беспрестанно изобретал то ли инерционную мельницу, то ли стандартный вечный двигатель, а к этой породе Холл относился с недоверием. Он отложил ручку и ответил так: - В общем - нет, но в частности - да, из-за тебя. - Вас могли убить, - продолжала Сабина в том же тоне. - Меня и сейчас могут убить, - он и в самом деле уже стал жалеть, что прорубил в этом учебном сарае столько окон. - Слушай, чего ты хочешь? - Хм! - сказала она. - Я, может быть, хочу вас отблагодарить. - Интересно, как же? - Как пожелаете. Холл задумчиво посмотрел в сторону. На прославленной кафедре лежали ветки, на которых он сегодня демонстрировал малышам типы листорасположения. Плотники, работавшие на пристани, могли с удивлением наблюдать необычную сцену - из школы с визгом вылетела ныне легендарная героиня, а за ней по пятам гнался учитель, хлеща ее хворостиной. Убежав от Холла в кусты, Сабина со смертельной обидой закричала оттуда: - Дурак длинный! Я же тебя люблю! Холл, ничего не ответив, вернулся в школу. На следующее утро, когда они с Кантором еще не встали, в бойницу, изображавшую окно в коблиевой храмине, обрезав солнечный луч, просунулась загорелая рука и выпустила из пальцев блестящий мешок. - Учитель Холл, - проворковал знакомый голос с вкрадчиво-издевательскими интонациями. - Мадридский двор посылает вам кофе для вашего завтрака. Если ваша светлость соизволит захотеть, я сама его сварю. - Я тебя застрелю, рыжая холера, - пробормотал Холл. Кантору он велел: - Я уезжаю с Барком в Джефферсон, эту сумасшедшую гони и вообще никого не пускай. Но Сабина твердо решила поднять свой социальный статус, и первое, что увидел Холл, открыв по возвращении дверь, была юная Ричмонд в фартуке у плиты. За столом сидел Кантор в рубахе, которой у него отродясь не было, и что-то ел с настоящей фаянсовой тарелки. - Так, - зловеще произнес Холл, поставив сумку на пол. Кантор сжался, как ртутный столбик термометра, и смущенно развел руками. Холл подошел к Сабине, взял за подбородок и посмотрел в глаза. В глазах светилось шальное счастье. - Ты, чучело, - сказал он. - Ты несовершеннолетняя. - Ха. Мне через полгода восемнадцать. - Все равно я не могу на тебе жениться. Сабина приподняла кончиками пальцев край фартука, сделала реверанс и промурлыкала: - Можешь не жениться. Можешь так. И, между прочим, пастор Левичюс меня одобряет.
Вечерело, на шоссе загорелась разметка. Начало шестого, до Варны еще три часа, он успевает только в притык. Холл запросил обстановку на автостраде, и компьютер милостиво разрешил ему увеличить скорость на пять, запятая, семь километра. Может быть, и не стоит гнать, ведь никто не обещал, что его сразу пропустят через Окно - вполне могут еще и подержать несколько дней, устроить еще одну накачку, в зоне, скажут, возмущения... Что ж, погуляет по Варне. У гэвиновской истории было еще одно следствие, сказала бы Анна. Подруга Гэвина. Про нее ты не вспоминаешь. Нет, я не забыл - эта писательница в длинной коричневой юбке и неизменных сапогах. Сумасшедшая истеричка с тягой к театральным эффектам. Тут уж ничего поделать было нельзя. Она бы полцеркви перестреляла, пока добралась до меня. Как бы ты поступила на моем месте.
Хватит о Территории. Прошло первое и второе лето семьдесят третьего, наступила осень, похолодало, потом закружились первые, еще неуверенные снежинки, и в этот день прилетел Звонарь. Смеркалось, ни Сабины, ни Кантора не было дома, Холл убирал у поросенка, когда раздался лай Кесаря и чуть позже - рокот и свист двигателя. Холл натянул меховой балахон с вязаным воротником такого свойства, что из него надо было выглядывать, словно василиску из колодца, автоматически поддел большим пальцем ремешок кобуры, толкнул дверь пристройки и выглянул. Растопырив полозья, над площадкой у гаража снижался "ирокез". Холл смотрел не шевелясь, пар от его дыхания садился на холодные доски, схваченные металлическими скобами. Дверца отъехала, на землю спрыгнул человек и направился к дому. Это и был Гуго Сталбридж, или, согласно старинному прозвищу, Звонарь - композитор и национальный герой Валентины - с непокрытой головой, коротко остриженный, в распахнутой канадской куртке с подбоем из волчьей шкуры и черном свитере, из выреза которого поднималась колонна его шеи. Ему было тогда где-то около пятидесяти, но время, подумал Холл, течет мимо таких людей, как Звонарь, как вода вокруг скал, ни десять, ни двадцать лет не меняя их облика. "Что за черт, старик, неужели ты?" - "О, вот это бородища!" - "Откуда ты?" - "Сейчас все скажу". - "Сколько мы не виделись?" - "Пять лет?" - "Восемь, считая с переговоров". - "Знакомься, это Лен, хозяин нашей керосинки, ну, показывай свои хоромы". Они вошли в дом, поделенный теперь надвое стеной, Холл и Звонарь уселись по обе стороны стола, пилот, не раздеваясь, дошел до печи, повалился на лежак и закрыл глаза. - Ну ты как? - спросил у него Звонарь и подмигнул Холлу. Пилот вяло отмахнулся в ответ. - У нас сегодня нашествие гуннов, не обращай внимания. Слушай, ведь я к тебе на одну минуту. В этом доме чувствуется женская рука. Ты почему мне в последний раз не ответил? - Когда? - В мае... нет, постой - в июле, вот когда. - Я ничего не получал, но неважно, как ты здесь очутился? В те времена, когда они впервые встретились в овчинниковской Программе Контакта, Холл мало интересовался историей жизни Звонаря, зная о нем только то, что он считается корифеем современной джазовой оперы. Помнились какие-то обрывки: родом Звонарь из дремучей феодальной глубинки, на Землю попал в начале тридцатых годов и неведомыми путями достиг немалого авторитета в международной мафии - что для Холла, знавшего Гуго как человека крайне миролюбивого и к людям бескорыстно доброго, звучало абсолютно неправдоподобно - ив пятидесятых привлек к себе внимание вездесущего и всеведущего маршала Кромвеля. Еще Холлу было известно, что Звонарь присутствовал на "тайной вечере", где Кромвель запродал свои флоты Программе и тем начал Криптонскую войну. Уже через месяц после этого события Звонарь отбыл на Валентину с баржей добровольцев и в течение всего военного трехлетия командовал восьмисоттысячной партизанской армией. Популярность его на Валентине была громадна. И уже в те времена джазмены всего мира знали его имя. После войны Гуго вернулся на Землю, стал вице-президентом "Олимпийской музыкальной корпорации" и, как писали, реформатором джаза. Он помогал Холлу в подготовке музыкальных блоков по Программе Контакта, и за довольно короткий срок они очень сдружились. Овчинниковская смута со всеми ее последствиями Звонаря никак не задела, и вот теперь он сидел напротив Холла, положив на не очень-то складно сколоченный стол свои музыкальные руки. Впрочем, долго сидеть Гуго не любил. - Неси стаканы, или что там у тебя, и нож. У вас тут такого еще не гонят. Закатав рукава лохматого свитера, Звонарь принялся открывать консервы. Под мышкой у него пристроилась порыжелая "сандалета" с шестнадцатизарядным; Гуго на три четверти головы был ниже Холла, но шире в плечах и гораздо массивней, черты лица его были грубы, но правильны, лоб скошен, но велик, подбородок тяжел, но формы классической, взгляд внимателен, но добродушен и как будто постоянно ожидал от собеседника то ли радостного известия, то ли шутки. Холл тоже выставил кое-какую снедь и посмотрел на дремлющего пилота. - Твоего парня будить? - Не надо, пусть спит, поесть он успеет. Давай, со встречей. - Ты как сейчас, употребляешь? Тут Холл, надо сказать, затронул весьма деликатную тему, но Звонарь, сумевший в титанической борьбе победить алкоголизм в самой его тяжелой, запойной форме, ныне достаточно спокойно воспринимал подобные вопросы. - Да в общем нет, хотя мне положено по штату, я нынче вербовщик. У меня бумага от Серебряного Джона, - Звонарь кивнул в сторону лежавшей на скамье куртки. - Грамота. Могу набирать ссыльных, да и кого захочу - хоть каторжников, хоть смертников; хотел найти своих лесовиков, но что-то плохо - и тех, о ком знал, нет, а многие и вовсе как в воду канули. - Для чего это? - На Валентину. А ты что же, не слышал? До вас не докатилось? - Нет. - Война, брат. Тихана. Да, ты только не подумай, что я тебя зову. Тебе там делать нечего, с тебя хватит. Из вас тут, как я понял, собираются сделать округ, я говорил со Свантесоном, тебя прочат в губернаторы. - Погоди, какой губернатор. Я здесь действительно ничего не знаю, я твоего "Макбета" месяц назад услышал, летал за кассетой в Монтерей. Овчинников еще говорил о конфликте с Тиханой. Что это теперь? - Твой Овчинников - пророк. Картина такая: Тихана второй раз объявила по Системе - через полгода. Завтра - или уже сегодня? я тут у вас запутался - открывается Вторая конференция. Нидаль, Кромвель, этот леонидянин - Савориш, ну, и вся компания - подписывают соглашение. Военный союз. Такие дела.

Причины войны остаются загадкой и по сию пору, несмотря на то, что все тиханские архивы попали в руки землян практически нетронутыми. Единственный найденный документ на эту тему - буквально несколько строк из переписки заштатного ведомства на Тихане-Второй - можно было истолковать в том смысле, что тиханцы воспринимали уничтожение земной цивилизации как некую рутинную санитарную акцию. Похоже, что на Тихане считали земное сообщество чем-то вроде злокачественной опухоли, подбиравшейся к Системе, и недоумевали, как сами земляне могут не понимать необходимости собственной элиминации. Система. Как тут не вспомнить Овчинникова. Система - это вся Вселенная с ее проспектами и перекрестками, закоулками и тупиками; как представлял себе Холл, нечто наподобие многожильного кабеля, бегущего по космосу благодаря непостижимой физике от точки к точке мистического нулевого сопротивления, и каждая жилка отдана какому-то миру, какому-то народу, получившему право на обмен со Вселенной информацией, товарами, любовью и агрессией. Ни у Земли, ни у Дархана, ни даже у Леониды не было такого права. Возможности выхода в Систему добивался Овчинников, и этого же так боялся Кромвель. В сущности, правы оказались оба - Контакт стал неизбежен, и Контакт оборачивался войной. Конференция, о которой говорил Звонарь, постановила координировать деятельность государств-участников, опираясь на военные структуры Гео-Стимфальского блока. Население планет "дарханской табуретки" - Валентина, Криптон, Дархан, Джаффра-6 - подлежало эвакуации. В первую очередь это касалось, разумеется, Валентины, расположенной в непосредственной близости от рокового входа в Систему - предполагалось, что ее не удастся удержать ни при каком варианте развития событий. Но тут произошло нечто непредвиденное. Неистовые валентинские кланы, оставив на время буйные распри, неожиданно ответили отказом. Люди, гласило официальное заявление, предпочитают умереть с оружием в руках у могил предков, нежели стать народом изгнанников. Кромвелю оставалось только плюнуть и махнуть рукой. Совет Старейшин Валентины обратился к Звонарю с просьбой - быть в годину испытаний с теми, для кого одно его имя стало символом борьбы за свободу и независимость. Или как-то так.
***
- Как там твои ребята? - спросил Холл. Звонарь достал из бумажника фотографию - молодая женщина и двое мальчишек на фоне старинных домов, все трое смеются. Гуго был женат на Хуаните Монтеро, бывшем руководителе кромвелевской группы сенсорной поддержки. Хуанита была на восемнадцать лет моложе Звонаря, и это был самый счастливый брак, о котором когда-либо слышал Холл. - Где это они? - В Галле. Мы ездили этим летом. Хуанита знала, что все уговоры бесполезны и лишь умоляла взять ее на Валентину - как он взял ее в тот, первый раз, когда она пригрозила покончить с собой, если он откажется. Тогда не было детей, возразил Звонарь. Старшему, Губерту, как раз исполнилось тринадцать, Ричарду - десять. Оба рвались ехать с отцом. "Вот что, парни, - сказал им Гуго, - пока моя очередь. С кем останется мама, если убьют всех троих? Когда тиханцы подойдут к Земле, вот тогда вам браться за оружие". Хуанита вынесла во двор все из своих нарядов, что было черного цвета, все платья и туфли, облила бензином и подожгла. Звонарь покачал головой: "Латинская Америка", поцеловал жену, напоследок отвез сыновей в школу и уехал на аэродром. Он вернулся через три года и забрал всю компанию на Валентину, где и камня на камне не осталось. Теперь он там президент и кость в горле у Кромвеля со своим неприсоединением. - Это что, оленина? - спросил Звонарь. - Есть такой старинный рецепт: оленина запекается в тесте, а перед этим ее тушат с яблоками и вроде с лимоном - вот уже забыл. А помнишь, тогда, на лючке жарили? Холл со Звонарем виделись последний раз тут, в Колонии" когда валентинские добровольцы, высланные сюда Кромвелем и принявшие дарханское подданство, оказались во время нефтяной склоки между двух огней и обратились к заступничеству своего бывшего командира. Звонарь бросил дела, прилетел на Территорию, но тупоумные братцы Сарчемелия не придумали ничего лучшего, как использовать его в качестве заложника на переговорах. Слишком поздно они сообразили, что откусили кусок не по горлу. Холл руководил поисками Звонаря на границе Северного Шамплейна. - Послушай, ты ничего не знаешь про Мцхлаури? - спросил Звонарь. - Ты должен помнить его по Колонии. Сказали - работает в Заповеднике, я заезжал - нет его, но где-то, по слухам, в твоих краях. - Ты забыл здешние масштабы. Заповедник от нас - другое государство. Звонарь кивнул. - Я иногда думаю - может, и хорошо, что я их не найду. Не на курорт повезу. А обещать могу только амнистию - тем, кто доживет. Они молча выпили. - Холл, - сказал Звонарь, - Я ведь для тебя сделать ничего не могу. Серебряный уперся как вол. - Ты что же, специально обо мне говорил? - Говорил. Он боится тебя. Он вообще боится всего, что связано со Скифом и Контактом. - Я так полагал, что сижу здесь из-за Овчинникова. - И не без Овчинникова. Я, конечно, не знаю всех ваших дел... впрочем, это бог с ним. Думаешь, Кромвель не знал о заговоре? Знал. Он с таким расчетом и ушел в Окно, чтобы дать Овчинникову развернуться. - Твой Серебряный пошел на такой риск? - А он рисковый старик, вы его плохо знаете. Но ты для него - неизвестность, а неизвестность - всегда угроза. Он ни за что не отделается от мысли, что вы с Овчинниковым - а может быть, и со Скифом - затевали что-то такое, о чем и сказать нельзя. - Ты, кажется, читал мое досье. - Да, читал. - Хорошо, почему же я в таком случае еще жив? - Потому что любое, так скажем, что ли, "белое пятно" - это еще всегда и шанс. И Кромвель не хочет его упустить. Холл молчал, глядя в угол. Звонарь приподнял бутылку. - Будешь еще? Послушай, дурацкий вопрос, но как у тебя с деньгами? Возьми у меня тридцать тысяч, это еще те, комиссионные. Тебе здесь понадобится. Холл посмотрел на него, и Звонарь поднял руку: - Ладно, извини. Хоть ствол-то мой у тебя цел? - Цел. И прекрати меня жалеть. Это я тебя должен жалеть. Они снова замолчали, потом Холл спросил: - Заночуешь? Вон твой авиатор как спит. - Нет, не получится. Надо лететь. У меня ночью в Парме встреча. Вновь наступила тягучая пауза. Холл встал из-за стола и подошел к Звонарю вплотную. - Все это я могу понять, но скажи мне - ты-то зачем лезешь в эту кашу, тебя кто гонит? - Сам не могу объяснить, - Звонарь взял куртку и вышел на середину комнаты. - Знаешь, скребет что-то вот здесь... Да бог с ним. Лен, дружище, подъем, по машинам. Они спустились с крыльца, пожали друг другу руки, мотор вертолета зафыркал, и Звонарь, глядя на Холла, и даже не на него, а куда-то вглубь, словно видел в нем какие-то дальние перспективы, сказал: - Не падай духом. Если мы там провалимся, вам тут все начинать. Сюда они не дойдут. Ну, бывай. Когда еще свидимся. Оставшись один, Холл стоял в оцепенении, свесив руки, и смотрел на дорогу, ведущую от Эдмонтона к пристани, на гору, покрытую лесом, потом повернулся, взошел на порог, взялся за холодную ручку и на некоторое время уставился в дверь, будто зачарованный, затем разжал пальцы, обошел дом и стал смотреть на закат. Солнце садилось в дымку, диск его расплылся, сделался багровым, и на том краю равнины, куда он опускался, ему навстречу тянулись не то туманы из лесов, не то низкие облака. Вдалеке стучала пилорама, на противоположном берегу из трубы сахароварни текла тонкая прозрачная струйка. Нелепое, бесконечное пространство с нелепым названием. Территория. Кесарь потыкался носом в сапоги и улегся рядом. Холл прислушивался к себе, а ему казалось, что он прислушивается к природе, ждет от нее какого-то знака. Но природа ничего не ответила на его вопрос. Холл в сопровождении собаки медленно зашагал к дому.

***
Валентина. Валентина. Все рядом, все сторожит, лишь чуть-чуть отпусти себя, чуть-чуть расслабься - и снова яма, из которой тебя год вытаскивала лучшая в мире психиатрия. Холл провел ладонью по теплым тумблерам автопилота-компьютера. Включено. Но нельзя же вовсе не думать об этом, что же за такое проклятие, от собственного мозга не убежишь и не спрячешься. Ладно... Он прикрыл глаза и сразу же увидел разъезжающиеся под тяжестью породы крепежные секции, над ним - двенадцать километров гранитных толщ, Блайя, семьдесят шестой, что-то сдвинулось в недрах, толчок в шесть баллов, сейчас... Он свернул колонку, а ногой - что там такое? - Господи, ручной тормоз. Черт с вами, все-таки придется. Холл надорвал упаковку и проглотил кисловатую таблетку. Успокойся, сказал он себе. Это кончилось. Этого нет. Ты жив, едешь в прекрасной машине по прекрасной автостраде, впереди приятная работа, отдых, а не работа. Трясет - ну и пусть себе трясет. Соберись. Как тебя учили. Ты не был трусом. Даже там. Ты был знаменитостью. Пока не спятил. Как и все. Нет, давай разберемся. Не все. Звонарь вышел оттуда с ясной головой, старик Кьезе. Интересно, сколько же сейчас Кьезе? В самом начале в разведотделе сектора их было двести сорок два человека, а в семьдесят восьмом, попав как-то в Зиммергласс-Студио, Холл - что-то подтолкнуло - провел радиоперекличку по старому секторному индексу - и отозвался один Кьезе. Вот как было. Три года ждал смерти, все вокруг сменились, все погибли, только он, как заговоренный, зная, что по всем законам следующая очередь - его. Нет, так тоже нельзя. Не все же на Валентине было кошмар и безумие, была там и своя логика. Да, люди сходили с ума от клаустрофобии, но воевали. Надо начать с этого. Как вышло, что они забились в эти норы, и война пошла по вертикали? "Нас загнали в эти пещеры, - подумал он, - вот как мы там очутились". Впрочем, заранее было известно, что так будет. Если на Земле карст - достаточно редкое явление, то на Валентине редкое то место, где его нет, три четверти суши пронизаны ходами и пустотами, как сырная головка; кроме того, есть еще какое-то интрузивно-химическое выветривание, или что-то в этом роде, это тоже как будто карст, только вулканический, разрушаются магматические породы, и под землей остаются обширнейшие полости, простирающиеся на очень большую глубину - такие нижние этажи на тамошнем жаргоне именовались "метро". Пещеры - это одно. Другое - то, что не то пять, не то шесть тысяч лет назад на Валентине существовала цивилизация, которая тоже чрезвычайно активно закапывалась в землю, сооружая тоннельные системы и подземные города. Почему? Неизвестно, но скорее всего, по той же причине, что и в наши дни - слишком близко располагался выход из Системы. От той цивилизации сохранились только циклопические комплексы на разных глубинах, да геометрические орнаменты на стенах. Ее не спасли землекопные ухищрения, как не спасли бы они и Звонаря с его компанией, если бы Кромвель не вошел в Систему и не взял штурмом Тихану-Главную. Но все эти древности здорово пригодились. На поверхности они не продержались и двух недель - после двадцатого января, когда ушли последние войска, и отстоять ничего не удалось. За эти две недели погибло более трех миллионов человек - Звонарю предлагали вывезти детей - он отказал. Пусть будут те, сказал он, кто уцелеет. Зато потом мы сможем рассчитывать на это поколение. Запылали прославленные валентинские леса, спекся в шлаки культурный почвенный слой, пропали города и провинции, и стали сектора. Через месяц, в конце февраля, прекратилась связь - фронты ушли далеко вперед, и три года без малого никому на свете не было известно - что там, на Валентине, да и существует ли она вообще.
Холл закурил. Сигареты кончаются. Впервые он сознательно это допустил до себя и, видимо, дела пошли на поправку, потому что, оказывается, если держать дистанцию, можно думать и о Валентине. А Кантор? Может быть, ему там нехорошо оттого, что его друг не вспоминает о нем? Я сегодня расхрабрился, подумал Холл. Как бы не сорваться. Что же, попробуем подобраться к Герсифу. Все равно придется рано или поздно. Герсиф - это город на плоскогорье севернее Халона, там размещался координационный центр. Нет, тогда еще не размещался. Тогда кончался второй год войны. Шел декабрь семьдесят пятого. Было уже и совсем плохо, было и ничего, потом обстановка до какой-то степени стабилизировалась. Уже сдали Охос, сдали Авейру, полностью был разрушен медицинский центр в Бассете, и врачевание отступило на рубежи многовековых традиций; сгорели три четверти киборгов, которых Звонарь беспощадно гнал в бой, говоря, что лучше учиться на чужих ошибках, и от кибремонтных баз осталась едва ли десятая часть. Бои шли повсюду, но тиханцы быстро и как будто торопливо обживали Валентину - строили свои многоярусные моря, дренажно-регуляционные колонны, даже привезли с Тиханы-Третьей китов. С этими китами мы тоже помучались, подумал Холл, кошмарные твари, дурной сон. Но хуже всех тиханских пакостей давила неизвестность - что там, на той, большой войне. Итак, в декабре Звонарь вызвал его к себе в Зиммергласс-Студио - тоннельный "еж", вырубленный в базальтах - и ткнул пальцем в карту. - Вот примерно здесь, - сказал он. - Герсиф. Кабинет Звонаря находился в одном из "аквариумов", и сквозь зеленое напыление на стенах было видно, как операторы колдуют за вводными пультами карлойд-схем и компьютеров. На Звонаре был все тот же лохматый свитер, но кобура с дедовским кольтом исчезла - в ознаменование отмены запрета на электронное оружие. Кажется, в комнате были еще какие-то люди, но кто именно - Холл не помнил. - За последние две недели, - говорил Гуго, - туда прошли пять караванов, два удалось потрепать, но знаешь, как шли? В обход, вот так, через Кассерос. Это они нас уважают. Слушай, обязательно надо нам узнать, что за чертовщину они там затевают. Холл смотрел на карту, и то, что он видел, ему совсем не нравилось. - Подгони "Миссури" и разнеси все, что там есть. - Подгони... Куда подогнать? Кто там что видел? Да и не с руки нам туда соваться, одноэтажное мелководье, залипнешь - ни по каким чертежам не соберут. Тигр, дружище ты мой дорогой, - теперь Звонарь заговорил почти нежно, - ты у нас авторитет, возьми самых лучших ребят, придумай что хочешь, но расскажи, что там творится. - Опять галерным способом? - спросил Холл. - А по-моему, хватит. - Хорошо. Не так? А как? Я не знаю. Может быть, ты знаешь? - Знаю. Сказать? Зависнув над картой, они с полминуты смотрели друг на друга. Спор был давний. Стратегия, которую повел Звонарь, далеко не у всех вызывала восторг. Холл указал на карту. - Вот здесь что? - Саскатун, старый кольцевик. Дам прикрытие. - На сколько? - На трое суток. - Что мне эти твои трое суток. Сумрачное обаяние, присущее Звонарю, не изменяло ему даже в минуты гнева; в голосе его явственно послышался рваный рык: - Я тебе сейчас кое-что скажу. Здесь, знаешь ли, война. Они, знаешь ли, уже в Боссоме. Туда сегодня ушла Двенадцатая резервная. И я тебе людей с Марса не приведу. Так что имей уважение к нашей горькой жизни и ступай черпани герсифской водички. Чем бы она там ни пахла. За три дня.

У них тогда был четырехдвижковый "Стормер-12-Г", который за две его кабины - переднего и заднего хода - прозвали Тяни-Толкаем. Экипажа было десять человек - я помню каждого, подумал Холл. Нет. Как звали штурмана? Штурмана не помню. Он был невысокого роста, кажется, откуда-то с юга, его им дали только на это задание. А водил Тяни-Толкая Ги Сахена, темный и высохший как щепка, бывший трассовый гонщик, бывший чемпион, ему перевалило за шестьдесят, худобой и шапкой седых волос он походил на Кромвеля и сознательно это подчеркивал, хотя вслух никогда не говорил. Еще он носил зеркальные стрекозиные очки, пальцы у него были длинные, нервные, и второго такого механика не было, наверное, на всем Юго-Западном фронте. Кантор служил в непонятной должности адъютанта, именуемой "подносящий-заряжающий", военные доспехи красили его мало, и он довольно забавно выглядывал из кевларового шлема, словно цыпленок из только что надклюнутого яйца. В их элитном разведывательном подразделении табель о рангах соблюдался весьма условно. Холл на Валентине стал полковником, а замещал его старший сержант Волощук - обладатель вполне гайдамацкой внешности и любитель всевозможных философствований в поучение молодежи. "К чему, например, - вопрошал он, - мы обвешались этими скорчерами, когда, скажем, у лазера - прицельная дальность? Отвечаю. За каким хреном нам его прицельная дальность в этих свиных закутах? А жрет он сколько? То-то. А из этой батарейки я его прижгу за милую душу". Еще у Холла было двое питомцев Звонаря. За свою полную невероятных передряг жизнь Гуго завел дружбу с громадным числом самых фантастических личностей, и значительную их часть ухитрился доставить на Валентину. Среди них попадались немые, хромые, горбатые, какие угодно, и национальность их, как правило, была загадкой; историю каждого Звонарь помнил до мелочей, и практически каждый был ему благодарен за какой-то случай; все верили Звонарю, как оракулу, и все - сколько ни встречал их Холл - неизменно хранили молчание о своем прошлом. Одного из холловской пары звали Георгий - мастер ножа, человек кошачьей гибкости и грации, до бровей заросший совершенно железной бородой. Кто он, откуда, сколько ему лет - Холл так никогда и не узнал. У второго не было даже имени: он называл себя Сто Первый - это заменяло все. Сто Первый был наделен удивительным даром - он говорил на всех известных и неизвестных мировых языках, но фразы складывал вопреки всяким законам, вернее, по законам, ведомым ему одному, составляя слова на первый взгляд без связи и часто против смысла, однако, сколь ни странно, все его при этом прекрасно понимали, и Холл подчас находил в его абракадабре почти поэтическую глубину. Возможно, Сто Первый был непонятым людьми лингвистическим гением. Трое ребят, коренные уроженцы Валентины - они пришли из виноградного края, холмистых равнин Хабалоны - их звали Цара, Сапри и Марушан. Царе и Сапри по семнадцать, Марушану было девятнадцать лет, и по этой причине он посматривал на товарищей свысока. Из Герсифа не вернулись Кантор, Ги и безымянный штурман. Все трое мальчишек погибли через полгода во время бомбардировки в Блайе - на стоянке, возле колонны, там была фабрика, они встретили каких-то знакомых девушек и отпросились у Холла на четверть часа. Тиханцы пробили два вертикальных ствола, взяли колонну в вилку, и те, кто сидел в танках или рядом, остались живы, а от фабрики и боковых ярусов ничего не осталось. Георгий и Сто Первый были убиты в Сифоне. Хотя нет, что произошло со Сто Первым, неизвестно, может быть, он и сумел уйти, сноровка у него была - дай бог всякому, но скорее всего, расстреляли вместе со всеми в верхнем отсеке или завалило кровлей. Холл этого не видел, он был на маршруте, и когда вернулся, застал уже полный разгром. Он бросился вниз, в "метро", нашел Георгия и с ним еще несколько человек. Похоже, они отстреливались и после того, как накрыло главную шахту. Георгий лежал на самом дне, ниже креплений, еще живой, но страшно обожженный, Холл вкатил ему все, что нашлось в аптечке, но было поздно. Георгий умирал в сознании, он видел Холла и что-то сказал - первое слово едва можно было разобрать, что-то похожее на "Лейла", вероятно, это было имя, второе, похоже, фамилия, его произнес отчетливей - Кочарава; кто это был, что за женщина - мать? Жена? Близкий человек, или враг, с которым не успел свести счеты? Теперь уже не узнаешь. Волощук. Какая была его судьба? Провал в памяти. Его не убили. Так что же? Напомнить? - спросила бы Анна. Замолчи, бессмысленная девчонка, тебе этого не понять. Как ты можешь судить? В конце концов, ты умирала, лежа в постели.

***
Ладно, прости меня. Я помню. Знаю, ты обвиняешь меня в его смерти. Это было в подвалах Пахако, в "общежитии", когда я вдруг свихнулся. Нет, конечно, не вдруг. Холла сносило куда-то уже, наверное, полгода. Пахако - это просто последний рубеж. Он был тогда болен - скверная примета, люди не должны болеть на войне, - но выздоравливал, в комнате спали сразу две смены проходчиков, вокруг царила тьма, Холл проснулся и увидел, что стоит один посреди космоса, космос был каменный и медленно распадался, в то же время оставаясь на месте, и все это по его. Холла, вине, и приближаются какие-то существа, чтобы его за это судить и казнить.
Он ушиб одновременно обе руки о выступ приборной панели; ладони стали мокрыми. Холл опустил стекло и впустил в кабину ветер. Будь ты все проклято, ведь никто же не сказал, что он убил его. Почему именно его? Когда на Холла навалились и вывернули из пальцев пистолет, он хорошо запомнил - кто-то зажал, словно медвежий капкан, такие лапищи были только у Волощука, значит, был жив, значит, и остался. А ты узнавал? - спросила бы Анна. Нет, не узнавал. Было страшно. И довольно, тогда подъезжали к Герсифу, все были живы, Тяни-Толкай нырял из коридора в коридор, Великий Ги устало смотрел вперед, а Холл, положив ноги на открытый люк передней кабины, разглядывал карту-схему. Картина выходила невеселая. Герсиф - город там, или поселок, бог весть, но именно к нему вел последний пеленг - находился в центре нагорья, превращенного тиханцами в то одноэтажное мелководье, которое так не нравилось Звонарю. Контролировали уровень в секторе пять регулировочных башен, через которые и предстояло выйти на поверхность - они образовывали почти правильный пятиугольник со стороной ориентировочно в триста километров. Главная неприятность состояла в том, что две северные башни были построены в приподнятой, "сухой" части нагорья, о подходах к ним ничего известно не было, и пятиугольник автоматически превращался в треугольник, а это значило, что срывался накатанный "ход конем" - явиться на свет божий из одной колонны, пройти на "Стормере" над объектом и уйти в другую. Вместо этого получался несуразный крюк, протяженность которого грозила многими осложнениями. Правда, под горами проходил какой-то лабиринт, но три отпущенных дня, да нейтральная зона, да без координатных маяков - это на самый безнадежный случай. Скоро он и наступил. Вечером девятнадцатого Холл и его команда прибыли в Саскатун - заброшенный шахтерский поселок километрах в ста на юго-восток от Герсифа, два кольцевых штрека один над другим. В старину здесь что-то добывали, кажется, сланец - стены в некоторых местах отсвечивали слюдяным блеском. Тут произошло небольшое открытие - не отмеченный ни на каких картах, от Саскатуна на север, то есть в сторону Герсифа, уходил капитально оборудованный тоннель допотопной работы. Холл насторожился, но посчитал, что неожиданности в начале лучше неожиданностей в конце, на разведку отправил Кантора с Георгием, а сам с остальными помчался на Тяни-Толкае по коридорам нижнего эшелона в Чиарру - проверить подходы к ближайшей из башен. Подобрались очень хорошо, аккуратно прорезали окошко, Волощук включил свою электронику, на зеленых экранах засветились и побежали яркие неровные пики. - Антенну чуть вперед, - сказал Волощук. - Что-то они здесь здорово гонят. Удалось поймать все три установки - параметры были вполне стандартными, за исключением того, что работа шла в необычном лихорадочном режиме - разница во времени перепуска составляла меньше двух часов вместо привычных шести-восьми. - Как бы у них и без нас насосы не сгорели, - заметил Холл, - Черт разберет, что это значит. Уходим. В Саскатун они вернулись к утру и застали там размещавшуюся группу прикрытия - передвижной заводик, или табор, как выражался Звонарь; у подобных заведений был характерный опознавательный профиль, и тиханцы, по какому-то изгибу своей логики, их обычно не трогали. Прошло полсуток из трех назначенных. Возвратились Кантор и Георгий. - Ну что там? - спросил Холл. - Дорога, командир, - ответил Георгий. - Ширина восемь, высота шесть, угол наклона пять с половиной. Мы пустили "шмеля" (так назывался разведывательный микрозонд) - еще сорок километров, и поворот к западу на шестьдесят с минутами, дальше до двухсот без изменений. Холл присел, развернул планшет и нанес данные на схему. Тогда он не мог знать, что этот тоннель - часть невероятно длинной "Дуги Колена", идущей по краю всех среднеприморских плоскогорий, но чисто интуитивно сообразил, что эта диковина уводит в сторону и, несмотря на соблазн, лезть туда нет никакого смысла. Он захлопнул запечатанную в желтый пластик карту и оглядел компанию, рассевшуюся полукругом у высокого борта Тяни-Толкая. - Ну, доблестные бойцы Сопротивления, какие будут идеи? Дело дрянь, подумал он тогда. Так скверно давно не бывало. - Штурман, что сводка? - По нашему сектору данных нет. Холл посмотрел на часы. Без вашей сводки все знаю. Через четыре часа с четвертью там, наверху, начнет светать. Туман, парит сильно - и замечательно, тем более что днем их никак не ждут, их там вообще не должны ждать и, может быть, удастся дойти до места и что-то сообщить. Но самое большее через час их засекут. Да какой там к черту час. О том, что начнется после, думать не хотелось. Кто это понимает? Трое юнцов не понимают, они в бой рвутся. Кантор не понимает, Георгий, похоже, законченный фаталист, а вот Ги понимает, он за машину боится. Плевал я на твою машину, Ги, у Звонаря таких полно, он только не дает их никому, и правильно делает - никто не знает, как там будет дальше. - Значит, приказ будет такой, - заговорил Холл. - Кантор, Марушан, Цара, Сапри остаются здесь с рацией, старший - Кантор. Помолчите, вопросы в конце лекции. Остальным - полтора часа на отдых и подготовку снаряжения. В шесть ноль-ноль выходим в Чиарру.

Все завершилось очень быстро. Они вошли в колонну, проскочили первый шлюз, и сейчас же их прекраснейшим образом подожгли. Холл сидел во второй кабине на страховке, видно оттуда было плохо, но он знал, как происходят подобные вещи - золотистый лучик соединил на мгновение щиты внутренних креплений и броню машины, обшивку разворотило, но автомат успел заблокировать линии - Холл переключил тяги и погнал "Стормер" вниз; где-то, похоже, серьезно зацепило, потому что в узком канале шахты Тяни-Толкая швыряло из стороны в сторону, будто танк на обледенелой брусчатке, задний отсек горел, пар от температурного выхлопа со свистом обтекал корпус, видимость упала; Холл крикнул: - Салон, не стрелять! Хорошенькое будет дельце, если чей-нибудь заряд накроет ракету на выходе с палубы - тогда они разлетятся из этой трубы, как ведьмы с шабаша на помеле. Сам он к оружию пока не прикасался, зная, что после залпа в теснотище этой кишки начнется светопреставление, и лишь снова завидев шлюз и ясно уловив момент прохода, Холл утопил в гнезде гашетку первой кассеты. Из шахты они вылетели с ревом и свистом, в облаках пара, словно перекипевший чайник, и только пролетев по коридору километров десять, Холл задвинул сектора газа, отключил блокировку и, отсоединившись от внутренней связи, постучал назад, в "багажное отделение": - Эй, как там, все живы? Они вылезли. Под ногами хлюпала вода, вечная спутница подземелий, Тяни-Толкай на шлемовых экранах был похож на сплющенный сигарный окурок. Передняя кабина выгорела до опорных рам. - Волощук, посмотри связь, - сказал Холл. - Есть связь, - через минуту ответил Волощук. - Так... Пусть ребята отстучат в центр... Штурмана звали, кажется, Сэннет. Сэннет Сазерленд как будто. Или нет? - Значит, так... Подтверждаю усиленную охрану шахты Чиарра сектор Герсиф. Дальше... Механик-водитель Ги Сахена, шестидесяти двух лет, и штурман - Сэннет? Может быть, Спинет? - штурман, имя же, тебе, Господи, ведомо, пали смертью храбрых близ населенного пункта Чиарра двадцатого декабря семьдесят пятого года, защищая свободу и независимость сообщества Валентина. Точка. Полковник Холл. Все. - Обычай согласно исполнить надо бы, - сказал Сто Первый и вопросительно взглянул на Холла. - Вернемся на базу, тогда помянем товарищей наших, - Холл постучал пальцами по теплому металлу. - Волощук, что там, тихо? - Да пока тихо. - Ладно. Полезли. Поедем вкруговую. Они без происшествий добрались до Саскатуна, команда занялась машиной - один двигатель разнесло напрочь, второй тоже что-то захромал, - а Холл в двадцатый раз открыл планшет и уставился на карту. Искать счастья в других шахтах, западнее Чиарры, бесполезно. Раз попробовали, и хватит. Значит, придется идти в лабиринт. С ремонтом у них оставались еще сутки. Разве что попытаться рискнуть без прикрытия, но известно, чем такой риск обычно заканчивается, к тому же это верный способ накликать тиханцев в нейтральную зону - кому потом расхлебывать? Холл подозвал Кантора: - Ты что скажешь, мудрец? - А почему ты не хочешь пойти через лабиринт? - спросил Кантор. - Здесь, наверное, много всяких подходов. Конечно, куда как просто. Пройти под Герсифом. А кто там был? Кто там что видел? - Там глубина километра два, не больше, - сказал Холл. - Мы там читаемся как по книге. И сколько эта экспедиция займет? Сутки? Двое, трое? Но ничего другого придумать было нельзя. Пробурили стену, и кое-как залатанный Тяни-Толкай осторожно двинулся кормой вперед по колдобинам неизвестных шкуродеров. За рычагами сидел Кантор. - Стой, - приказал Холл. - Волощук, ну-ка послушай, что там у них. В эфире бушевала вечная разноголосица. Волощук долго мучал настройку, потом покачал головой: - Куда-то, командир, заехали мы. Вроде РЛС какая-то. Холл тоже угрюмо смотрел на индикационные шкалы. Что это - действительно где-то работает станция, или их морочит одна из шумовух, которые и та и другая стороны сажали во множестве, чтобы сбить противника с толку? Ладно, разберемся. - Трогай, Кантор. Стены подземелий Герсифа были трещиноватые, пористые, часто попадались опускания с большими перепадами, завалы и озера. Они шли уже пять часов, Тяни-Толкай полз по краю сталактитовой "медузы", и Волощук сказал: - Что-то впереди. - Стоп машина, глуши навигацию, - распорядился Холл. - Всем приготовиться. Сержант, бери антенну - и за мной. Они брели по наклонным известковым ребрам метров, наверное, двести, и затем увидели пролом. Тоннель обрывался дырой диаметром метра четыре с лишним, и через нее, в мертвенном свете натриевых ламп, была видна металлическая стена шахты с кабелями и шпангоутами. Подойдя, Холл выглянул - сначала вверх, потом вниз. Наверху - обычная шлюзовая диафрагма, внизу - крепления дренажной перемычки. Он присел, убрал щиток шлема, снял перчатку и потер лицо. - Картина Репина "Приплыли", - едва шевеля губами, прошелестел Волощук. - Без слез не взглянешь. - Незарегистрированная шахта в двух шагах от нейтральной зоны, - ответил Холл, - Мы не армейская разведка, мы дерьмо с начинкой. - Да, маленько обосрались, - согласился Волощук, рассматривая стены, - Свеженькая, а, командир? Ни нароста, ни пятнышка. И бээмпешка наша пройдет. - Пойдем, послушаем. Они вернулись к машине и долго смотрели на шкалы и экраны. Никаких признаков активности не было заметно. - Как будто норма, - сказал Волощук. - Надо же, в открытую перли... Холл покачал головой: - Если какая-нибудь сигнализация сработала, там наверху уже такая музыка играет... Даже в случае удачного прорыва им не оторваться от наземных служб на двух с половиной "хьюзах", уцелевших после Чиарры. Что же, вернуться и доложить, что в секторе ведется загадочное строительство? Это, положим, Звонарь знал и без них. Все молча ждали. - Хорошо, так, - заговорил, наконец, Холл. - Порядок будет такой: подходим к шахте, Кантор - дашь подпитку, я иду первым, дистанция - тридцать метров. Заберешь меня на шлюзе. Остальные - салон не покидать и без команды не стрелять. Подошли, дали поле, и Холл зашагал наверх, к диафрагме, словно поднимаясь внутри исполинского вытянутого объектива. Тяни-Толкай, поворочавшись, тоже вывалился в проем, загородив его на треть, и двинулся вслед за Холлом. С разницей в положенные тридцать метров они подобрались к шлюзу, и Холл, встав на внутреннюю реборду, уже хотел махнуть рукой - прибавить хода, начинаем, кажется, и впрямь подвезло, - но в это время лепестки диафрагмы разъехались, обнажив днище запирающей камеры, и это днище неторопливо поехало вверх. И не было ни воды, ни пара, и не было слышно никакого звука. Потом Холлу казалось, что он очень долго смотрел на этот уплывающий поршень, но на самом деле он практически сразу вырвал свой "юнион франс", тридцатимиллионный вольтовик, и стал стрелять, прижавшись лопатками к покрытию и целя так, чтобы заряды уходили в расширяющуюся щель между стенами и дном камеры. По металлу струились белые молнии, хлынула мерзкая озоновая вонь, пробивающаяся сквозь фильтры шлема; Холл орал во всю глотку: - Кантор, назад, гони вниз, слышишь меня, вниз! Поршень поднялся до верхней границы шлюза и остановился, открыв шлюзовую галерею, идущую кольцом вокруг шахты и, видимо. Холл успел там кого-то задеть, потому что оттуда что-то сорвалось, какой-то черный кусок пролетел мимо него; тиханцы не сразу разобрались в том, что происходит, и это дало тем, на Тяни-Толкае, лишнюю секунду; Холл стрелял, стоя в круге света, и после кратковременной сумятицы на галерее разглядели, что весь кавардак производит один человек с ручным скорчером: Глянцевая облицовка потекла сначала слева от Холла, затем справа, а на третий раз в него попали. Детали минувшей жизни перед ним не вставали, и образ матери тоже не явился, в нем осталось только ощущение того, что огненный меч прорезает его насквозь и рвет пополам, лицо обожгли брызги, и он увидел, как посреди поля зрения расширяется слепое пятно с шевелящимися краями, и это было очень страшно, потому что он знал, что такого не должно быть, а сквозь это пятно он еще видел противоположную стену с арматурой, стена опрокинулась, и шок отключил сознание. Что произошло потом, Холлу рассказали со всеми подробностями. Услышав приказ, Кантор бросил Тяни-Толкая вниз, не прикоснувшись ни к каким огневым пускателям, чем, по всей вероятности, спас всем жизнь; подняв борт, члены экипажа поскакали в пролом как разъяренные кабаны, а Кантор остался в кабине и вдруг снова послал бронетранспортер вверх, к кромке шлюза, где убивали его друга и учителя; все завопили "стой, рехнулся, куда", - справедливо полагая, что с командиром кончено. Кантор втащил на сидение обугленные останки Холла, и снова провалился до уровня горизонтальной пещеры. Видимо, к тому моменту Тяни-Толкай уже вовсю горел. Кантор, уже простреленный в нескольких местах и иссеченный осколками, еще успел выбросить Холла, и тут в изрешеченную кабину угодило прямым попаданием - чудо, что этого не произошло раньше, - цепи замкнуло, и фонарь разорвало как электролампу. Машина рухнула в дренажный отвод, в нее попали еще несколько раз, и сначала рванули батареи, а за ними сдетонировал боекомплект. Все. Кантор Мартиньяк, тридцати четырех лет, пал смертью храбрых в бою близ города Герсиф двадцать первого января семьдесят пятого года, защищая свободу и независимость сообщества Валентина.

***
Холл пришел в себя спустя полторы недели в госпитале Бенавента. Он убедился, что еще жив, что смотрит на мир левым глазом, и его вновь увело в необозримые дали. О том, что у него нет руки, Холл узнал через несколько дней, а еще через две недели к нему пришел Волощук. Координационный центр, куда вела та шахта, взяли весной, и потом как раз оттуда для всей Валентины Звонарь вел репортаж о штурме Тиханы-Главной. Сейчас в помещениях центра правительственная резиденция, а в том дренажном канале на оплавленных обломках Тяни-Толкая растут сталагмиты - известковое надгробие Кантора. - А мы сегодня ночью уходим, - сказал Волощук. - Куда? - наполовину прошипел, наполовину просвистел Холл. - На юг, а там по дислокации. Начальства над нами пока одна дивизия. Холл ухватился за стойку кровати и подтащил себя ближе к Волощуку. - Заберешь меня сегодня отсюда. - Э, нет, командир, тебе лежать надо. - Вот я тебе сейчас покажу "лежать", у калек знаешь, какая силища? Это боевой приказ, и вот еще что, достань мне форму. - Да отсюда не выберешься, здесь медицинский бог - о-го-го. - А мы не будем его беспокоить. Слушай, диспозиция такая. Под нами метр гипса или еще какого-то там дерьма, и ниже - склад. Возьмешь четыре домкрата... В полночь они проходили по нижнему вестибюлю клиники. Холл переставлял ноги не слишком бодро, но все же легче, нежели сам предполагал, и лишь слегка придерживался за плечо Волощука. Светила единственная аварийная лампа, и Холл задержал шаг у высокого вертикального зеркала на выходе. Сначала ему показалось, что на полированном металле грязь или натек, потом понял, что видит собственное лицо - хотя это слово вряд ли подходило, от лица остался один глаз, да на макушке сохранился участок неповрежденной кожи с волосами. "В детстве нас пугали такими чудищами, - подумал он тогда. - Правда, у чудищ было по две руки. Ребята теперь будут бояться на меня смотреть". Но когда Холл появился перед ними, уже тяжело опираясь на руку Волощука, под нависшим потолком, в слепящем свете ремонтных ламп, он понял, что ошибся. Эти мальчишки - а тогда в экипаж добавили еще двоих - не видели его уродства. Они видели героя. Один спросил Холла, на каком фронте он воевал в ту, криптонскую оккупацию, и в его тоне прозвучала потребность найти в командире уж и совершенно законченную легенду; Холл не знал, что отвечать, но, помедлив немного, назвал имя Кергиани и тем не нарушил иллюзии. Потом он сидел в их новом танке - огневом комплексе, названном, будто в насмешку, "Чапараль". Качало, мутило, в наушниках клокотал Звонарь: "На кой мне черт этот твой героизм, куда ты опять лезешь, я тебя двадцать пятого ждал в Студио! Да не хочешь - как хочешь, прах с тобой, дьявол однорукий, примешь разведку в Одиннадцатом, и уж сделай милость, без ухарства там как-нибудь". На Валентине к тому времени воевало великое множество обгоревших, контуженных и прочих разнообразно увечных, и по тем меркам Холлу еще повезло. Мучений он претерпел немало, но техническая мысль посодействовала в решении некоторых его проблем: на двух соединенных ремнях - один захватывал его через ключицы, второй проходил слева под мышкой - на том месте, где должна быть правая рука, ему подвесили шарнирный манипулятор на пирр-шнуре, так что во включенном состоянии конструкция сгибалась под прямым углом; на конце ее приварили швеллерный захват, способный удержать на весу автоцистерну. Получившаяся железная лапа выглядела весьма средневеково, придавая Холлу сходство с капитаном Хуком, но свою функцию выполняла - с ее помощью он мог, по крайней мере, самостоятельно обуться и перезарядить оружие. С оружием тоже выходило непросто. Обычный "клеверный лист" пришлось сменить на неуклюже-коробчатый и длинноствольный "ройал-мартиан" - устрашающую попытку втиснуть пушку в пистолетные габариты: тяжеленная громадина и мощности бестолково-чрезмерной, зато как будто специально предназначенная для тех, кто по милости судьбы вынужден обходиться одной рукой. Все приспособления ему сооружали на ходу, шло отступление весны семьдесят шестого, базы перегоняли на юг, за Сергадо, в места дикие, необжитые, обстановка складывалась неважная и разведчикам приходилось дневать и ночевать на Поверхности. Не слишком твердо еще держась на ногах, Холл вновь водил группы, распоряжался людьми, такими же измотанными, как и он сам, и никого не волновало, что внешность его напоминает жареного гомеровского циклопа и что вместо недостающего глаза у него - красная морщинистая впадина. Слюна... Да, поначалу подтекало здорово. Покапал. Кстати, еще в Сергадо, разложив карту на коленях, он собирался идти через Сифон и рассчитывал быть там к концу недели. А на самом деле прошло - август семьдесят шестого - прошло полгода. Человек предполагает.

Холл потянулся за сигаретами, пошарил тут и там, смял пустую пачку - кончились. Надо же, досада, все-таки забыл купить. Теперь до Варны. Сумерки сгущались, на шоссе загорелись указатели - желтые встречных и красные идущих впереди. Сифон. Последняя различимая веха на его военных дорогах. Потом начались сны. В Сифоне он встретил Сигрид, встретил Палмерстона, оттуда отправился в скитания по брошенным городам - впрочем, об этом он больше знал с чужих слов, изменница-память сохранила лишь неясные обрывки, да смутное ощущение того, что он когда-то вполне уверенно ориентировался в том полуреальном мире. Палмерстона с ним тогда уже не было.
С Палмерстоном связана любопытная история. Уже в Герате, в ту пору, когда главным занятием Холла было раскладывание на каменном полу террасы узоров из шнурков римских сандалий, а майор Абрахамс кормил его с ложечки, ему попалась книга некоего Пантена - "Нулевой эшелон, или подземные мстители Валентины". Идиотизм названия заинтересовал Холла, и он полистал ее. Оказалось вовсе не глупо. Довольно добросовестно, по документальным свидетельствам, Пантен составлял истории валентинских робинзонов, действовавших в разное время оккупации по разным районам в отрыве от основных сил и зачастую творивших чудеса. И вот где-то в середине Холл натолкнулся на примерно следующую удивительную фразу: "Для южных секторов самой, пожалуй, легендарной личностью явился полковник Холл - он же Кривой Левша, он же Палмерстон". Что это значит? Он же ясно помнил: Сифон, восьмой этаж, тусклый коричневый свет, тощая фигура Палмерстона - высокая лысина, сжатые губы, болезненно-сосредоточенный взгляд. Неужели, подумал тогда Холл, я ухитрился подвинуться до раздвоения личности? Не разрешив вопроса, он выпустил книгу из пальцев и задремал в своем гамаке. Позже, без всякого мысленного предисловия. Холл догадался. Проклятая популярность. Он в одиночку воевал на всех традиционно палмерстоновских маршрутах много спустя после его гибели. А кто мог что-то внятное рассказать о Палмерстоне? Могли обитатели Сифона - все они погибли во время того, последнего разгрома. Могла Сигрид - и она похоронена там же. И никто из его разведчиков не дожил до победы. Вот как. Холлу достались чужое имя и чужая слава.
Перескажи Сифон. Перескажи сон. Сейчас ему ясен и понятен окружающий его мир, и там, в Сифоне, он тоже отличал причины от следствий, но эти две ткани реальности невозможно соединить без разрывов и искажений. Болезни своей он тогда не осознавал, она овладевала им скрытно, втайне от него самого, и разум его погружался во мрак подобно тому, как корабль погружается в пучину - вода заполняет один отсек за другим, машины вот-вот встанут, но рулевой еще крутит штурвал, и судно с трудом, но пока слушается руля. Холл тоже еще понимал, о каких своих странных ощущениях и открытиях следует молчать, он по-прежнему трезво оценивал обстановку, руководил группами и полагал, что у него просто все более прогрессирует тот невроз, что начался еще на Территории. В его памяти вдруг опять воскрес Форт-Брэгг, и Холл волновался, сумеет ли сломать кирпич на рамке и страшился встречи с Мак-Говерном; двое мертвецов с Водораздела вновь и вновь обращались к нему, он прыгал с берега Наоми, и снова горели проклятые Баки. На первых порах он кое-как уживался со всем этим; видимо, во время бытия в Сифоне, во время их походов с Палмерстоном ум и безумие уравнялись в своем противоборстве, но дальше, после катастрофы, осенью семьдесят шестого тот невидимый рулевой у него в душе бросил штурвал.
Итак, в августе семьдесят шестого, за полгода до прорыва блокады, они поставили свою изжеванную "Ямаху" в верхнем коробе Сифона - гигантской естественной шахты, некогда заполненной водой. Да, сейчас бы на него разгневался какой-нибудь рецензент - как, мол, интересно, танк может быть изжеванным? Да вот так. Пожевали его, пожевали и выплюнули. А танк хороший, японский, не сломался, двигатели тянут. Ладно, пусть не изжеванный, пусть покореженный. Холл сидел в водительском кресле покореженного танка, разговаривал по рации с 22-м тоннелем и постукивал пальцем по таблице режимов охлаждения. - Барух, безбожный ты хобот, у тебя там два "панцира", и ты торчишь вторые сутки. Мы тут все сидим и ждем твоей проходки, ты это понимаешь? Ты держишь сорок человек. Разъемы заменял? Ты их двенадцать часов заменял? Я размещу людей, и через полтора часа буду у тебя. Все. Он выключил передачу и посмотрел на часы. Было около десяти вечера - для Холла и его людей, ориентирующихся на Поверхность, это имело значение, для большинства населения Валентины - никакого. - Волощук! - позвал Холл. - Ну, дай мне эту твою банку. Наверху, на броне, послышался шорох и что-то вроде хрюканья. - Командир, ты же говорил, что в рот взять не можешь. Волощук по собственным рецептам варил из витаминных концентратов с добавками смоляных горных натеков некое подобие компотов. - Ты знаешь, я решил себя перебороть. Волощук повозился, погремел, и затем к Холлу свесилась рука с высокой цилиндрической банкой. - Волощук. - Ну? - Лягушкой пахнет. - Что, какой лягушкой? - Ну да, болотом. - Болотом? А что же, хоть и болотом, на болоте торф целебный... Волощук внезапно оборвал речь и с присвистом втянул в себя воздух, изображая глубочайшее изумление, и затем произнес, со значительностью растягивая слова: - Полковник, к вам пришли. Холл оставил банку и, ухватившись за поручень, полез наверх - "что за торф целебный, это мох есть целебный, испанский мох..."; лязгнув своей железкой, он поднялся на палубу и замер. Такого еще не бывало. Волощук исчез, а перед танком, на сахарно искрящихся в свете прожекторов наплывах породы, стояла самая настоящая монахиня - традиционный черный наряд, а на голове сооружение, напоминающее дельтаплан, только с кружевами и ослепительной белизны. Она была несомненно молода, но облачение скрадывало возраст; взгляд темных глаз спокоен и строг. - Здравствуйте, - сказала она тоном, исполненным необыкновенного достоинства. - Вы полковник Холл? Холл спрыгнул на землю и подошел. - Да, святая мать, вы угадали, я действительно полковник Холл. Она на мгновение приспустила веки, выразив этим мимолетное неудовольствие холловским обращением. - Меня зовут Сигрид. Здесь я по воле настоятельницы монастыря святой Урсулы в Фирмине, на Изабелле. Ральф Бакстер, директор госпиталя в Самоите, обещал мне прислать с вами вакцину Мозеса для наших больных и раненых. Вы ее привезли? В ответ Холл молчал, наверное, дольше, чем позволяли приличия, потому что в голове у него забродили самые разные мысли, но, справившись с собой, он ответил: - Сударыня, когда мы проходили через Самоит, там шел бой, и все горело. Думаю, что если бы я и встретил Ральфа Бакстера, у нас вряд ли бы нашлось время беседовать о вакцине. Я постараюсь вам помочь, чем смогу. Но, наверное, если вы родом с Изабеллы, вы сами могли прочитать это у меня в мыслях? К Холлу пришло странное ощущение - ему показалось, что за время этого короткого обмена фразами между ними возникло ничем не объяснимое взаимопонимание - такое, какое, по его представлению, могло быть между людьми или знающими друг друга с детства, или прожившими долгую совместную жизнь; Холл мог бы поклясться, что не только ясно чувствует ее, Сигрид, к нему отношение, но и что она прекрасно видит его догадки, однако вида не подает. Получался какой-то интуитивный сговор. Само же отношение совсем неплохое, даже очень: доброжелательность, ирония и еще почему-то - глубоко запрятанная опаска. Удивительно, но она, кажется, трусит - подумал он тогда. - Я действительно родом с Изабеллы, но, похоже, вы плохо знакомы с экстраперцепторами, полковник, - сказала Сигрид все тем же надменным тоном. - Уверяю вас, у меня нет никакой необходимости читать ваши мысли. С тем она повернулась и пошла прочь. Холл проводил ее взглядом, потом повернулся к "Ямахе". - Волощук, где ты там, соедини-ка меня с Центром и сделай вот что - достань контейнер с концентратом и потом спустись к ребятам, взгляни хозяйским глазом. Закончив невеселый, по причине неясности положения, разговор со штабом, Холл повесил шлем на крюк протеза и твердой рукой оторвал контейнер от земли. Подошедший Волощук смотрел на это неизъяснимым взглядом. - Ну что ты выпучился так, словно собрался бриться без зеркала? - ласково спросил Холл. - Да, иду. - Бог в помощь, - пробормотал Волощук. - Восьмой этаж, на углу спросите. Только смотри, командир, она тут большой авторитет, а одичали они здорово, почитай, у всех мозги набекрень. И пока Холл спускался по изрытому настилу, он слышал, как Волощук загудел в шлем: "Барух, что тебе моча стрельнула забиться в этот переходик, главный вверх тормоном стоит от злости..." Шестнадцать этажей, которые наподобие корабельных палуб перегораживали коленчатую нору Сифона, были застроены донельзя беспорядочно, от обоих лифтов давно остались безжизненные скелеты, но жилище Сигрид Холл отыскал без труда - в отличие от большинства оно было отделено от центральной шахты стенкой, доходящей до перекрытия; дверь, однако, отсутствовала. Холл постучал о порог ногой и вошел. Помещение, которое занимала Сигрид, превосходило по размерам все здешние клетушки - практически весь полукруглый сектор, составляющий половину этажа - но большая часть этого пространства оставалась ничем не заполненной, и только в дальнем, левом от входа углу, разместилось само жилье, устроенное, бесспорно, с выдумкой и чувством стиля. В отличие от тех логовищ, где Холл, наскоро приткнув бронетранспортер и пятнадцать гамаков, привык устраивать стол и дом, здесь присутствовало то, что можно было назвать интерьером, хотя вместе с тем как будто не было ничего особенного. Обыкновенная плита - правда, на решетку тяги привешен раструб, сработанный под медь с травленым стебельчатым узором; стол и возле него кресло с высокой спинкой, вещь, показавшаяся Холлу совершенно антикварной, пока он не сообразил, что это поставленный дыбом и преображенный до неузнаваемости ручной гидравлический подъемник; две лампы - над плитой и над столом, их колпаки были сделаны в одной манере с медной воронкой на тяге, и что уж совсем удивительно - настоящая кровать. - приспособление, о котором Холл успел начисто позабыть. Сигрид стояла у плиты, когда он перешагнул порог и поставил на пол свой контейнер. - Еще раз здравствуйте, - сказал Холл. - Я тут кое-что отыскал из старых запасов - концентрат, конечно, вакцины не заменит, но все же лучше, чем ничего. Вид ее нехитрого, но уютного обиталища напомнил Холлу о доме и очаге, и он сам себе вдруг показался диким и неуместным - жуткая одноглазая образина, вместо руки - газовый ключ, комбинезон заштопан паяльником - судный день. Надо было хоть чуть-чуть привести себя в порядок, а ему и в голову не пришло. Сигрид на секунду оторвалась от кастрюль и приветливо кивнула ему: - Садитесь, полковник. Через десять минут я угощу вас супом. Я очень рада, что вы не забыли о наших нуждах. Одного ее взгляда было достаточно, чтобы Холл убедился, что их таинственная общность продолжает существовать, и что его бродяжья наружность чрезмерной роли не играет. Он присел на один из табуретов, не рискнув воспользоваться роскошным креслом, и принялся рассматривать свою собеседницу вблизи. Вероятно, в тот момент он был и усталым, и голодным, но это в памяти не сохранилось. Сигрид была среднего роста, то есть дюймов на пять ниже Холла; чуть удлиненный овал лица, карие глаза с густыми ресницами - кажется, она не пользовалась тушью - нос прямой, но острый кончик его творец всего живущего по неизвестной причине заметно приподнял, и эта деталь подозрительно мало вязалась с той чопорной манерой, в которую Сигрид так увлеченно играла. Волосы ее были целиком убраны под ту громоздкую белую штуку, которую Холл окрестил "абажуром", и это сбивало с толку, мешая более точно определить ее годы. - Полковник, вам правда ничего не известно о судьбе Ральфа Бакстера? - Ничего. Я даже не слышал о нем. - Боюсь, с ним что-то случилось. Как у вас дела и надолго ли вы в наши края? - Это я и сам хотел бы знать. Если завал серьезный, то мы, пожалуй, задержимся дня на два. Послушайте, Сигрид, насколько я понимаю, мы можем перейти на французский. - Не возражаю. После двухминутного молчания Холл сказал: - Дурацкая ситуация. Я много общался с экстрасенсами, но в такой роли первый раз. Боюсь, вы давно догадались, зачем я сюда пришел. - Боюсь, что да, доктор Холл, и для этого вовсе не обязательно быть экстрасенсом. - Вижу, вижу, - проворчал Холл. - Раз дело принимает такой оборот, что же, отведаю вашего супа. Но утешьте меня хоть одним, Сигрид - скажите, что пусть немного, но сочувствуете моему невезению. - Вы хитрите, полковник, и слишком торопитесь судить о том, что такое везение и невезение. Знаете, что это стоит позади вас? - Какой-то ящик. - Это алтарь. Вы находитесь в церкви, доктор Холл, я готова вас выслушать. И двигайтесь к столу. Холл переставил табуретку, в это время кто-то вошел, помнится, старик с котелком в руках, спросил о каком-то рисе, Сигрид ответила; когда они снова остались вдвоем, Холл заговорил так: - Вы знаете, Сигрид, у меня отношения с богом самые нейтральные и, кстати, в данную минуту - особенно. Он обманул мои ожидания. Возможно, это говорит о моем прагматизме, но война невольно делает человека прагматиком. Я охотно верю вот в эту вашу похлебку и в то, что вы мне нравитесь, а все прочее - кто его разберет. Я не кощунствую? Однако, опустив ложку в эту самую похлебку, он сменил тон, хотя Сигрид ничего ему не ответила: - Тем не менее вы правы, у меня есть к вам вопрос. Скажите, ваша Урсула - католическая святая? - Конгрегация Изабеллы, конечно, отличается от земной, но не сомневайтесь, святая Урсула одна и та же - и на Изабелле, и в Риме. Вы католик? - Не знаю. Мой друг, его звали Кантор, вот он был католик, и истинно верующий. Сигрид, я слышал, некоторые сенсы могут связываться с тем миром, с теми, кто там, с душами, если есть какие-то души... Я не успел с ним поговорить, мы вообще как-то отдалились друг от друга... - Вы чувствуете свою вину перед ним? - Вину?.. Да, наверное, вину. Если бы я не привез его сюда... Я допустил, что он поехал со мной. Если бы настоял, чтобы он остался на Территории, он был бы жив. Я как-то не так думал о нем все эти годы, это трудно объяснить... Сигрид слушала его внимательно, но отрешенно, как будто без сочувствия, и даже смотрела куда-то на плиту. - Не обманывайте себя, Хедли Холл, вас смущает совсем не это. Ваша вина в смерти Кантора иная. - Какая же? - Вы опять торопитесь. Ешьте и расскажите мне о себе. Все с самого начала. - Вот уже лет десять я ни от кого не слышал подобной просьбы. Это бобы? Откуда вы их тут взяли... О моей жизни рассказывать особенно нечего. Я родился в Штатах, не знаю, говорит ли вам это что-нибудь... - Я бывала на Земле. - Да. Но жил я там недолго и сразу после смерти отца уехал в Европу - мне было четырнадцать. С матерью мы не ссорились, хотя очень и не дружили никогда, ладить с ней было чем дальше, тем труднее, у нее неудачно складывалось с работой и много чего еще. Вам это действительно интересно? - Да, поверьте, - ответила Сигрид. Она тоже села, положив руки одну на другую. - Что ж, пойдем по вашему плану. На деньги одного чудака она отправила меня в школу-студию Кармино Галанте, во Флоренцию. Языки и прочее, но в основном из нас готовили художников. Кажется, Кармино пытался вырастить собственную художественную элиту, и тогда, между прочим, это не выглядело смешным... Я считался способным - до поры до времени; определял всех мастеров, по эпохам, мы заключали пари... Возможно, тут-то мое призвание и определилось. Знаете, я все время лазил по библиотекам, составлял собственную картотеку - странная такая игра: я раскладывал свои бумажки на кресле, таком старинном, а сам устраивался на подлокотнике с ручкой и большой записной книжкой... Словом, художником я так и не стал, да и никто из моего и последующих выпусков тоже, а когда-то выставлялись все... Многие сегодня занимают посты... Художниками стали другие - над некоторыми мы смеялись, но они не то что превзошли, они остались, если так можно сказать. Холл отодвинул миску и теперь смотрел в лицо Сигрид. - Собственно, вместе с супом мой рассказ кончается. Чудесный, кстати, суп. Я сразу проникся лучшими чувствами к вашему монастырю. Я был искусствоведом, работал у Овчинникова, потом сослан на Территорию, воевал там, теперь, по милости Звонаря, воюю здесь. Вся история. - Ваша мать жива? - Нет. - Вы женаты? - Моя жена умерла от рака. В шестидесятом. - Кто же за вас молится, доктор Холл? - в глазах Сигрид он отчетливо различил страх и еще какую-то завесу, а что за этой завесой - не разобрать. Холл пожал плечами: - Наверное, за меня молился Кантор, но он умер. Теперь некому. А, понимаю, вы ищете причину, почему я раздружился с Христом? Не так уж и раздружился, тут вы ошибаетесь - я жив, а это много значит. В нем, оказывается, что-то подспудно копилось, нарастало, и вот вдруг прорвало. Холл поднялся; комната легонько поплыла, он оперся о стол ладонью. - Знаю, о чем ты спросишь дальше - зачем я поехал сюда, когда там было так хорошо и спокойно. Да еще Кантора потащил. Может быть, теперь бы и не поехал. Нет, все равно бы поехал. Без всякого там долга совести. Там я был заперт в стеклянную банку, Кромвель хотел, чтобы я сгнил среди тамошних игр, а это довольно неприятно - на первый взгляд ты жив, а на самом деле - нет. Поэтому я здесь. В этих дырах я, по крайней мере, снова среди живых. Правда, не сомневаюсь, если я уцелею, меня опять упрячут в какой-нибудь склеп. Давно он так оживленно не говорил по-французски. Сигрид тоже встала и приблизила глаза к его лицу. - Ты нарушил устав, когда пошел впереди танка. Ты командир и не имел права этого делать. - Да, - согласился Холл. Вспышка прошла, он почувствовал ломоту в икрах и сел. - Да, да. Я боюсь смерти точно так же, как и все, но для меня будет во сто крат лучше поставить точку здесь, на Валентине - по крайней мере, я буду хозяином своей судьбы. Я им, похоже, никогда не был. Да, вот теперь я тебя понял. Бог запретил грех самоубийства, а я возжелал, и в результате погиб Кантор. Вы хитрые ребята с вашим богом, но для меня это, пожалуй, чересчур. Я целиком с вами согласен, но давно потерял ключи от шкафа, куда складывают подобные откровения. Спасибо за угощение, я пойду. Он было приподнялся, но Сигрид сказала "Стой" и, взяв его за плечи тонкими, но сильными пальцами, вновь усадила на табурет. Взгляд ее был ясен, и в нем определенно сквозило нечто недоступное для Холла. - Твой Кантор тебя ни в чем не винит. А я дам тебе то, за чем ты пришел. Холл взялся за колено и покачался взад-вперед. - Поворот событий. Как прикажешь понимать тебя? Я не протестую, упаси бог. - Я хочу помочь тебе. Не потому, что тебе тяжело сейчас, а потому что в будущем станет гораздо тяжелее, у тебя не будет иного убежища, кроме веры, а сегодня твоя вера в моих руках. Может быть, я слаба для такой задачи, но Он не прислал сюда никого другого. - Ты хочешь сотворить для меня чудо, как Спаситель? И вернуть заблудшую овцу в стадо? Неужели это единственная причина? Сигрид улыбнулась, и в улыбке ее проскользнуло явное лукавство: - Не хочу выглядеть ханжой. Вдобавок ко всему ты мне нравишься. - Знаешь, когда у меня был нос и оба глаза, я выглядел намного симпатичнее. Она гневно фыркнула: - Я могу видеть тебя таким, каким ты был десять и двадцать лет назад; для тебя, наверное, открытие, что женщины ценят в мужчине не только внешность. Между прочим, ты недооцениваешь собственной известности. Я уже не знаю сколько времени сочиняла наш с тобой разговор в разных вариантах. - Ну и как я тебе в натуральную величину? - Впечатляешь. О, сейчас тебя позовут наверх. Холл кивнул: - Да, я знаю, надо ехать. Жди меня часа через три. Итак, я вдруг снова попадаю в лоно святой католической церкви. Он оглянулся, пробормотал: "Маленький аванс", шагнул вперед, поднырнул под "абажур" и поцеловал Сигрид, ощутив несомненное ответное движение, потом повернулся и вышел.

Каким-то таким представлялся ему теперь тот их первый разговор, хотя на самом деле он был втрое длинней и куда бессвязнее. Холл тогда еще совершенно не понял Сигрид, но некоторые слова засели у него в голове и впоследствии легко вспомнились. Но тогда он просто думал - счастливый случай, как бы не ударить в грязь лицом, и что бы такое придумать, если подобный конфуз произойдет, и как, интересно, обойтись со всеми этими ремнями и оружием. Что ж, он и сейчас скажет - счастливый случай.
Он вернулся к утру. Горела одна лампа - над столом. Сигрид что-то читала, сидя в кресле, на ней был красно-синий спортивный костюм, волосы уложены в широкую, свободно растекающуюся косу. Посланница монастыря в Фирмине была шатенкой, свет лампы отражался в ее прическе размыто и распыленно - значит, подумал Холл, она умудряется содержать голову в чистоте посреди этой каменной ямы, а ведь сюда вряд ли завезли неограниченный запас сухого шампуня. Какая в Сифоне вода, ему тоже уже было известно. Холл поставил на стол все ту же банку с волощукским компотом. - Еще раз добрый вечер. Вот, принес деликатес. Лучше ничего не нашлось. - И чудесно, - ответила она и положила руки ему на плечи. - Как там? - Роют. Послушай, эта дверь никак не закрывается? - Сюда никто не войдет, если только Палмерстон... но его сегодня не будет. Наверное, Холл спросил бы, кто такой Палмерстон, но Сигрид опередила его: - Не говори сейчас ничего. Дай я тебе помогу. - Да я... - Молчи. Сигрид оказалась неожиданно смуглой и похожей на маленькую аккуратную ящерку - или в этом был виноват отсвет медной лампы? "Где ты успела так загореть?" - хотел спросить Холл, но в горле у него встал ком, и он сказал совсем не это: - Господи, да сколько же тебе лет? - Двадцать три. - Двадцать три, - повторил он. - Святые угодники, двадцать три. Матерь божья. Девочка, прости по крайней мере меня и по крайней мере за то, что могу обнять тебя только одной рукой. В последнюю минуту он еще успел прошептать: - Слушай, как-то... мы все-таки в церкви, и ты монахиня?.. Она невнятно ответила: - У меня разрешение... От канониссы Джоан... На этом их беседа утратила членораздельность. Через некоторое время Холл произнес: - Я никогда не был помехой религии. Если выберемся отсюда, выходи за меня, обещаю, скучно не будет. Это правда - то, что ты говорила о Канторе? - Правда. - Ну, а вера? - Что? - Что она мое последнее прибежище. Или убежище. Ты это серьезно? Сигрид кончиком языка прикоснулась к рубцу у него на брови. - Конечно, серьезно. С политикой, я полагаю, ты покончил. - Скорее, она покончила со мной. - Неважно. Женщины тоже не для тебя. - Вот как? - Я не об этом. Ты знаешь такое слово - катакомбы? Твоя душа после всего, что с тобой произошло - как раз катакомбы, и найти тебя там не сможет ни одна женщина. - А ты? - Я тоже. И уже из-за одного этого тебе необходим светильник веры. - Хорошо, а работа? - И работа тоже. Нет любимого дела без духовной опоры. Был ты счастлив, занимаясь своим искусством? Твоя душа была покинута и открыта для демона самоубийства. И тебе придется служить вере, потому что для такого, как ты, верить и не служить невозможно. - Убьют - грош цена моим духовным усилиям. - Это не так. И, кроме того, тебя не убьют, я это чувствую. - Как это? - Я не могу объяснить. Ты как-то больше, чем все здешние случайности, и не исполнил еще своего предназначения, а оно вне этой войны. О собственной судьбе Сигрид ничего не говорила. Может быть, она знала? Но Холл тогда не спросил об этом, он поддался течению, которое его невольно увлекало: - Значит, мое предназначение - воевать за веру? Ты хочешь завербовать меня в псы Господни? Сигрид посмотрела на него широко открытыми глазами, в них встал ужас, и Холл понял, что заглянул дальше, чем следовало. Однако останавливаться он не стал. - Я вижу, у вас на Изабелле какая-то воинствующая церковная организация. "Опус Деи", я угадал? Она даже рванулась в сторону и, вероятно, упала бы с кровати, если бы Холл не удержал ее цепкой бугристой рукой: - Да куда ты? Я не против. Давай, искушай, обращай, совращай, с нами Бог. Или кто захочешь. Сигрид села, пол-лица ее с гривой спутавшихся волос попало в полосу света, и золото фигурного резного крестика блеснуло и тотчас же погасло в устье ложбинки меж грудей. - А что может быть выше служения Церкви Христовой? Все проходит, и народы, и государства, а Храм стоит нерушимо. К чему пришла ваша наука, ваша культура? Чем вы обогатили человека за эти тысячи лет? Зубчатым колесом? Законами Эйнштейна? Никто не ушел дальше Евангелия. Да, в своем влиянии мы пользуемся светскими методами - но это ради Его дела, и самый закоренелый грешник может послужить орудием божьим. - Жаль, не могу устроить овацию, - ответил Холл. - Нет, почему, могу, - и похлопал ее по спине. - Это аплодисменты. Иди сюда. Никто с тобой не спорит. Будем воевать за веру, я согласен. Сигрид вздохнула и уткнулась носом ему в шею. - На тебе есть знак, - прошептала она. - Ты придешь к нам. Наша встреча не случайна. - Да сбудется воля Божья, - ответил Холл. Таких разговоров у них впоследствии было много, но все напоминали этот, хотя и возникали по самым различным поводам. Зерно упало на благодатную почву, щедро сдобренную холловским равнодушием; сложись обстоятельства иначе, он, скорее всего, пошел бы по тем адресам и позвонил по тем номерам, которые называла Сигрид. Не довелось. А в ту ночь, когда Холл, уже снова запакованный в комбинезон и ремни, мирно спал все в той же кровати, группа проходчиков Баруха часам к восьми преодолев, наконец, завал, вышла в наружный коридор Сифона и через пять минут полностью полегла в перестрелке с тиханской тоннельной службой. Вряд ли тридцать шесть разведчиков во главе с Холлом смогли бы сколько-нибудь долго удерживать Сифон, но в тот раз тиханцы из каких-то соображений не пошли на прорыв. Они поступили иначе - обрушили вышележащие слои и незамедлительно провели трехэшелонное армирование. Второй раз за время войны Сифон оказался в блокаде, и второй раз тиханский Координационный центр объявил, что убит Кривой Левша, опознавательный индекс шестьсот сорок шесть. Через полгода они хоронили его уже в третий раз - в Идоставизо, - и с гораздо большими основаниями, а тогда Холл с командой благополучно вернулся в Сифон, убедившись, что с проходчиками все, и выход замурован на совесть. Не дожидаясь связи со штабом, он распорядился срочно расконсервировать все комплекты регенераторов и задействовать локационные станции, прерывая бессмысленное теперь радиомолчание, потом спустился на восьмой этаж. В церкви - сейчас не было сомнений, что это именно церковь - шла служба за упокой душ павших воителей и во дарование спасения; Сигрид священнодействовала, были расставлены скамьи и даже что-то курилось. Ни одного лица не помню, подумал Холл. Совесть, сказала бы Анна. Если бы не вы с Палмерстоном, эти люди, возможно, остались бы живы, продержались бы как-нибудь на синтет-концентратах. Нет, вспомнил одного человека - старуха с квадратной челюстью и глубоко утонувшими в черепе глазами. Она стояла возле дверей.

Палмерстон появился ночью - правда, понятие дня и ночи для Холла и его людей утратило смысл, и они в своем быту присоединились к сорокавосьмичасовому жизненному циклу обитателей Сифона, так что на самом деле трудно сказать, день это был или ночь. Холл проснулся и увидел, что Сигрид не спит, а смотрит перед собой застывшим взглядом. Он мгновенно повернулся, подняв перед собой пистолет. В ногах постели стоял Палмерстон, похожий на злого духа Сифона - длинный, зеркально-лысый, большеголовый, с маниакально-напряженным взглядом исподлобья. Совиные глазищи, окруженные темной сеткой складок, были разнесены настолько широко, что пространство между ними привлекало внимание само по себе. Палмерстон постоянно был погружен в одному ему известную думу, и взгляд его отрешенно фиксировался на любом случайном предмете, однако .бывали редкие моменты, когда в его глазах была видна то ли дымка любопытствующего сострадания, то ли просто отвращение ко всему на свете. Позже Холл заметил, что вид гибнущих тиханцев зажигает в его лице смутный интерес. Может быть, Палмерстону нравился сам процесс убийства? В тот раз в глазах его был приказ. Он не сказал ни слова, но Холл сразу понял, чего тот хочет от него. Палмерстон вообще никогда ничего не говорил, и Холл так и не услышал, какой у него голос; военный союз двух сумасшедших проходил в полном безмолвии. Холл влез в сапоги и сбрую с "ройал-мартианом", и они пошли. Жизнь в Сифоне и так походила на сон, а появление Палмерстона превратило этот сон в бред. Они с Холлом понимали друг друга превосходно, но никакой близости между ними не возникло, ибо никакие внешние события не в силах были нарушить глубокой сосредоточенности Палмерстона на его непостижимом внутреннем мире, а Холл к тому времени уже и сам основательно утратил ощущение реальности, и если бы ему сказали, что он весь свой век бродит по подземельям в компании отказавшегося от дара речи безумца, и ничего другого в мире нет и не было, он бы, наверное, поверил и согласился. Палмерстон ухитрился отыскать в нижних этажах, в провалах "метро" крайне труднопроходимые лазы сквозь трещины, по которым из Сифона можно было выбраться в близлежащие галереи тиханской зоны. Туда они и выходили вдвоем, кружили по заброшенным ходам, добирались порой до поверхности, выжидали - иногда сутками - и стреляли, и взрывали все тиханское, что подставляла ситуация. Приходилось подолгу отлеживаться в разных дырах и завалах, и часто возвращаться поодиночке. Вернувшись, они заходили в любое жилище, хозяева молча выставляли им еду, они так же молча ели, пили и уходили. Холл, как и Палмерстон, понемногу утратил желание разговаривать, и бояться его стали так же, как и Палмерстона - все, даже Сигрид. Задумывались ли они над тем, какую судьбу готовит Сифону их помраченный эгоизм? Почему он не посвятил в это никого из своих людей - хотя бы Волощука? Да и где был Волощук все это время? Кто знает. Мироздание сжалось до пределов маршрута - Сифон, путь по коридорам, серия выстрелов, снова коридоры, и снова Сифон. В тот раз он шел один, без Палмерстона. Возвращался, миновал ручей, по которому надо было идти на четвереньках и по ноздри в воде, потом протиснулся в щель, напоминавшую по форме двугранный угол - из нее уже можно было увидеть свет нижних ярусов. Света не было. Холл переполз через зазубренный край, съехал вниз и высунулся из-под края карниза. Темнота, на экране шлема в инфракрасном изображении рисовалась противоположная стена, а ниже - непонятное цветное месиво. На войне Холл отвык от эмоций, он не охнул и не выругался, а размотал шнур, зацепил карабин за вбитую в скалу скобу и, не спеша переставляя по веревке свой зажим, завис под карнизом, потом зажег фонарь, думая о том, что если наверху засел кто-нибудь не слепой и не глухой, то есть все шансы в пять секунд превратиться в дуршлаг. Пятно света быстро обежало пространство под ногами Холла. Там должен был быть нижний ярус, но его не было, вместо него на примерно двадцати метровой глубине раскинулось нечто похожее на мусорную свалку. Хаос обрушенных креплений, труха, обломки мебели, закопченные останки систем регенерации, развернувшиеся, словно бутоны, газовые баллоны и то, что не увидишь ни на одной свалке - мертвая рука, торчащая из-под фанерных щитов, и дальше - чье-то тело, придавленное трубами в треснувшей облицовке. В Сифон пожаловали тиханцы. Холл спустился, пробрался в нижние штреки и нашел там Георгия и еще несколько человек - тиханцы не смогли выковырнуть их оттуда и сожгли какой-то мерзостью вроде напалма. На обратном пути, у излома одного из перекрытий, Холл увидел кресло Сигрид. Оно лежало на боку, упираясь двумя ножками в камень стены, вся обшивка сгорела. Холл присел рядом, открыл банку с концентратом и, не сводя с кресла глаз, стал есть. Потом разыскал в развалинах несколько батарей для "мартиана" и снова ушел в щель.

Что происходило в последующие месяцы, он мог припомнить с трудом. Если верить автору "Нулевого эшелона", в это время Холл для тиханцев окончательно сделался фигурой легендарной, демоном смерти подземелий, на него даже устраивали именные облавы. Он проходил по местам боев, оставленным базам, и с подзарядкой оружия особых трудностей не испытывал, зато с едой... Какое-то время удавалось кормиться возле одного заброшенного транспорта, но позже тиханцы его заминировали. Пришлось уйти. Что дальше? Дальше... В памяти сохранилось одно странное чувство - он вдруг перестал бояться смерти и, случалось, шел посреди какой-нибудь магистрали во весь рост, паля из "мартиана" со спокойствием лунатика, неизвестно почему полагая, что тиханцы его не убьют, а будут ловить, чтобы использовать для медицинских экспериментов. Таким ли уж это было безумием, думал он теперь. Но, похоже, холловский фатализм и впрямь действовал на врага гипнотически - или Бог хранил, как хранит он детей и пьяниц? Холла подобрал возле Пахако саперный батальон из состава Второго Южного фронта, там Холл неожиданно встретил Волощука и, вероятно, под влиянием этой встречи в голове наступило временное просветление. Волощук спасся так: он дежурил у рации, и когда началась заваруха, здраво рассудил, что ни на каком танке тиханцев в одиночку не остановишь, и успел отогнать "Ямаху" в один из радиальных "пальцев", венцом обрамлявших верхнее колено Сифона. По его словам выходило, что и столп языкознания, Сто Первый, нырнул в какую-то боковушку, но что с ним стало в дальнейшем - неведомо. Ни разу потом Холл о нем не услышал. Подобно многим и многим. Сто Первый сгинул и впоследствии не был найден ни среди живых, ни среди мертвых.
Затем все потекло быстро и сумбурно. Еще некоторое время Холл водил группы на Поверхность, уже в Сухом Секторе, в районе Идоставизо, где тиханцы не тронули природной дикости высокогорных пустошей и не стали устраивать ни двух-, ни трехэтажного, ни еще какого-нибудь моря; там он еще раз был ранен, там ему привиделась Анна, и в январе семьдесят седьмого его свалил вирус одной из тогдашних многочисленных эпидемий. Лежа на койке в Пахако, он прослушал победный репортаж Звонаря о штурме Тиханы, пережил всеобщее, тонущее в усталости ликование, глядя на него из той глубины, в которую погрузился его мозг; вечером температура спала. Холл заснул, и с этого момента потерял способность отличать реальный мир от болезненных иллюзий. В Пахако была квадратная комната с низким потолком, сплошь уставленная лежаками, на них спали, разговаривали во сне и храпели разные люди; стояла духота, поднимались запахи пота, сырости, пластмассы и самодельного спрея - Холл ничего этого не замечал. Над ним начался суд, его обвиняли в гибели Вселенной, он страшился и этой гибели, и собственной вины, плющившей душу словно паровым молотом, но сами невидимые обвинители вызывали у Холла ненависть и отвращение - они сбивали с толку, они были врагами и, следуя за причудливым извивом кошмара, он вытянул из кобуры свой "ройал-мартиан". Неизвестно, во что это обошлось - Холлу никто никогда не говорил, - но его взяли живым, и стерегли, и ухаживали за ним все оставшееся время до прорыва блокады - ведь война не кончилась в тот вечер, хотя финал ее уже был вполне определен.
Координационный центр был захвачен как раз тогда, когда Холл, покинув сожженный Сифон, бродил, как сомнамбула, по тиханским коммуникациям; проникли в Центр через ту самую шахту, в которой погиб Кантор. В руках Звонаря оказался канал прямой связи с Системой и Тиханой-Главной - Гуго с товарищами видел тиханский операционный зал, а тиханцы на своих экранах могли вдосталь налюбоваться на их физиономии. Неизвестно почему, но эту линию не отключили, и до все более тающей и почти уже потерявшей надежду частицы человечества, запертой в недрах Валентины, наконец-то начали доходить вести извне. Обнаружилось, что Бог по-прежнему правит миром, что тиханские полчища остановлены на рубеже Стимфал - Талеж - Изабелла, что Кромвель, Волхонский и Ромодановский организуют, направляют и не собираются падать духом, что героически держатся Леонида и Англия-8. Естественно, о похороненной в дальних вражеских тылах Валентине никакой речи не шло.
Одиннадцатого января семьдесят седьмого года, оставив позади только что занятый Дархан, группа армий Запад-1 под командованием Ромодановского оттеснила тиханцев от входа в Систему и закрепилась в Терминале. Спустя десять часов началась новая эра: в Систему вошел ударный авианосец "Минск", за ним - САБ-3 с авиаполком "Нормандия" на палубах. Тот и другой благополучно выпали в космос в виду Тиханы-Главной, выстроились в боевую сферу и в течение полусуток удерживали Терминал-2. Двенадцатого января в четыре часа десять минут в государственное пространство Тиханского союза началось вторжение кромвелевских армад. Бросив гео-стимфальские фронты на Ромодановского, державный основатель пожаловал на головном фрегате со всеми присными - Волхонским, Брусницыным, Маккензи и прочими, чтобы лично руководить самой грандиозной десантной операцией в своей жизни. Через два дня к Тихане, отрезанной от ее армий, подошли шесть флотов, и Кромвель приказал открыть палубные створы. После недельного штурма Тихана-Главная была занята полностью, и десантники ворвались в помещение Телецентра. Когда Кромвелю сообщили, что на связи Сталбридж, это прозвучало, как дурная шутка. Окруженный запаренными брусницынскими чертоломами. Серебряный Джон прошел по развороченным залам и остановился у экранов, глядя на лицо Звонаря. Оба молчали, потому что не знали, что говорить. - Ну вот, мы здесь, - произнес, наконец, Кромвель. - Теперь только время. Как вы там? - Да спасибо, ничего, - ответил Звонарь. Через месяц после этого разговора Маккензи, прорвав тиханские боевые порядки и заслоны, привел на Валентину первый караван - в него входил флагман Сэйлор-Госпиталя полуторатысячник "Гуппи", чьи палаты и операционные были оснащены по последнему слову медицинской науки. Валентинские раненые начали прибывать в Стимфал.

Интересно, это так только кажется, или вечера здесь действительно с каким-то зеленым оттенком? Так, это что такое? Компьютер включил радио. - Датсун ДС-44811-М? - Да, - отозвался Холл. - Добрый вечер. С вами говорит главная линейная диспетчерская автоинспекции города Варны. Вы предпочитаете английский? - Да, если можно. - Мы рады приветствовать вас в нашей курортной зоне. Просим ответить на несколько вопросов. Конечный пункт вашего путешествия находится в городе, в каком-либо из пригородов, или вы проследуете транзитом? - Мне нужно попасть в аэропорт. - В какой именно? - Снежаны Благойчевой. - Вы намерены сделать остановки на маршруте? - Нет. - Благодарю вас. Ваша машина переводится в автоматический режим следования, время движения - один час семь минут, просим не корректировать маршрут самостоятельно - это осложнит работу наших дорожных служб. В случае любых изменений пожалуйста свяжитесь с нами по своему индексу. По этому же индексу вы можете забронировать билет в кассах аэропорта или номер в гостинице. - Хорошо. Скажите, нельзя устроить мой маршрут так, чтобы я увидел порт, морской порт? - К сожалению, это невозможно. Все коммуникации курортной зоны, кроме экскурсионных, проходят по подземным тоннелям. Вы сможете попасть в порт непосредственно из города. Что вас еще интересует? - Спасибо, все. - Благодарю вас. Приятный женский голос, пусть и принадлежит автомату. Как же он все-таки забыл про сигареты, вот ведь мука. А с портом не было связано никаких воспоминаний, просто он любил портовую атмосферу, необъяснимый кочевой уют, огни на воде... Огни. Когда Холла привезли в Герат, майор Абрахамс - улыбка шириной с радиатор у "понтиака" - посадил его посреди комнаты и говорил: "Это теперь ваш кабинет, профессор, вот письменный стол, вот на этих карточках можете делать свои заметки..." Древние салатовые перфокарты, с одного края пробитые мелкими четырехугольными отверстиями. Холл нехотя взял одну, посмотрел на свет и по непонятной ассоциации вспомнил Прагу, огромный дом, где жила Анна, ночную темень и такую же случайную россыпь освещенных окон, вписанных в невидимую решетку вертикалей и горизонталей. Почти двадцать лет. Если бы сейчас вернуться в тот мир Войти в ту же реку. Все равно, ностальгия - не по месту, а по времени. Вот они, их подземелья. Широта и простор, светильники вереницей летят над головой, и такая же цепочка отражений непрерывно бежит по капоту. Когда-то вот так же он гонял по Стимфалу.
Стимфала семьдесят седьмого, послевоенного года Холлу увидеть не удалось. Привезенный с Валентины, он сражался с призраками - в многомерном пространстве бреда то дрался с ними, то обманывал ложным смирением, а когда становилось совсем невмоготу, звал на помощь Кантора. Тот приходил, садился рядом, и мучители исчезали, но звать его слишком часто было нельзя, и Холл, стиснув зубы, терпел до последнего, и в злобе его недуга бессильно сгорала вся химия, которой его обильно потчевали. Через полгода Холл впервые пришел в себя и обнаружил, что лежит на боку в центре большого ящика, у которого две стены прозрачные, а две - нет. Непрозрачные стены, как и пол, были собраны из мягких глянцевых шестигранников, похожих на соты с медом, и в каждой ячейке отражался он собственной персоной - с двумя руками, двумя глазами и прочими чудесами. Прозрачные стены были устроены по-разному: в одной смонтирован сложного вида шлюз, способный, по-видимому, вдвигаться внутрь ящика, во второй просто просверлены ряды широких дырок, и дальше за этой стеной стоял стол, а у стола сидела темнокожая девушка в голубом бумажном комбинезоне и читала книгу при свете лампы. - Эй, - позвал Холл. Она подняла глаза и посмотрела на него в изумлении. - Где мы? - спросил он. - В Четвертой экспериментальной клинике Военно-медицинской академии, - радостно ответила девушка. - Какой это город? - Стимфал. Мысли у него в голове с трудом проталкивались сквозь вязкие, ничем не населенные пласты. - Я что - в отпуске? - Не знаю... Постарайтесь уснуть. Холл не спросил, кончилась ли война. Он не представлял себе, что война может кончиться. К этому же времени относится такое знаменательное событие, как упоминание Холла в переписке глав союзных держав. Звонарь так писал Кромвелю: "...я прожил три с лишним года рядом с этими термитами, и могу тебе точно сказать, что если мы и нанесли им какой-то моральный ущерб, то лишь благодаря таким людям, как Холл. Всякую твою летающую электронику они воспринимали с легкой душой, но боялись они Холла и таких, как Холл...", и дальше: "...если полное излечение невозможно, мы готовы перевезти его на Валентину и взять на себя все расходы по содержанию. Я знаю, что у тебя есть причины его недолюбливать, так что имей в виду - в случае чего я не поверю никаким доказательствам о естественном летальном исходе и обещаю все неприятности, на которые способны телевидение и пресса". Но вопреки опасениям, Холла лечили со всем тщанием, и можно было подумать, что он попал в когорту тех людей, покалеченных на войне, к которым, как говорили, Кромвель питал необъяснимую слабость. В ответном письме Звонарю Дж. Дж. с долей язвительности напоминал, что полковник Холл является служащим гео-стимфальских вооруженных сил и, согласно контракту, должен восстанавливать здоровье за счет Министерства обороны Стимфала, а не на пожертвования доброхотов сопредельных государств.

Оба послания Холл прочитал в Герате, они находились в досье, которое вручил ему Пол Мэрфи. В Герат Холла отвезли на громадном вислобрюхом "Гэлэкси" - на нем свободно можно было перебросить батальон со всем снаряжением, но в тот рейс, кроме чемоданов Холла и их неподвижно возлежащего в кресле владельца, на борту присутствовали только медицинская сестра с таинственной портативной аппаратурой, да капитан-телохранитель. Сестра, подключив свои хитроумные датчики, сразу же затерялась где-то в закоулках обширного корабельного чрева, а капитан всю дорогу просидел рядом, погруженный в красочно изданные сочинения Дайомы Уинстон, которые сия уважаемая дама сочиняет при помощи компьютерной картотеки. Для медсестры Холл был просто тяжелым полковником из четвертого экспериментального, для охранника - безвестной шишкой из разведки, да и сам Холл не имел ни малейшего представления о том, кто и что он теперь, а маховик той машины, что в конечном счете привела его сюда, в Варну, уже вертелся вовсю. Герат, если посмотреть на карту, занимает почти центральное положение в той пирамиде, вершины которой образуют Стимфал, Изабелла, Дархан и Терминал Системы; однако этот центр, пожалуй, самое глухое место в районе, поскольку не лежит на пути ни у каких трасс - кроме самой крепости, там нет ни баз, ни поселений, и, находясь вблизи наиболее оживленных магистралей, Герат лишь изредка и нерегулярно посещается военными транспортами. Командует малочисленным гератским гарнизоном майор Абрахамс - олимпийской внешности негр с непередаваемой по изяществу расстроенной грацией в движениях. Мало того, что походка у него такова, что, кажется, он постоянно спускается по незримой крутой лестнице, вдобавок еще при каждом шаге он как-то еще успевает пошевеливать стопой, словно отмечая ритм ему одному слышимой мелодии. Он один приехал встретить Холла на космодром, блеснул клавиатурой своей необыкновенной улыбки, сказал: - Профессор, вы приехали очень удачно, зима - лучшее время года на Герате. Так, несколько неожиданно. Холл вновь стал профессором. Волоча по ракушечнику подошвы спортивных туфель, он добрел до машины. Стояла жара, Абрахамс положил чемоданы на заднее сидение, и понеслись. Лес, да горы, да каменные стены, заросшие белым мхом. Кажется, что до того, как приехал Мэрфи с папкой текстов, отпечатанных на желтенькой салливановской бумаге, в Герате вообще ничего не происходило. Холла, впавшего в вечную цепенящую дрему, в солнечную погоду выносили в шезлонге в сад, а если шел дождь - на террасу, укутав пледом. Плед и шезлонг, равно как и весь Холл, находились в ведении Готлиба - киборга, подаренного Абрахамсом в первый день по приезде. От крепости в Герате была только крепостная стена, отграничивающая неизвестно по каким критериям выбранный участок лесистого нагорья, и центральное здание с той самой террасой и двумя колоннадами, заставлявшими предположить, что здешний архитектор читал в детстве что-то из римской истории с картинками. В остальном это был обычный гарнизон с казармой, кухней и прочим; строения теснились на небольшом пятачке, и обширное пространство до контрольной зоны, проложенной по внутреннему периметру стен, предоставлялось местной и привозной растительности. В этом парке Абрахамс вел свои идиллические эксперименты с орхидеями, а гарнизонные обитатели - двадцать пять человек, считая и Холла - кормили белок всякой всячиной, которую таскали из столовой; белки забирались на Холлов шезлонг и брали угощение из рук. Как-то одну из белок - всем им придумали имена - сожрала какая-то зверюга, вроде куницы; Абрахамс провел следствие, объявил тревогу, поднял в воздух роботов лазерного наведения и на двух бронетранспортерах помчался в джунгли. Переполох вышел не хуже настоящих учений. Кроме Готлиба, который его поил и кормил, в распоряжение Холла была отдана библиотека, где они с Готлибом и жили - большая комната позади террасы, отделенная от нее коридором, выходящим на обе стороны колоннады. "Здесь вы будете находиться под неусыпным медицинским надзором", - заверил Абрахамс. - Карлойда, - подсказал Холл из кресла. Первый раз он что-то разглядел под непроницаемой броней абрахамсовской улыбки - улыбка эта остановилась, как часы, и на ней явственно проступило клеймо инструкции. Валентина одарила Холла некоторыми способностями: во-первых, феноменальным слухом, а во-вторых - странного рода осязанием, которое в непредсказуемые моменты могло на десяток метров отрываться от кончиков пальцев и погружаться вглубь камня или бетона. - Вон там, в стене, - Холл вяло оторвал руку от нагретого резного дерева, - проходит бронированный кабель, а карлойд стоит у вас в подвале, прямо под нами. Улыбка Абрахамса вновь ожила, и он в театральном смущении поднял руки. Похоже, Холл нравился ему и помимо тех жестких указаний, которые были даны свыше. Карлойд-обслуживание потому до сих пор и не вытеснило компьютеры, что, несмотря на достижения технического прогресса, обходилось в деньги откровенно немереные; все карлойды были включены в единую сеть, и это значило, что обработанные данные о здоровье Холла уходили не куда-то, а прямо в Стимфал, в какое-то весьма платежеспособное учреждение, по воле которого Абрахамс, очевидно, и вел свою двусмысленную роль-игру, известную со времен хана Кончака и лорда Толбота - одновременно и тюремщика, и гостеприимного хозяина. В обстановку холловского жилища, занимавшего чуть меньше четверти библиотеки, входил еще и солидный шкаф, поставленный у входной двери. Отворив его нетвердой рукой, Холл обнаружил целый гардероб: спортивный костюм и кроссовки разных видов, камуфляжный комбинезон, куртки, рубашки, майки, серая тройка с набором галстуков и, наконец, парадный полковничий мундир с ремнями, аксельбантами и серебряными львами корпуса экстренного развертывания. К добротной шкуре привинчены все его ордена плюс еще один Солнечный Крест и золотая Рыцарская Перчатка - за ведение боя при тяжелом ранении. Холл посмотрел на это тусклым взглядом и прикрыл шкаф. Сама библиотека, в черных стеллажах среди белых стен - в облике комнаты было что-то испанско-минималистское - тоже преподнесла Холлу сюрприз. Тут господствовала история и технология живописи, техника реставрации - его прежняя и теперь целиком позабытая специальность - от Витрувия и Нектария до Истлейка и Лазарева; была даже первая "Ерминия" в переводе на французский, и что уж и вовсе забавно - собрание статей самого Холла, с тремя монографиями, довольно изящно изданное, с иллюстрациями, схемами грунтовых сечений и лазерными сетками. Холл подержал эти книги в руках с недоумением и грустью. Былое виделось ему словно сквозь толстое и пыльное стекло, он не помнил большинства своих исследований и, встречая на их страницах собственное давнее хитроумие и полемический сарказм, испытывал смутное раздражение и тоску. Абрахамс, неизвестно с какого времени сделавшийся поклонником старинной живописи, регулярно одолевал Холла новыми изданиями и периодикой по искусствоведению, неутомимо расспрашивал с подлинным энтузиазмом дилетанта и уверял, что только работа может содействовать окончательному выздоровлению. "Тишина, спокойствие - таких условий вам, профессор, нигде не найти. Вы можете отсюда связаться с любым хранилищем, любым музеем, с лабораторией в Стимфале, заказать анализ или синтезат, телетайп круглые сутки в вашем распоряжении. Только не забудьте, что для открытого канала вы - полковник Боуэн, мы все на Герате Боуэны - майор, капрал, рядовой..." Но Холл не внимал увещеваниям. Им по-прежнему владела не то чтобы слабость, но некая душевная разомкнутость и сонное безразличие. Он читал, но с трудом, и смысл прочитанного воспринимался сознанием замедленно и отстранение; чаще всего, лежа в шезлонге на террасе, он бесконечно изучал ход трещин и бледно-розового орнамента на полу, или в саду разглядывал устройство травинок - сочленение листьев, черешков, узлов стеблей; смотрел на белок, но даже они утомляли его. В это время Холла заинтересовала жизнь собственного организма и все естественные отправления; с любопытством он прислушивался к перистальтике кишечника и различным органным токам. В таком полулетаргическом состоянии он провел три, четыре, семь месяцев. В начале весны семьдесят восьмого года, когда Герат пропал в затяжных дождях, а утренняя свежесть все никак не могла расстаться с заморозками, как-то в сумерки Холл дремал в правой колоннаде с журналом на коленях, надвинув на глаза козырек кепки. Его потревожил то ли ветер, занесший под крышу холодные брызги, то ли какое-то внутреннее брожение - он поднял голову, наткнулся рукой на журнал и почти машинально приказал: - Готлиб, света. Киборг поставил рядом торшер, включил и снова растворился в полутьме. Холл взглянул на название - "Арт энд сайнс". Странно. Неужели Абрахамс все это читает? Холл открыл на середине. Знакомое лицо. Ботье. Когда-то такой же молодой нахал, как и Холл. Что-то он там расчистил, какую-то Византию на доске, "...при толщине многослойного грунта более 700 мкм..." Так. "...несомненно указывает на Паленсийскую школу иконописи..." Забавно, "...что подтверждается наличием штриховки короткими перекрывающимися мазками (см. фото) краской на основе свинцовых белил при полной сохранности зеленого подмалевка". Помнится, он вскоре улегся спать и проснулся в непривычную для себя рань, часов около шести. Дождя не было, на двери и потолке лежал неясный квадрат света от окна; Холл опустил руку и прикоснулся к прохладному паркету; было тихо. Он поднялся, натянул олимпийку, направился было к выходу, вернулся, открыл шкаф - петли хрипло взвыли - взял с верхней полки фуражку - целое архитектурное сооружение со шнурами, адамовой головой и бронзовыми листьями - и вышел на колоннаду. Небо было чистым, меж построек еще висели редеющие пряди тумана, и холод мгновенно пробрался под тонкую шерстяную ткань; Холл в задумчивости остановился, снял сандалии и зашлепал по мокрому мрамору босиком. Внизу, в телетайпном зале, в кресле у пульта спал дежурный, аппаратура тоненько пела, подтверждая боевую готовность. Вид Холла - в фуражке, но без сапог - был, вероятно, настолько необычен, что парень проснулся и оторопело уставился на загадочного профессора-полковника. Полковник сел, пошевелил костлявыми пальцами ног, снял с подошвы прилипший палый лист и сказал: - Дай-ка мне Центральную. Центральная явилась после тридцатисекундной паузы - на экране Холл увидел точно такого же радиста в зеленой рубашке и погонах, как и рядом с собой. - Я могу дать телеграмму по адресу? - Слушаю вас, сэр. - Значит, так. Гелиос, Гея, четыреста шестнадцать ноль двадцать восемь, Брюссель, Академия изящных искусств, доктору Гийому Ботье. Уважаемый доктор. Прочитав вашу статью в "Арт энд Сайнс", хочу задать вам два вопроса. Первый - давно ли Италия и Византия стали одним и тем же? И второй - не проглядели ли вы в своей Паленсии синьяковский грунт? С глубоким удивлением полковник Боуэн. - Кодовую расшифровку давать? - спросил стимфальский радист. - Нет, не нужно, пусть так и остается. Наверху, в колоннаде, стоял Абрахамс и смотрел на холловские сандалии. - Майор, - обратился к нему Холл, - от лица политзаключенных крепости предлагаю вам захватить власть и основать в Герате демократическую республику. Абрахамс засиял, как свежеотчеканенная монета. - С восторгом присоединяюсь, профессор. С чего начнем? - Я полагаю, что с завтрака.

Ботье прислал в ответ сразу два письма. Первое свидетельствовало о том, что в докторе не угас еще молодой задор и романтическое стремление исправить мир. "Уважаемый полковник, - писал он, - Судя по индексу, вы работаете в стимфальской военной администрации. Я благодарен Вам за внимание к моим скромным исследованиям, и от души желаю успехов на профессиональном поприще". Второе послание звучало иначе. "Дорогой коллега. Прошу простить мне некоторую запальчивость моего предыдущего письма. К сожалению, я не сразу понял смысл Вашей ссылки на Синьяка. Вы оказались совершенно правы - икона, безусловно, принадлежит кисти автора южно-итальянской школы..." Заканчивал Ботье так: "...нигде не встречал Ваших работ ранее и желал бы познакомиться с ними..." Вскоре после этих двух писем и приехал Мэрфи. Был он невысокого роста, плотный, в синем, с иголочки, костюме, аккуратный и подтянутый, похожий на новенький перочинный нож - только что сложенный и упакованный. Весь его вид дышал бодростью и оптимизмом. - Здравствуйте, доктор, - сказал он, протягивая Холлу маленькую крепкую ладонь; в другой руке он держал хромово-рельсовый "атташе". - Пол Мэрфи. Абрахамс вам говорил обо мне. Они прошли в библиотеку. Дом в это время как будто вымер - Абрахамс убрал куда-то весь персонал и исчез сам. Холл предоставил гостю стул, единственный предмет из мебели в комнате - кроме стола и кровати, - на котором можно было сидеть. - Даже не знаю, с чего начать, - заговорил Мэрфи. - Давайте знаете как сделаем: я вам представлюсь еще раз, покончим с бумажками и больше к ним возвращаться не будем. Я в таком же чине, как и вы, и являюсь начальником специального отдела Четвертого десантного управления и, таким образом, вашим формальным начальством, хотя почти на десять лет моложе вас. Я приехал бы намного раньше, но медицина не пускала. Говорил Мэрфи в чрезвычайно доброжелательной, даже доверительной манере, нарочито иронизируя над собственными словами, но под этой иронией ощущалась несокрушимая твердь уверенности и достоинства. - Я думаю, сейчас нет смысла заводить разговор о справедливости. - Да, не стоит, - согласился Холл. - Практически все, кто читал ваше дело, считали, что вы пострадали незаслуженно, это и мое мнение. Но что толку, если я сейчас, через восемнадцать с лишним лет, стану извиняться за кого-то и за что-то. Также, я полагаю, вряд ли мне стоит распространяться на тему, какой вы герой, - Мэрфи внимательно смотрел на Холла. - Думаю, мои восторги вам ничего не прибавят и не убавят. Он сделал паузу. - Как бы то ни было, вот здесь у меня в портфеле постановление о вашей полной реабилитации, о компенсационных выплатах, указы о награждениях и так далее. Понимаю, что это неважно звучит, но вы свободный, уважаемый и весьма обеспеченный человек, доктор Холл. Кроме того, замечу, что мнения в верхах за последнее время очень сильно изменились. Тут Холлу стало противно. Еще немного, и красавец запоет серенаду. - Вот этого не надо, - попросил он. Мэрфи кивнул. - Разумеется, я приехал не за тем, чтобы обсуждать наши с вами политические взгляды. У меня к вам есть конкретное предложение, работа, и сразу хочу сказать, что и руководство, и непосредственно мой отдел крайне заинтересованы в том, чтобы вы согласились. Но сначала вот что. Вы имеете полное право сказать "нет". Без всяких опасений. Вы сможете жить и работать где захотите, у вас очень приличная пенсия - и от нашего министерства, и от Сталбриджа, и вас никто ни в чем не упрекнет. - Ладно, рассказывайте. - Нет, полковник, вы уж простите мне мою назойливость, но я хочу, чтобы вы стопроцентно осознали - никакого давления на ваш выбор не оказывается. Сволочь, беззлобно подумал Холл. - Я осознал, говорите. - Итак, если вы согласитесь, вам надо будет ехать к Аналогам, по ту сторону Окна, к вашим старым знакомым в Институт Контакта. Там сейчас появилось много новых людей, но вас хорошо помнят - например. Скиф. Сейчас идут переговоры о создании смешанной гео-институтской группы по изучению одной штуковины. Вам предлагается место руководителя этой группы. Мэрфи щелкнул замками "дипломата", достал жемчужно-серую папку и открыл. - Вот фотография. Узнаете? - Что-то знакомое. А, да. Это панно в вестибюле ИК. - Абсолютно верно. Аппликатурное панно работы Рассохина, сорок на двенадцать метров. У меня с собой выжимка из всех существующих материалов, но вкратце история звучит так: с недавних пор обнаружилось, что панно - мы называем его просто Картина - обладает некоторыми свойствами Окна, то есть в этом месте возможен переход из пространства ИК в наше. Люди Скифа утверждают, что переход можно произвести лишь при помощи Картины. Мистика, правда? - Ваша Картина висит в ИК чуть не сто лет. - Семьдесят пять. Кстати, с датами тут масса неясностей, и авторство Рассохина вызывает на сегодняшний день серьезные сомнения, да и много еще чего - вы здесь прочитаете. Картина столько лет была на виду, что на нее никто не обращал внимания. Загвоздка в том, что пока ни наша, ни их физика и химия никакого ответа не дали, и теперь встает задача разобраться с изображением. Что же там, в конце концов, нарисовано, и какую роль играет? Этим вам и предстоит заняться, доктор Холл. - Дурацкий вопрос - почему я? Думал он в тот момент совсем о другом. Окно, бесконтрольная зона, что за черт, они что же, меня отпускают? Аналоги, Институт, у них там тоже была своя война, и сколько-то лет назад - свой Кромвель. Возможно, там и доныне живет и здравствует Холл номер два. Вполне вероятно, но откуда такой поворот? Мэрфи в ответ засмеялся: - А почему мы? Вы идеально подходите для этого задания. Вы специалист по Контакту, специалист по живописи и атрибуции, у вас непревзойденный талант к нестандартным решениям в сложной обстановке. Кроме того, буду откровенен, мы рассчитываем на старые связи - ваш авторитет как первого директора Комиссии по Контактам по-прежнему высок, а наши отношения с Аналогами складываются сейчас отнюдь не безоблачно. Администрация Института уже дважды блокировала Окно, и маршал, например, отменил свой ежегодный визит в Институт - кстати, если все пройдет по плану, жить вы будете в его апартаментах, в бывшем доме Скифа. Так что сейчас для нас особенно важен такой человек, как вы. - Понятно, почетная ссылка. - Доктор, мы же с вами договорились. Вы вправе отказаться в любой момент. Не стану скрывать, что по той же программе, что и вы, проходят подготовку еще два дублера. Мы обязаны свести риск к минимуму. - А все же, почему у командования такая любовь к искусствоведению? Мэрфи, кажется, ожидал подобного хода беседы. - Интерес действительно большой. Есть подозрение, что Картина - или зона Картины, как хотите - открывает проход не только в наше пространство, но и в какие-то пространства еще. Возможно, это чепуха. Но вы знаете формулу - если в нашем доме запахло серой... Он отодвинул "дипломат" и положил руки на стол. Ногти у Мэрфи были подстрижены предельно коротко. - Доктор Холл, не знаю, стоит ли говорить, насколько велика может оказаться ответственность - моя и ваша. Вы вправе ненавидеть режим, Кромвеля, меня, наконец, как представителя той машины, которая сломала вам жизнь, но невозможно взваливать вину за наши грехи на все человечество. Представьте на минуту, что такая вероятность реальна - чем черт не шутит, в ИК все бывает, - выход в смежные пространства по сути дела на Земле, в сорока минутах езды от Окна! Он помолчал. - Не будем закрывать глаза и на аспект менее приятный. До сих пор наше общение с Аналогами было зарегулировано Окном: хотим - пускаем, не хотим - не пускаем. Теперь же на нашей, так сказать, границе появился участок никак не контролируемый. Это не значит, что мы не доверяем ИК или их Совету и опасаемся какой-то экспансии, они наши союзники, существуют договора и прочее, но вы не хуже меня знаете, что их руководство стабильностью взглядов не отличается и тенденции там самые противоречивые. Мэрфи, похоже, собирался сказать еще что-то, но остановился, словно не желая навязывать Холлу чужое мнение. - Вы заранее получаете полную индульгенцию за все, что сочтете нужным сделать для того, чтобы Земля в результате ваших исследований приобрела максимум возможного. - Хотелось бы взглянуть на эту самую Землю, - заметил Холл. - Разумеется, у вас будет возможность навестить места, которые пожелаете, но на подготовку у нас мало времени - переговоры со Скифом на самом ходу, а медики сулят вам еще долгую реабилитацию. Мэрфи снова открыл папку. - Я оставляю вам материалы. Эта штука изготовлена из кристаллического силликола и устроена так, что открыть ее могут только двое - вы и я, замок реагирует на дактилоскопический рисунок моей и вашей руки. Нежелательно, чтобы еще кто-то, кроме вас, видел ее открытой, включая, разумеется, и Абрахамса - проследите за этим хотя бы из альтруистических соображений. Здесь документы по четырем темам: ваше собственное досье - думаю, будет небезынтересно почитать - в тех пунктах, где у меня возникли какие-то вопросы, отмечено красным - я прошу вас написать вот так же, по цифрам. Второе - данные по Картине, так сказать, история изучения. Далее - компиляция из различных отчетов и докладов по нашим теперешним отношениям с ИК. Вы увидите, что Институт сегодня несколько отличается от того, каким он был в шестидесятом году. Четвертое - личное дело Генриха Мэйсона, это ваш напарник, второй человек от отдела, который едет в Институт. - А кто остальные? - Все. Землю и Стимфал будете представлять вы двое. От ИК тоже утвердили пока двоих, но, по-видимому, их будет больше, сейчас этот вопрос вентилируется. Генрих Мэйсон - очень интересный человек, психологическая совместимость у вас высокая, и он просто занимательный собеседник. Он кадровый разведчик, бывший глава нашей резидентуры на Дархане. - Вы не посылаете никого из сенсов? - Нет. Вам придется рассчитывать только на свой здравый смысл, ну и на чутье. - Почему? Мэрфи чуть приметно шевельнул плечом. - Вы же знали Гвен Стюарт. В общем-то с тех времен все наши попытки сотрудничества в области экстраперцепции заканчивались плачевно. А потом, тащить экстрасенса в ведомство Скифа - да Господь с вами. Это же смешно. Опять врет, сразу подумал Холл, прокол, дорогой коллега Мэрфи, хотя и врешь ты виртуозно, в миллиметре от истины. Возможно, институтские сверхи могли сломать любого из земных сенсов, или даже с Изабеллы, но никогда ничего подобного не происходило и произойти не могло, в ИК бытуют совсем другие методики. Просто есть некая причина оставить их у Аналогов без сенсорной поддержки. И еще одно ясно почувствовал Холл в тот момент - Мэрфи и рядом не стоял с тем, кто придумывал всю эту комбинацию вокруг Картины; он явно толковый профессионал, но он исполнитель, а изобретатель, похоже, устроился гораздо дальше, чем все их штабы и управления.

Как ни опускай эти сидения, голова все равно оказывается на весу. Холл до предела задвинул фиксатор подголовника, потом взглянул на часы. Двадцать пятнадцать. Еще полчаса езды. Если вся эта история не сплошная хитроумная подстава, и его перед входом в аэропорт не засунут, например, под грузовик, то данные по Картине не придуманы. Тогда похоже на правду и то, что Мэрфи и его людям и в самом деле понадобился он. Холл. Вот только зачем. Для чего с одного края света на другой надо тащить сомнительного полубольного, которого всю жизнь подозревали в семи смертных грехах, чтобы в никому не подвластной области дать ему в руки то, что с точки зрения Кромвеля - явное оружие? С Аналогами ни телефонной, ни радиосвязи нет, там разве что до Окна добежать - твори что хочешь. Контактер-искусствовед? Мэрфи сам признал, что это не довод. Таких не выезжая из Стимфала можно отыскать две дюжины. Старые связи? Слишком старые, дружище Пол, ты что-то напутал, не та фирма ИК, чтобы человеку из кромвелевской разведки там помогли какие-то связи; что же до Скифа, то его, как следует из переписки, в Институте не будет больше года. И все же Мэрфи, не скупясь на расходы, вез именно его. Зачем? Затем, думал Холл, что идет какая-то игра, и в этой игре предвидится ситуация, в которой необходима его, Холла, реакция, кем-то наперед высчитанное решение. Ему явственно отводится роль проходной пешки. И не случайно же Четвертое управление, брусницынские бритые затылки. Что же до свободы выбора, о которой так много толковал Мэрфи, то здесь сомнений никаких: в случае отказа у бравого начальника отдела Холлу уже заготовлен гроб, флаг и бархатная подушка для орденов. А также холостые заряды для салюта. Нет, думал Холл, следя за тем, как мимо проносятся оранжевые ответвления аварийных стоянок, дело не в этом. Дело в таинственной, но очевидной нестыковке. По договору им предлагается тихий, спокойный мониторинг, неспешные рутинные исследования - не торопитесь, ребята, подходите к делу вдумчиво. А его вытащили с Герата на половине срока, и на посещение Земли дали не месяц, не две недели, а три дня, и то со скрежетом зубовным. Гонка. Вот в чем загадка, и разгадка тут может быть только одна - надвигаются события, и события серьезные, не вписанные ни в какие графики, ни на Земле, ни в ИК не ожидаемые, даже Мэрфи, судя по всему, не в курсе, а в курсе лишь один человек. И у этого человека есть какие-то причины очень спешить. Он один-единственный знает то, чего не знает никто, и только он может решить судьбу государственного преступника такого масштаба, как Хедли Холл. Находится этот человек в Стимфале, и зовут его Дж. Дж. Кромвель.
Да, как сказал самый знаменитый персонаж Дюма, если вспомнили обо мне, значит, дело совсем плохо. Но я иду на это, думал Холл. Почему? Первая причина простая - убежать не дадут. Не зря они едва ли не год держали его над карлойдом - теперь у них есть электронная модель поведения Холла и прогноз его поступков на все случаи жизни. Кстати, это важнейший момент во всей будущей истории, как бы все ни обернулось - Кромвель прекрасно понимает, что имеет дело не с дураком, и что Холл приложит все усилия, чтобы разгадать замысел верховного главнокомандующего. Стало быть, благодаря карлойду, маршал уверен, что Холлу и в голову не придет заглянуть в тот уголок, где спрятан ключ от тайны - нет у него в голове нужной извилины. А если мятежный полковник и догадается, то слишком поздно. Что же, надо исхитриться думать быстро и нестандартно. Интересно, как это. Сбежать. Хорошо, пусть даже он и обманет все эти амперметры. Куда бежать? Что делать? Звонить по тем номерам, что дала Сигрид? Это значит попросту сменить хозяев. Не лучше ли мириться со знакомым злом. Пробраться к Звонарю? Нереально, но даже если и выйдет - он окажет Валентине медвежью услугу, у них с Кромвелем отношения и так перпендикулярные, Гуго только дипломатического конфликта недоставало; тот же Мэрфи состряпает утечку стратегической информации, и пошло-поехало.
Впрочем, возможно, он рано волнуется; возможно, весь этот сценарий - блеф, дымовая завеса, и суета вокруг Картины нужна лишь для того, чтобы отвлечь чье-то внимание от другой, куда более серьезной операции, которую будет проводить бог знает кто бог знает где. Скажем, хитрюга Кромвель просто жертвует ферзем. Но тут Холл с сомнением покачал головой. Ох, что-то не верится. Это не стиль маршала, да и для военной хитрости слишком уж сильным жаром веет от всех этих гипотез и переговоров. Не жди и не надейся, Хедли Холл, не видать тебе ни легкой жизни, ни легкой смерти. К нему приставили цепного пса. Кадровый разведчик. Убивать его сразу нельзя - глупо надеяться, что на этот случай Мэрфи не предусмотрел снайпера в кустах, но главное - не стоит упускать возможности разговорить парня. Этот вариант, разумеется, тоже учтен, бедолагу наверняка накачивали и зомбировали, а все же какая-то зацепка может и мелькнуть.

Нет, опять не то. Ты снова лжешь, сказала бы Анна. Перед тобой истина, тот самый жизненный итог, которого ты так боялся, и вот сейчас снова боишься посмотреть ему в глаза. Нет, не боюсь. Мне не страшно, мне грустно. Глупый жизненный итог, ты права как всегда - я в очередной раз согласился, еду на очередное идиотское задание, и даже не испытываю к Кромвелю особенной неприязни. Где мои попранные убеждения, где взгляды, от которых отступился? Ничего этого нет. Сорок девять лет, две войны - все впустую, ничто не вывело ни на какой путь. Люди защищали независимость, религию, демократию, черта в ступе, их жизнь и смерть от этого были куда интересней. Я не защищал ни идей, ни верований, но все же убедился - действительно, человеку взгляды нужны. Редко, но все-таки нужны. Как в старой притче про оружие или драгоценность, которые годами могут лежать в столе, но однажды... Однажды. Потом я устал. Усталость у меня осела, как соль на костях. Жизнь, правда, устроена так, что скидки на это не дает. Забавно, конечно, что я даже лишен возможности вступить в сделку с совестью, но кое-чем порадовать тебя я еще могу. В ИК сидит народ отнюдь не глупее, чем в Стимфале, и самая гениальная электроника не в состоянии предусмотреть всего. Так что не торопись меня осуждать, может статься, мы и станцуем с Дж. Дж. такую кадриль, на какую он вовсе не рассчитывает. Черти, что ли, из этой Картины посыплются? Знаю, что сказали бы сейчас и Кантор, и Сигрид, и, наверное, Палмерстон - мы спокойны. Из всех нас ты был самым способным, самым везучим, самым образованным. Заваруха, похоже, намечается серьезная, но если кто и справится, то это ты. Чепуха, подумал Холл. Вы не поняли. Это просто везение, проклятое везение, и ничего больше, я остался жив, а вы умерли, вот и вся моя заслуга. Об этом и речь, ответили бы они. Мы мертвы, мы тлен, мы пепел, развеянный по ветру, ржавые наросты на железе, но ты-то жив. Ты дожил, ты помнишь, ты должен. Что я должен? Почему? Наверное, узнаю когда-нибудь. Попробую. Машина выскочила из широкого зева тоннеля в желтую кадмиевую ночь, на стоянку перед длинным светящимся зданием аэропорта. Здесь стояло не меньше сотни автомобилей. Холл миновал шлагбаум, и мерцающая белая разметка вывела "датсун" к свободному месту. Компьютер выключил двигатель. Приехали.
Вот тут как будто ничего не изменилось. Тот же "Скевенджер" на постаменте, те же растянутые по горизонтали буквы названия над козырьком вестибюля, крохотный старинный вокзальчик у правого крыла. Прощай, машинка, хорошо поездили. "Волнуюсь, - подумал он. - Что такое? Просто до конца не верится". Слава богу, есть какое-то кафе снаружи. Он купил сигарет - поди ж ты, "Ронхилл" - закурил и, еще раз пройдя через стоянку, вошел в аэропорт. Четыре минуты до срока, но плевать, в конце концов, он пока на своей территории. История повторилась в мелочах - к нему сейчас же приблизился элегантный юноша, взял чемодан и повел знакомым путем в служебные помещения, где за невидимой миру броней и бетоном все то же Четвертое управление стерегло вход в Окно. Они прошли сначала по одному коридору, затем по другому - Холл знал, что в это время автоматика удостоверяет его личность, анализирует физическое состояние и невесть еще что - и через минуту вошли в просторную комнату без окон с неизменными прозрачными перегородками - ее, за открывающийся отсюда обзор на все залы аэропорта, именовали "перископной". По ней рассеяно бродили и сидели несколько человек спортивного вида - судя по всему, киборги высших порядков. Парень в дымчатых очках, с атлетическим торсом, обтянутым белой майкой, с горбатой рукоятью "береты-92" под мышкой, спрыгнул со стола и направился навстречу гостю. На Холла повеяло духом неиссякаемой энергии. - Майк Олфилд. Рад вас приветствовать, доктор. Как там снаружи? Мы здесь как папа римский - ни входа, ни выхода. Нормально добрались? - Да. - Прекрасно. Последняя сводка такая: группа готова, Скиф еще не вернулся, он оставил вам письмо в дирекции. Вызов аварийной бригады - по вашему личному коду, почтальон раз в сутки, детали вам расскажет Мэйсон. Разрешите взглянуть на вашу писанину. Ага. Визу я оставлю у себя, она вам больше ни к чему. Вы готовы отправиться прямо сейчас? - Да. - Чудесно. В таком случае - счастливого пути. - Какое там сейчас время года? - Время года? Осень, двенадцатое сентября, двадцать три сорок. С чемоданом в руке он миновал еще два коридора и наконец очутился в том, главном. В отличие от многих Холла при переходе не мутило, голова не кружилась, и вообще Окно не вызывало в нем никаких ощущений. По красным плиткам он прошел положенные десять и шестьдесят семь сотых метра и остановился перед черным провалом. Сквозь стеклянные стены павильона смотрела ночь, вдалеке несколько фонарей освещали полотно шоссе и ветви сосен над ним. - Опускайте чемодан, доктор Холл. Внизу, прямо перед Холлом, темнел силуэт фигуры человека. Дурацкая конструкция, он совсем забыл, что на выходе пол устроен едва ли не на метр ниже обреза Окна. Холл соскочил вниз, потом составил чемодан. Даже при этом скудном освещении было видно, что Мэйсон выглядит старше своих пятидесяти восьми и мало похож на фотографию в личном деле. Несмотря на средний рост, он казался крупным мужчиной, с годами отяжелевшим; глаза у него прятались под припухшими веками, руки были короткими, с широкими кистями. Надо было сказать: "Здравствуйте, Генрих", но Холл молчал, и Мэйсон тоже молчал и со спокойным любопытством смотрел на Холла. Оставив чемодан стоять, где стоял. Холл пересек павильон, толкнул дверь, вышел на порог и с силой вдохнул. Пахло осенью, пахло смолой, хвоей и морем. За деревьями, через дорогу, горели огни и доносилось буханье музыки. Мэйсон невозмутимо ожидал сзади. - Что там? - спросил Холл. - Вечер клуба автолюбителей "Балтик", - отозвался Мэйсон. - Зал арендован, но бар открыт. Группа готова сейчас собраться в Институте, вон наша машина. Холл засунул руки в карманы и, приняв любимую позу, покачался взад-вперед. "Ну и ну, - подумал он, - мурашки по всей шкуре, даже по ногам". - Вот что, Генрих, - сказал он. - Поезжайте в Институт и соберите группу. Я жду вас вон там, в баре. Подлинная история Дюны ............................5 В направлении Окна ......... 235

podl_ist

Оглавление

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Закладка в соц.сетях

Представление

Литература

Периодика

Чтиво

Изучение

podl_ist

Оглавление

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Закладка в соц.сетях